good boy

      У Сынчоля широкий лонгборд под ногами, на доске кислотно-зелёным цветом горит яркий дракон. Чхве немного проезжает вдоль узкой асфальтной дороги парка, а после разворачивается и едет назад — к скамье, на которой, наблюдая, ждёт Джонхан. Юн сегодня в шортах и белой футболке, запястья, как всегда, скрыты бинтами и украшениями, волосы собраны в высокий, немного небрежный хвост.       — Ты точно уверен, что со скейтом всё работает так же, как с велосипедом? Я лет сто не катался… — тихо рассуждает вслух Джонхан. Он пинает ногой свой розовый, очаровательный пенниборд и старательно скрывает застывшее в горле волнение.       Сынчоль улыбается, садится на скамью рядом — их плечи слегка соприкасаются с одной стороны. Чхве смотрит, немного сощурившись, взгляд скользит от чужого лица вниз, и останавливается на ногах Джонхана. Сынчоль замечает — у него колени и выше все в синяках, ранах, ссадинах. Хочется спросить, откуда все эти отметины и увечья, но Чхве прикусывает губу и сдерживает своё любопытство.       — Уверен, что у тебя всё получится, — лишь произносит Сынчоль. — Только надень защиту.       Сегодня по-приятному распогодилось — солнце яркое, но не жгучее, лёгкий ветер разбрасывает повсюду лепестки сакуры, на улицах много людей. Джонхан ничего не отвечает, в молчании тянется к рюкзаку — достает из него наколенники, налокотники и перчатки. Вскоре слышится характерный шум заклеивания колких липучек на чёрной защите — Юн всё надевает, сохраняя при этом чуть страдающее, наигранно-недовольное лицо.       — А шлем? — и Сынчоль вопросительно изгибает левую бровь.       Сразу слышится громкий и возмущённый выдох.       — Не-е-ет, Сынчоль, в нём будет так жарко! И мои волосы запутаются… Не хочу, нет! — звонко бормочет Джонхан, речь звучит как быстрый перелив колокольчиков. Сынчоль улыбается вновь, поднимается на ноги — он в эту секунду видит в Джонхане того смешного, глупого подростка, каким тот был раньше.       — Но эта защита, Джонхан, это важно и…       — Да ты только посмотри, какой этот шлем дурацкий! Я одолжил всё у Джуна, а у него… Эм-м-м-м, — Юн чуть запинается, прикусив губу, и с совершенным недовольством демонстрирует Сынчолю тот самый шлем. Белый, приятно-глянцевый, почти новый… с милыми треугольниками-ушками наверху. — У него специфичные вкусы. Он немного… помешан на кошках.       Сынчоль смеётся, весь расплывается в каком-то умилении. Он кладёт тяжёлую ладонь Джонхану на голову и каким-то ловким, неуловимо-быстрым движением стягивает резинку с его волос.       — Боюсь, хвост придётся расплести, — поясняет Чхве, продолжая довольно посмеиваться.       — Хэй! Ты офигел? Сынчоль! — но Джонхан не умеет, не хочет звучать агрессивно, просто возмущается и пищит смеха ради. Вьющиеся волосы теперь упали ему на плечи, непослушные пряди немного закрыли лицо. Он суетливо поправляет причёску, одновременно с этим смотря на то, как чёрная резинка для волос теперь находится на чужом запястье.       — А давно ты ходишь с такими кудрями? — вдруг спрашивает Сынчоль. — Тебе очень идёт.       — А? — Джонхан не сразу понимает смысл услышанного. — Правда?       — Ага.       Юн опускает голову, чтобы скрыть своё глупое смущение, и суетливо поправляет наколенник на одной ноге.       — Так, ладно. Надевай шлем и попробуй встать на доску. Давай, я тебе помогу.       Джонхан действует согласно указаниям, не переставая при этом смущённо улыбаться.       Сынчоль старается быть чутким и внимательным учителем. Он показывает Джонхану, как правильно становиться на доску, помогает определить ведущую ногу, встать в верную стойку. Сам Чхве тоже не катался уже очень давно — всё время постоянно отнимала работа. Но тело помнит, всё вспоминается само собой.       — Вот так, да, правильно, — руководит Сынчоль. — Почувствуй доску, постарайся найти комфортную позу, сохранять баланс. Колени слегка согнуты, да-да, так, ещё немного.       Сынчоль руководит, иногда помогая Джонхану — держит его за руки, прикасается к телу, поправляя позу, придерживает за талию, помогая найти равновесие. Мимолётные касания к чужому телу не смущают, не доставляют дискомфорта.       Джонхану весело, как-то по-детски радостно. Будто снова, впервые за долгое время, учишься чему-то новому. В подростковом возрасте он так и не научился нормально кататься — пугали падения и травмы. Сейчас же в сердце вновь заиграл азарт.       — Так, а теперь попробуй покатиться. Оттолкнись одной ногой, только аккуратно. Заднюю ногу ставь поперёк доски, — следуют новые пояснения.       У Джонхана всё получается с лёгкостью. Он всё ещё такой же ловкий и спортивный, как и раньше. Только пенниборд ощущается каким-то маленьким и хлипким.       Всё становится немного более опасным, когда вскоре Юн отталкивается чуть сильнее прежнего. Он отъезжает довольно далеко и в один момент с отвращением слышит, как что-то хрустит под доской. Кажется, камень или что-то ещё, какая-то неровность на асфальте, неважно. Этого достаточно, чтобы немного подскочить вверх, потерять весь баланс и оглушительно рухнуть на землю.       — Чёрт! — шипит Юн. Защита спасла его колени и руки от царапин.       Сынчоль резко останавливается перед Джонханом, чтобы протянуть ему руку и помочь подняться на ноги. Крепкое рукопожатие, заглушенное чужим ворчанием — Юн поднимается с земли, не переставая при этом недовольно бурчать о том, как сложно удержать равновесие на доске.       — Да и вообще, пенниборд у Джуна какой-то неудобный, маленький. Можно на твоей доске прокачусь? — звучит вопрос. На лице замирает невинная, слишком милая улыбка. Они отходят с дороги, возвращаясь к скамье. По пути Юн пытается отряхнуть свои джинсы, а Сынчоль только тихо посмеивается.       — Ладно, давай, — соглашается Чхве. — Только будь осторожен.       Джонхан наигранно закатывает глаза.       — Я всегда осторожен, — бормочет он, ногой медленно толкая чужой ядовито-зелёный лонгборд. — А ты трюки делать умеешь?       — Трюки? — Ну да. С лестницы там эффектно прыгать, доску в прыжке переворачивать и вот это всё. Не разбираюсь в названиях, — болтает Джонхан, параллельно привыкая к чужой доске. Ощущения под ногами немного странные, другие, но точно удобнее — доска шире, больше, как-то стабильнее.       — Не то чтобы… Мне просто по городу кататься нравится. Музыка в наушниках, ночные улицы… А трюки это что-то подростковое, — поясняет Сынчоль, смущённо почёсывая затылок.       Джонхан по-доброму усмехается вновь и, наконец, толкается одной ногой и отъезжает от скамьи подальше. Он, кажется, почти освоился — сохранять равновесие получается лучше. В мыслях снова крутятся воспоминания — вечера после школы вместе с Сынчолем, когда они вместе болтали, жевали какую-нибудь уличную острую еду, когда казалось — так много всего ещё ждёт впереди. На секунды Джонхан снова чувствует себя тем свободолюбивым, счастливым подростком — и ему становится как-то тепло и светло.       Юн медленно разворачивается, едва не врезавшись в какого-то дедушку по пути, и плавно возвращается назад, к Сынчолю на скамье.       — А помнишь, как мы один раз сбежали вместе с уроков и гуляли до самого вечера? Было весело, — вдруг говорит Джонхан. Садится рядом, открывает бутылку с водой и жадно делает глотки.       — А? — Чхве хмурится, медленно и с трудом вспоминая. — А, да, точно. Помню. Ты тогда так сильно не хотел писать контрольную по математике, что решил вообще не идти. И потом тебе здорово попало и от учителя, и от родителей.       — Ага. И контрольную писать всё равно заставили. А ты в тот день все свои карманные деньги потратил на автомат с игрушками.       — Да, но я же выиграл в итоге! — слегка возмущается Сынчоль. Он забирает бутылку из чужих рук и тоже делает несколько мелких глотков.       — Выиграл какой-то уродливый маленький брелок в виде мягкой мышки. Она не стоила того…       — А мне она нравилась, — и Чхве намеренно говорит с наигранной, детской обидой. На самом деле он уже плохо помнит тот самый брелок — в мыслях какой-то размытый, мутный образ серой маленькой игрушки, прицепленной к школьному рюкзаку. Интересно, где она сейчас?       Они недолго сидят в тишине. Джонхан щурится, смотрит куда-то в небо. Солнце стало уже не таким по-весеннему ярким, теперь оно светит чуть мягче, нежнее. Неминуемо и плавно наступает вечер.       — А знаешь, когда я уехал я Японию, то постоянно думал о тебе. Мне очень не хватало наших совместных прогулок, — слова звучат тихо, как-то задумчиво, почти с виной. Джонхан говорит, продолжая смотреть на небо, и словно просто рассуждает вслух.       У Сынчоля сердце в этот момент как-то неприятно трещит в груди. В горле пересыхает. Он кашляет, прикрыв рот рукой, старые чувства и слова начинают почти душить.       Чёрт.       Всё это время, все эти годы он был так сильно поглощён своей обидой. Обидой на Джонхана за то, что тогда, в школьные времена тот так резко исчез — внезапно, быстро, не предупредив, не попрощавшись. Все эти годы Сынчоль внутренне злился, стараясь потушись в себе это неприятное, мерзкое чувство потери.       Но только сейчас Чхве всерьёз задумывается о том, каково в те времена было самому Джонхану. Каково ему было оказаться в чужой стране, потеряв все свои прежние социальные связи, своих друзей, буквально всю свою жизнь.       — Боже мой, Хан… Тебе, наверное, было так тяжело тогда, в Японии. Если даже звонить друзьям тебе тогда запретили, не представляю, как тяжело тебе было. В одиночестве, в чужой стране, пока родители сходят с ума в этой непонятной «Далаиде»… Агх, — Чхве закрывает лицо руками, густо выдыхая воздух.       Юн слушает, и он не выглядит встревоженным, мрачным и злым. Будто то прошлое, о котором упоминает Сынчоль, уже давно забылось. Джонхан научился отпускать, научился не вспоминать, не жалеть себя. Он улыбается — уголки губ лишь слегка поднимаются вверх. Рука успокаивающе похлопывает Сынчоля по плечу.       — Да ладно тебе. Всё было не так ужасно, как кажется. Я быстро освоился, да и я… Я был не один. Я встретил там Джошуа, мы с ним довольно быстро подружились. Вместе было не так тяжело.       — Джошуа? — Сынчоль повторяет, изучая на слух незнакомое имя.       — Да. Это с ним я хочу сбежать.       Сынчоль молча кивает. В голове слишком много вопросов, воспоминаний, образов, слов. Джонхан тоже молчит, его ноги слегка ноют от усталости и напряжения. С осторожностью он снимает шлем с головы, суетливо поправляет спутанные, распушившиеся кудри. Сынчоль наблюдает за этим, глаза цепляются за чужой образ, глаза изучают — родинки на лице у Джонхана, ссадины у него на руках, бинты на запястьях, солнце в зрачках.       Юн в эти минуты выглядит слишком хрупким, каким-то несчастным и раненым. Сынчоль подавляет в себе неприятную жалость, давится грохочущим внутри вопросом — как ты стал таким?..       — А насчёт побега. Ты просил. чтобы я помог вам, но… Джонхан, я не совсем понимаю, как я могу помочь. И почему ты вообще хочешь сбежать? Почему ты не можешь просто уйти? Ты же там не в рабстве работаешь, ты не…       — Я не в рабстве, хах, нет, — и Джонхан как-то горестно, болезненно смеется. Его тонкие пальцы неожиданно скользят по телу. Он поднимает свою футболку, открывая худое и измождённое тело — виднеются рёбра, а под ними по коже космическими фиолетово-чёрными пятнами расплылись синяки. Следы недавних побоев от Джуёна.       