Просто смотри

Через несколько дней Фейт было уже не интересно, сколько осталось в ней хорошего, чтобы выжить в Азкабане. В какой момент дементоры напитаются ее эмоциями и оставят ее, наконец, в покое. — Всего четыре дня, а ты уже сдалась, Адамс, — хрипло смеялся над ней Люциус, глядя как она сидит в углу камеры, обхватив колени руками. Он говорил «всего четыре дня», но для Фейт страдания не заканчивались уже года два точно. Сначала плен у Пожирателей смерти, потом Империус, теперь это. Сколько еще она могла выдержать? Стоило ли ей вообще пытаться это выдержать? Ради чего? В коридорах послышались мерные тяжелые шаги, но Фейт не обращала на них внимания. Раздавали еду и газеты. Услышав лязг металла об прутья в своей камеры, Фейт подошла. Глянув на свое лицо в «Пророке», — фотограф запечатлел момент, когда ее выводили из зала суда мракоборцы, — она безразлично взяла свою тарелку и принялась медленно есть. — Гляди-ка, — Люциус был куда веселее ее. — Ты теперь знаменитость. Он откашлялся и завел: — «Сообщница Снейпа арестована. Сердечные дела довели Адамс до Азкабана», — он хохотнул. — Прочитать тебе? — Нет, — глухо ответила Фейт. Люциус продолжил про себя. Фейт все равно слышала в его мыслях все, о чем он читал. Хотя в заголовке Рита написала «сообщница», в каждой строчке сквозили намеки на то, что Фейт — просто глупенькая потаскушка последователей Волан-де-Морта. Она запихивала в себя очередное холодное месиво, борясь с тошнотой. — Скитер пишет, что ты должна была знать о планах Снейпа убить Дамблдора, — издевательски сказал Малфой через некоторое время. — О чем еще поговорить после секса, как не об убийствах умалишенных стариков, правда? Фейт молчала. Послышался шелест страниц. Наконец-то Люциус покончил с той статьей. — А вот еще, слушай, — он расхохотался. — Тут есть статья, называется «Как получить любого мужчину, если вы не легилимент». Кажется, это снова камень в твой огород, Адамс. Фейт быстро заглотила остатки еды. — Если бы у твоего сынка были яйца, меня бы здесь не было, — она схватилась за прутья руками и с ненавистью выплюнула в коридор: — Вы только языками чесать умеете о том, какие вы родовитые. Не сомневайся, сейчас твой же хозяин об твоего выродка ноги вытирает. — Ну погоди, тварь, — прошипел Люциус, отшвыривая газету. — Окажемся на свободе, и я от тебя живого места не оставлю. — Эй, вы там! — послышалось откуда-то издалека, вдоль по коридору. — Захлопните рты, не то… Голос был хриплый, и Фейт была уверена, что это заключенный. — Не то что? Ты так же как и мы, сидишь в этом вонючем вольере! Так что пошел ты! Фейт не знала, откуда в ней находились все эти мерзкие слова. Она хотела только одного: выйти отсюда. Хотела, чтобы все это прекратилось. И готова была бы признаться в чем угодно, если бы не понимала, что именно этого Скримджер и добивался. Что хорошо получалось у Министерства, так это взрастить в ней ненависть к нему. Пару раз Фейт даже задумывалась, какими бы способами она могла убить кого-нибудь из охраны или затащить к себе в клетку, чтобы он страдал вместе с ней. А страдала она каждый день. Каждый день их навещали дементоры, к Фейт в камеру вообще заплывали обычно по двое-трое. Единственное, что испытывала Фейт через пару недель, кроме истощения и опустошения, было удивление — откуда монстры все еще находят в ней что-то хорошее, чем они могли бы полакомиться. — Сколько я уже тут? — спросила она однажды у Люциуса. Он уже давно остыл после их первой стычки. — Июль заканчивается, — бросил он. Скримджер сказал «пару месяцев». Неужели ей придется провести здесь еще как минимум столько же времени? Еще месяц жить в сырой каменной клетке, есть холодное мерзкое месиво, кормить дементоров и слушать насмешки Малфоя. Фейт впервые беззвучно заплакала, растирая грязным рукавом слезы — единственное, что могло ее согреть. То ли дни полетели быстрее, то ли дементоры никак не могли наесться ее душой: Фейт начало казаться, что они приходят не раз в день, а даже чаще. Сириус как-то рассказывал, что некоторые заключенные предпочитают умереть от голода, чем терпеть эту нескончаемую муку, но Фейт надеялась, что сможет перетерпеть еще хотя бы один месяц. Однако после последнего