У Сынчоля глаза расширяются в удивлении, в шоке, руки сжимаются в кулаки.       — Может, это и не совсем рабство, но кое-что похуже, — и Джонхан снова тихо посмеивается.       — Чёрт побери, Джонхан, кто это сделал? Что случилось? Твою мать, да что у тебя в жизни творится? — слова сыплются, неконтролируемо валятся с языка будто сами собой, Тревога сразу взлетает ввысь, заставляя сердце забиться быстрее.       Юн опускает футболку, быстрыми движениями заправив её края назад, в джинсовые шорты. Он поправляет ремень, стараясь не поднимать взгляда. Говорить почему-то становится трудно.       — Джуён не любит, когда я не следую его приказам, — и это пояснение звучит слишком спокойно. — Это сложно объяснить.       — Джуён?       — Наш… начальник. Вроде того.       — Блять, просто пошли в «Далаиду» и я набью ему морду и заберу тебя оттуда. Так нельзя, Джонхан, какого чёрта…       Джонхан снова смеётся — почти истерически. Смех заставляет Сынчоля замолчать.       — Это сложно объяснить. Я не могу просто взять и уйти. У нас есть правила, много правил. И я… знаю слишком много. Меня скорее убьют, чем позволят попрощаться.       — Тогда пошли в полицию? Я тебе помогу. И все мои коллеги, мы тебя защитим. Есть программы для свидетелей, у нас есть даже служебное жильё, где ты сможешь остановиться. Мы что-нибудь придумаем, я… — Сынчоль говорит быстро, сумбурно, сбивчиво. У него в голове друг за другом сыплются идеи — как поступить, как помочь, куда бежать, что сделать. Он готов сорваться с места прямо сейчас.       Короткое прикосновение — вновь похлопывание по плечу, глупая попытка успокоить. Джонхан прикасается, снова искажая свои губы в неуместной улыбке.       — Не стоит, Сынчоль. Всё сложнее, чем кажется на первый взгляд. Я даже не уверен, правильно ли будет, если мы сбежим. Эти люди — моя семья. Если я пойду в полицию, то стану предателем, понимаешь?       Чхве выдыхает слишком шумно. Пробиться через убеждения Джонхана, через его позицию, что, кажется, выстраивалась годами, — слишком тяжело.       — Какая семья, Джонхан? Эти люди избили тебя. Они контролируют тебя, лишают тебя свободы. Как ты можешь называть их семьей? Боже… Они совсем промыли тебе мозги.       — Может, Джуён не всегда прав, да и многие поступки «Далаиды» мне не близки… Но Тэн, Минхао, Джун и Джошуа… Они единственные, кто всегда был рядом со мной. Они — это семья. Я не хочу, чтобы они пострадали.       Сынчоль злится, ему действительно слишком трудно понять.       Джонхан тоже не понимает — он не может представить, что в собственной картине мира что-то оказалось ложным. Нет. Он был в «Далаиде» с подросткового возраста, он провёл с этими людьми многие годы. Они всегда говорили, что желают ему добра, что они — единственные, кто могут понять. Это мир вокруг — враждебен. Это другие люди — неправильные, глупые, греховные. Сынчоль никогда не сможет понять — он на другой стороне.       — Ладно, хорошо, — и всё же смиряется Чхве. — Неважно, почему ты всё же решил сбежать. Можешь не объяснять. Но… но как ты хочешь, чтобы я помог?       Этот вопрос давно было пора задать.       Джонхан отворачивается вновь, вдруг с лёгким волнением по привычке кусает губы. Он не был готов обсуждать это прямо сейчас, он сам ещё не всё продумал.       — Нам будет нужно немного денег, на первое время. Позже я верну их тебе, обязательно. Ещё, если у тебя получится, я не настаиваю, но… Было бы неплохо найти место, где мы сможем ненадолго спрятаться, пересидеть в тишине. Может, съёмная квартира или домик где-то на отшибе, что угодно. И… и… — Джонхан замолкает ненадолго, поворачивает голову вновь, смотрит в глаза.       — Мне нужен пистолет.