прихода дементоров, Фейт уже не была так уверена. Ей без конца лезли в голову мысли о Северусе и его словах. «Всякий раз, когда тебе причиняют боль, часть меня умирает безвозвратно». В таком случае он должен был уже скончаться. Но его не было, он не приходил, не пытался ее спасти. Все, что он говорил, было ложью. Она до красноты растерла глаза. Остановить слезы было невозможно, Фейт не хотела плакать, но плакала, наверное, даже во сне. Спать она пыталась постоянно. Пару раз даже пыталась засыпать перед приходом дементоров, но ее всегда выбивало из сна. Они были безжалостны и беспощадны, им было все равно, кто ты — убийца или несправедливо осужденный бедняга — они пили из всех одинаково. Ну, может быть, из Фейт чуть больше. — Не сочти за эгоизм, — сказала она однажды Люциусу. — Но хорошо, что ты здесь. Если бы не ты, я бы уже свихнулась. Они нечасто разговаривали, но Фейт постоянно слышала его мысли, и они спасали ее от одиночества — давали ощущение поддержки в том смысле, что она не единственная, кто вынужден страдать и не может ничего с этим сделать. К тому же, иногда ей казалось, что Люциус специально обдумывает сюжеты из своего прошлого, будто рассказывает ей какую-то историю. А она ее молча слушала. Он ответил не сразу. — Прежней ты отсюда не выйдешь. Фейт и так это знала. — Забудь его, — помолчав, произнес он. — Пока ты носишь в себе то, что ты называешь любовью, они не перестанут приходить к тебе толпами. Эти его слова, сказанные спокойно и ровно, напомнили Фейт, что у нее все еще есть сердце — оно колыхнулось, отзываясь на своеобразную, но все же заботу. Но Фейт не могла просто взять и перестать любить Северуса. Выдрать его из своей груди, смять все воспоминания и выкинуть — не могла. Ей было мало ощущения тоски, которое навевали нападения дементоров. Когда они оставляли ее лежать на полу клетки, она добивала себя мыслями о том, чего не вернуть. Себя — точно. Фейт впервые открыла в себе такую злобу — холодную и бессильную. Безразличие к несправедливости. Почти смирение. Но все это — между визитами дементоров. Кто-то мог подумать, что к ним можно привыкнуть рано или поздно, но правда была иной. Каждый раз, когда к лодыжкам подбирался морозный воздух, горло сдавливало от непреодолимого животного ужаса. Пленники стонали. Кто-то кричал. Фейт обычно впадала в молчаливый ступор: дыхание ее перехватывало настолько, что она даже на крик не находила сил. Потом дементоры уходили, оставляя после себя разбитую тишину в коридоре. Другие заключенные были далеко от Фейт и Люциуса, однако порой их бывало слышно. Но не в такие минуты. Дальше кто-то пытался спокойно жить — как Люциус. Он, кажется, до сих пор не верил, что ему приходится терпеть заключение и учился, как будет себя вести, когда окажется на воле — по-прежнему высокомерно и чопорно. Кто-то разговаривал сам с собой или выкрикивал несвязные вещи. Один раз Фейт и Люциус слышали, как кто-то всю ночь ревел, долбясь об прутья клетки, а утром они узнали, что тот пленник расковырял себе вены ногтем. Его тело левитировали мимо них по коридору. Эта новость подняла внутри Фейт самую мощную за все дни волну истерики. — Когда это закончится… — завыла она, в который раз пытаясь выплакаться так, чтобы уж больше слезы не шли. Люциус вдруг поворочался внутри своей клетки, подошел к прутьям и сказал необычайно самоуверенным голосом: — О, с минуты на минуту. Фейт не придала значения его словам. Она убедилась, что в Азкабане не так уж сложно сойти с ума. И теперь сидела в углу, опустив голову и съежившись — в этой позе она проводила большее количество времени. Она не видела, как по коридорам пролетела стая дементоров. Не обращала внимание на крики где-то внизу, а потом и на их этаже. Шаги. Люциус что-то громко заговорил. — А, подожди, я не за тобой, — послышался знакомый голос. Фейт оставалась сидеть неподвижно, но теперь задержала дыхание. — Антонин, — прошипел Люциус. — Где цветочек? — голос двинулся дальше по коридору. — Здесь, — сказал Малфой нетерпеливо. Шаги начали возвращаться. Фейт по-прежнему не поднимала головы, когда они остановились напротив клетки. — Вот так и сиди, — буркнул Долохов, а потом запустил невербальное Бомбардо. Фейт оглушил хлопок взрыва. Пыль и несколько мелких осколков попали ей на голову, которую она от испуга втянула в плечи. — Антонин! — взмолился Люциус, когда тот шагнул в камеру Фейт. — Мать твою, Адамс, — выговорил Долохов, стоило ей поднять на него выцветшие изумленные глаза. — Ты же здесь всего ничего проторчала. Он опустился на корточки, и теперь их лица оказались на одном уровне. Фейт до боли уперлась спиной в холодный и сырой угол. — Ее жрали раза в три больше, — мрачно заметил Малфой. Долохов, прищурившись, оглядел ее бледное заостренное лицо, сбившиеся волосы, посиневшие пальцы, обхватившие колени. — Видишь, как порой не выгодно иметь душу, Адамс? — протянул он. Фейт уставилась в его темные глаза. Мозг соображал плохо, но какие-то чужие мысли вертелись у нее в голове. Она приоткрыла рот. Нет, не может быть. Оглядела его еще раз, и взгляд ее стал нервным, быстрым, снующим. Почти безумным. Жадным. Долохов терпеливо наблюдал за ее реакцией, пока его рот плавно изгибался в ухмылке. — Ты… заберешь меня? — потрескавшимися губами выговорила она. Он снова посмотрел на ее руки. Усмехнулся. Он был весел и свеж и казался Фейт моложе ее самой, хотя был даже старше Северуса. — Заберу. Ее губы задрожали, сухие глаза и растертые до ссадин веки снова защипало от слез. То ли она была рада, что покинет Азкабан, то ли ужасалась тому, что снова окажется у Пожирателей. Долохов выпрямился. — Поднимайся. Фейт с трудом разогнула колени, вставая. — Мне нужны мои вещи, — тихо сказала она, понемногу осознавая, что происходит. Пожиратели смерти снова сбегали из Азкабана. И ее заодно собирались прихватить. Но, как бы там ни было, она не могла уйти без кольца. Долохов только кивнул, ожидая ее в коридоре. — И его, — Фейт указала на Люциуса. — Выпусти. Тот посмотрел на нее, поджав губы. — О, за него не беспокойся, — глядя на ее застывшее лицо, Долохов хмыкнул. — Сейчас придет охрана и всех отпустят. Тебя я просто хотел впечатлить. Фейт обернулась на Малфоя: тот отчего-то был напуган не меньше нее самой. — Пойдем, золотце. Долохов положил широкую ладонь на ее локоть, лишь слегка сцепив пальцы, и повел Фейт вниз, туда, куда месяц назад ее привели мракоборцы. Она затравленно оглядывалась: дементоры теперь парили под потолком, охрана, запуганная сторонниками Лорда, угрюмо распахивала камеры, из которых хохоча вываливались Пожиратели смерти. Оказавшись в том самом, «приветственном» кабинете, Долохов подошел с стеллажу и начал рыскать в содержимом его ящиков. Фейт тихо и неподвижно стояла на месте. Она могла бы убежать и трансгрессировать, но у нее было не так уж много сил, к тому же она не могла принуждать, а за дверью множились освободившиеся Пожиратели. Наконец, Долохов извлек какой-то пакет, сам порылся в его содержимом, достал палочку Фейт, попутно прихватив ей ее лиф. — Не большеват? — скептично спросил он, бросая ей вещи. Палочку он оставил себе. Фейт раскрыла сверток и первым делом надела кольцо. Потом взглянула на белье, о котором он говорил, и вдруг усмехнулась. Глаза ее остались холодными и застывшими. — Теперь, наверное, да. — А это что? — Долохов заметил что-то еще под ее руками на столе и взял бумагу. Хохотнул. — Штраф за ненадлежащее поведение в суде? Адамс, а ты, я смотрю, бунтарка. Фейт только отстраненно улыбнулась, не поднимая глаз и расправляя кардиган. Мужчина задержал на ней взгляд. Смял пергамент и выкинул его через плечо. Она накинула кардиган прямо на тюремную одежду, остальное — черные рубаху и брюки, в которых была на похоронах Дамблдора, — прижала к груди. Долохов подошел, крепко схватил ее и трансгрессировал. Фейт ожидала увидеть дом Реддлов или, на худой конец, Хогвартс, однако они оказались в месте, где она никогда не была. Они стояли у высоких кованых ворот и ждали чего-то. За воротами виднелась длинная гравийная дорожка, которая вела к огромному особняку. — Где мы? — шепнула Фейт, не дождавшись никаких слов или действий от Долохова. — Погоди, сейчас хозяин объявится, — весело сказал тот. Фейт подумала, что прямо сейчас появится Волан-де-Морт, и даже боялась обернуться, когда услышала позади себя хлопок трансгрессии. — А мы к тебе в гости, — протянул Долохов. — Чувствуйте себя как