* * *

      Дино чувствует, как болезненно затекли руки, связанные за спиной. Глаза плотно скрыты какой-то повязкой. Живот неприятно скручивает от голода, голова слегка кружится. Тело ощущается слабым. Рядом сидит такой же уставший, измотанный Хоши. Напротив — двое мужчин с устрашающе-неопрятной внешностью. Они следят — не разрешают кричать, много двигаться, разговаривать.       Уже несколько часов они едут в каком-то старом, грязном грузовике. Слишком сильно пахнет бензином и какой-то дорожной пылью. Иногда слышится, как водитель говорит с кем-то по телефону, но распознать слова не выходит — это не корейский язык.       Чан весь напряжён. Он слушает, обращает всё своё внимание на происходящее вокруг. Каждую деталь он стремится запомнить — запахи, голоса, звуки. Он старается составить в своей голове карту с маршрутом, понять, куда едет машина. Вначале был аэропорт, затем какие-то люди с силой запихнули их в этот грузовик. Долго ехали прямо, затем — три поворота налево, опять прямо, поворот направо… В середине пути Дино уже почти сдаётся, усталость и голод давят бешеной сонливостью. Но нет — продолжает следить, слушать, запоминать.       Хоши же рядом молчит, почти не движется, иногда бесшумно дремлет, опираясь спиной на стену грузовика. Он, кажется, уже смирился с происходящим.       Куда их везут? Зачем? Сколько они уже в плену? Сколько дней прошло? Их убьют? Их везут убивать? Дино судорожно перебирает эти вопросы в своей голове. Внутренний голос никак не хочет затыкаться.       Нет, если бы хотели убить — уже бы это сделали. Могли и прямо так грохнуть, в той кладовке фитнес-студии. Но нет. Вместо этого их куда-то везут. Дино догадывается, куда — в разговорах Джуёна с разными людьми он слышал что-то о Японии — но вот зачем? Вопрос.       В горле пересыхает до першения, до почти колющей, раздражающей боли. Очень хочется пить. Кажется, во рту почти не осталось даже слюны. Дино кашляет, наклоняет голову влево и вправо, чтобы хоть как-то размять затёкшие мышцы шеи. Одновременно с этим он замечает — скорость движения замедлилась, шум дороги стал тише. Они явно свернули с оживлённой трассы куда-то на более тихие улицы. Это изменение заставляет Дино напрячься вновь. Даже Сунён рядом оживает — резко выпрямляет спину, весь погружается в слух.       Они едут, едут — долго, мучительно, тяжело.       Но вскоре ход машины совсем замедляется. Они наконец останавливаются. Слышатся чьи-то голоса, шаги, становится неожиданно шумно.       И в следующую секунду — оглушающий шум открывающейся двери кузова. Дино сразу поднимается на ноги, потерянно поворачивает головой, чувствует прикосновения к себе.       — Так, этих двоих спускайте, сейчас разберёмся, — неожиданная корейская речь. Незнакомый голос — слишком мягкий, спокойный, без приказной ноты.       Дино сопротивляются чужим прикосновениям, но это плохо помогает. Он слишком ослаб. Его хватают куда-то чуть выше локтя, с силой заставляют на ощупь, с трудом выбраться из душного кузова. Слышно, как рядом так же спускается и Сунён.       Резко и внезапно снимают повязку с глаз. Ослепляет — остро, болезненно. В первые секунды Чан морщится, щурится, опустив лицо, глаза слишком долго были без света. Параллельно с этим чувствуется, как кто-то так же проходит за спину, развязывает руки.       — Где мы? Что происходит? — потерянно бормочет Дино, не надеясь услышать нормальный ответ, объяснение. Он часто моргает, зрение ещё немного мутное, но глаза постепенно привыкают. Глотки свежего, прохладного воздуха ощущаются слишком приятными после долгой дороги.       Глубоко вдохнув, Дино плавно приходит в себя. Он видит: вокруг какие-то мужчины в тканевых масках, где-то человек пять, включая тех двоих, что ехали вместе с ними. Машина стоит у крыльца какого-то традиционно-японского дома, солнце светит чересчур ярко, улица выглядит полупустой. Похоже, ещё ранее утро.       — Тише-тише, всё в порядке, не беспокойтесь. Идёмте, я вам всё объясню, — снова слышен тот спокойный голос. Чан оборачивается, чтобы увидеть говорившего, и хмурится в полном непонимании и возмущении. Мужчина выглядит вполне обычным — чёрные короткие волосы, летящая тёмно-синяя рубашка, мягкие черты лица.       В мыслях снова слишком много вопросов. Полное непонимание. Почему сейчас их так внезапно освободили? Никаких больше верёвок, повязок, приказов и прикосновений. Дино ловит на себе испуганный и потерянный взгляд Хоши, пожимает плечами и всё же делает шаги вперёд.       — Прошу, — произносит тот мужчина, когда поднимается по ступеням крыльца и открывает входную дверь в дом.       Они втроём заходят. Дино и Хоши потерянно замирают у входа, мужчина закрывает за ними дверь. Только в эту секунду Чан осознаёт — у них есть шанс сбежать. Если им освободили руки и позволили самостоятельно ходить, значит, стоит попробовать убежать.       Если резко сорваться с места, они быстро поймают? Те мужчины на улице выглядели слишком сильными, как стереотипные телохранители. Но вот этот мужчина, который так спокойно говорит — он выглядит более слабым. Если сейчас резко схватить вон ту вазу с полки и врезать ему по башке, а потом бежать куда глаза глядят — это сработает? А дальше куда? И как? Они ведь даже не знают, где оказались, куда бежать, как уехать. Кричать? Звать на помощь? А кто-то придёт?..       Дино так поглощают все эти вопросы, что он почти не движется, не дышит — только смотрит и смотрит на ту дурацкую вазу. Хоши рядом напротив — явно нервничает так сильно, что едва может спокойно стоять на месте.       — Разувайтесь и проходите в гостиную, — вновь чужие слова. Это не приказ, не требование — слова мягкие, почти дружеские, будто Чан и Сунён просто пришли к кому-то в гости. После недель грубого обращения подобное так сильно обескураживает, вводит в ступор, что Чан больше не понимает, как действовать. Почти автоматически, бездумно он следует чужим словам и снимает кроссовки. После долгих часов в обуви ноги приятно расслабляются в одних носках. Пол в доме ощущается холодным.       — Вы, должно быть, очень голодны. Вымойте руки и присаживайтесь за стол, — продолжается чужая речь.       Дино отчаянно ищет подвох. Он ждёт удара, он панически, тревожно, маниакально ищет и продумывает способы — как сбежать, как действовать, куда можно уйти. Здесь две двери: входная, через которую они вошли, и чёрная — вон там, в конце той дальней комнаты. На маленькой кухне много посуды — значит, где-то в одном из ящиков у раковины точно есть ножи. Можно резко открыть один из них, схватить нож и вонзить этому мужчине прямо в грудь. А дальше — бежать, кричать, искать помощи и спасения.       Но Чан ещё сдерживает себя — изучает обстановку, мучительно запоминает детали. Мозг уже готов взорваться.       Медленно, испуганно они всё же садятся за небольшой круглый столик. Мужчина ставит перед ними по стакану с водой, после — тарелку с каким-то супом. Пахнет вкусно, приятно — явно острое, пряное. От запаха еды живот начинает громко урчать.       — Я не стану есть, пока вы не объясните, что происходит, — ядовито, упрямо требует Чан. Хоши рядом кашляет, отложив в сторону ложку и палочки, которые он уже успел взять.       