дома, — мрачно сказал Люциус. Все втроем они направились по дорожке. Долохов чуть впереди, Люциус был вынужден плестись сзади. Через минуту позади раздались еще хлопки трансгрессии. Фейт поняла, что это дом Малфоев, и теперь из него сделали штаб-квартиру Пожирателей смерти. Долохов почти втолкнул ее внутрь сквозь открытые высокие двери с ручками в виде змей. Все убранство в особняке говорило о величии, пускай и о былом. Лепнина, дорогие ковры, дубовая мебель… и гнетущий полумрак, закравшийся сюда вместе с приходом Волан-де-Морта. Самого его не было, но, видимо, ожидали с минуты на минуту. Долохов провел Фейт мимо Пожирателей, свободных и только что освободившихся, и повел ее на второй этаж. Там слонялись другие, дожидаясь начала собрания. Большинство из них Фейт не знала. Но старалась не осматриваться, чтобы не натолкнуться взглядом на одного особенно знакомого. Снейп уже заметил ее. Невозможно было не заметить ее белеющее лицо в серой бесформенной одежде Азкабана на фоне черных фигур Пожирателей. Однако она мало походила на ту Фейт, которую он знал: игривую, нежную, с всегда чуть извиняющимся взглядом голубых глаз. Теперь ее глаза серели, как и тюремная роба, за показательно прямым безэмоциональным взглядом скрывался страх. — Что ж, теперь у тебя много больше общего с нами, Адамс. Снейп вздрогнул: он засмотрелся на Фейт и не заметил, как к ней подплыла Беллатриса. Фейт промолчала, глядя ведьме в глаза. Та покосилась на ее руку — она опиралась ей на Долохова, и обратилась к нему. — Ты узнал у нее про мальчишку? Тот не успел ответить, Фейт издевательски усмехнулась. — Дементоры ведь только и делают, что судачат целыми днями о Гарри Поттере, — она подалась вперед. — Гениально, Белла. Ведьма замахнулась и хлестнула ее заклинанием, как кинжалом. Фейт проследила взглядом за капелькой крови, сорвавшейся со скулы на пол. — Ты осмелела. Или отупела, раз не боишься умереть, начав дерзить в доме, где полно Пожирателей смерти, — заявила Беллатриса. — Трудно бояться смерти, после того как начинаешь молить о ней, — проговорила Фейт, снова усмехаясь. Ее усмешка была сухой и грязной. — Бедная милая Фейт, — Беллатриса подошла к ней ближе, почти упираясь носом в ее лицо. Показательно надула губы. — Просидела в тюрьме целый месяц. — Я бы свой год на этот месяц не променял, — буркнул вошедший Люциус, уже переодетый в приличную одежду. Он слегка прихрамывал. — И почему же? Беллатриса изобразила искреннее удивление и своим вопросом привлекла Корбана Яксли — статного взрослого Пожирателя, который, заложив руки за прямую спину, подошел к ним. Он внимательно посмотрел на Фейт. — Любовь, дружба… всякие счастливые воспоминания, — иронично протянул он. — Многим из этого можешь похвастаться ты, Беллатриса? Не удовлетворив любопытства Лестрейндж, он продолжил: — Большинство дементоров потому и приняли сторону Темного Лорда, что он предложил им что посочнее, чем зачерствевшие души преступников. Все замолчали, и внимание большинства оказалось приковано к Фейт и ее собеседникам. — Выглядишь сконфуженным, Снейп, — громко сказал Яксли. — Рад, что тебе удалось избежать такой участи? Некоторые Пожиратели ехидно оскалились. Снейп постарался сохранить нейтральный вид, готовясь к тому, что Фейт взглянет на него после того, как Яксли обозначил его присутствие. Но она будто не услышала. Обернулась к Долохову. — Могу я помыться? Тот сделал приторное лицо. В сочетании с его густой щетиной и вихрами черных волос выглядело это скорее жутковато, чем дружелюбно. — Конечно, золотце, — мягко прошептал ей он, а потом обернулся. — Эй, Хвост! Проводи ее. Петтигрю недовольно заворчал, но подошел. — Я тебе не слуга… Долохов тут же изменился в лице. Его исказила ярость. — Делай, что велено, не то я продемонстрирую тебе снова, кто ты. Фейт бросила изучающий взгляд на Долохова прежде, чем уйти. Ее, очевидно, смутило его слишком уж ласковое, — показательно ласковое, — отношение к ней. Снейп тоже это заметил. Но, в отличие от нее, причину он знал. Долохов опустился на стул напротив Снейпа, не скрывая желания увидеть что-то в его лице. Но тот полоснул по нему безразличным взглядом и принялся бесстрастно ожидать прибытия Волан-де-Морта.