Мужчина выдыхает. Они впервые видят друг друга так близко — и Чан позволяет себе тщательно рассмотреть собеседника. У этого мужчины очень мягкое и нежное лицо, какое-то доброжелательное, очаровательное до невозможности. Круглые карие глаза, полные какого-то сочувствия, почти сопереживания. Всем своим образом он изучает какое-то непередаваемое спокойствие, уверенность и даже доброту. С первых секунд он располагает к себе. Без причины ему хочется довериться.       И это раздражает. Дино прячет на своих коленях сжатые в кулаки руки, кусает губы, злится. А голова уже слишком сильно кружится и тяжелеет от усталости.       — Меня зовут Ку Гониль, — вдруг начинает говорить мужчина. — Знаю, вам тяжело пришлось. Мой подопечный, Джуён, порой бывает очень жестоким в своих методах. Он ещё яростный, неопытный, ему многому предстоит научиться. Простите, что он был с вами груб.       Хоши сидит, сжавшись, и выдавливает из себя лёгкую, полную неловкости улыбку. Ему хочется доверять, хочется расслабиться, выдохнуть. Дино же рядом — как упрямая, непоколебимая статуя. Чан сидит, сохраняя спину напряжённо прямой, и строго смотрит Гонилю в глаза. Чужие слова вызывают ядовитую усмешку.       — Хах, Джуён — чокнутый ненормальный безумец. Можно подумать, что вы лучше, ага, — язвит Дино. Хоши пинает его под столом и требует заткнуться, не рисковать. Но уже поздно. — Отпустите нас домой. Мы ничего плохого не сделали. Зачем мы вообще вам сдались? Отпустите уже или убейте. Хватит.       — Да, отпустите, пожалуйста, — всё же присоединяется Сунён, но говорит тише, спокойнее, без злости. В голосе просто пустота и бессилие.       Гониль ничего не отвечает. Он поднимается с места — ножки стула громко скрипят по полу, когда он встаёт. Он отходит к окну, тень от решетчатой рамы падает ему на лицо. Вдали очень тихо, почти неуловимо слышатся чьи-то шаги и голоса.       — Я глубоко понимаю ваши чувства. Вы оба безумно напуганы, чудовищно устали и не понимаете происходящего. Но сейчас вы в безопасности. Здесь вас никто не тронет. Теперь всё хорошо, — и эти слова хоть и произносятся ровным и спокойным тоном, хоть в них и звучит сочувствие — Чан всё равно не доверяет. Он смотрит на Гониля, видя сейчас только его спину, силуэт, освещённый весенним солнцем — смотрит и хочет разорвать его на части.       Гониль же разворачивается, на дожидаясь чужого ответа, и продолжает говорить:       — А касаемо того, чтобы мы отпустили вас… — и слова звучат как-то расслабленно, задумчиво. — Вы обязательно сможете уехать отсюда, я обещаю вам полную свободу. Но сначала вы должны немного побыть с нами. Я предлагаю вам свободу в обмен на некоторые услуги. Вы немного поработаете на нас, а потом уедете. Если сами этого захотите.       Глаза на секунды расширяются в удивлении. Чан ждал чего угодно, но никак не подобных слов. Ждал ярости, злости, приказов, ждал строгого отказа и требований. Он судорожно повторяет в мыслях чужие слова. Свобода в обмен на… Некоторые услуги? Звучит погано. Их отдают в рабство? Сексуальные утехи? Торговлю наркотиками? Ну и дерьмо.       — Ничего плохого я вам не предлагаю, — продолжает говорить Гониль, заметив недоумение и недоверие в чужом молчании. — Нам нужны помощники по дому, садовники, уборщики. Я предлагаю вам немного побыть здесь, посмотреть, кто мы такие и чем мы живём. Это место — община «Далаиды». Здесь мы учимся, общаемся и дружим. Ничего плохого.       Чан щурится в недоверии. Он уже с трудом может соображать и действовать критически, но даже несмотря на усталость — не может расслабиться.       — Хорошо, допустим, — всё же сухо соглашается Дино. Он прочищает горло, отводит взгляд, рассматривая своё размытое отражение в стакане с водой.       — Вот и славно. Мы обговорим детали позже. А пока — всё же поешьте и отдохните, — произносит Гониль, на его лице впервые за всё время появляется улыбка — неуместно-тёплая и мягкая. Уверенными шагами он вдруг направляется к выходу и замирает в дверном проёме.       — Ах да. Я бы не советовал пытаться сбежать или делать глупости. Мы за вами наблюдаем, — короткая просьба, снова улыбка и шаги.       Когда входная дверь со скрипом закрывается, Дино готов закричать. Все слова замирают в горле. Очень резко, мощно накатывает усталость — всё это время он держался, как натянутая пружина — теперь же, когда угроза, кажется, ушла — становится невероятно тяжело.       Они впервые за долгое время остаются совершенно одни. Никаких странных людей рядом, никакой кладовки, машины, духоты и мрака. Комнаты в доме выглядят уютными и светлыми, всё выглядит безопасным, хорошим, нормальным. И это слишком подозрительно.       Наконец, хоть немного расслабившись, они оба набрасываются на еду и воду, как голодные животные. Тело, кажется, позабыло, как приятно ощущается пища внутри. Вода на вкус самая вкусная, что Дино когда-либо пробовал.       — И что, ты правда думаешь, что ему можно верить? Он правда спокойно отпустит нас, как и обещал? — с трудом выговаривает Хоши с набитым ртом. Дино рядом сразу усмехается.       — Ты такой доверчивый, боже, — бормочет Чан, шутливо пихнув Хоши в бок. — Не верю ни одному слову этого уебана. Но знаешь…       Дино пережевывает мясо из супа, глотает, одновременно с этим мысленно подбирая слова. В уставшей голове медленно, с трудом плавают мысли. Реальность вокруг кажется ненастоящей, странной. Всё как-то странно, неправильно и непонятно. Мозг отказывается принимать происходящее.       — Мы с тобой подыграем ему, — выпаливает Дино. Он наклоняется к Хоши поближе и говорит шёпотом, щурится, глаза загораются почти нездоровым безумием. — Будем послушными, хорошими и добрыми. Сделаем вид, что во всём ему поверили. Выполним все приказы, будем строить из себя хороших доверчивых мальчиков. Думаю, он поведётся. А параллельно я продумаю наш план побега. Хочу здесь всё вынюхать, узнать, что это за люди, найти доказательства причастности этой ебучей «Далаиды» к терактам. А потом сбежим и всё расскажем полиции. Но пока нужно немного потянуть время. Ты понял?       Дино смотрит на Хоши, глаза в глаза.       Сунён громко сглатывает слюну и податливо кивает. Ему ничего не остаётся — только следовать чужому плану.       — Хорошо.

* * *

      — И как, эти двое не доставили Вам проблем? — в вопросе слышится какая-то издёвка. Джуён сидит на столе, болтая в воздухе ногами, и выглядит довольным. Растрёпанные волосы, узкие чёрные брюки, старая футболка с логотипом «Nirvana».       Напротив, в мягком кресле, сидит Ку Гониль. Нога на ногу, вальяжная расслабленная поза, лёгкая усталость на лице.       Они вдвоём в соседнем доме, в рабочем кабинете Гониля. Здесь окна плотно закрыты сомкнутыми жалюзи, на полу мягкий коричневый ковёр. В комнате полутьма, приятно пахнет деревом и хвоей.       — Они безобидные, — с улыбкой отвечает Ку. — Да и ты слишком вымотал их. Не стоило. Я же просил тебя быть мягче. Никаких больше телесных наказаний.       Джуён закатывает глаза.       — Ладно-ладно, я понял. Просто тот Чан меня ужасно бесит, он слишком своенравный и упрямый, раздражающий. Думаете, он нам не навредит?       Гониль молчит, задумчиво потирая подбородок. Он всё ещё слишком спокоен.       — С Сунёном мы быстро поладим, он доверчивый и простой. А вот Чан… Да, с ним будет трудно. Но и к нему найдём подход.       — Хм-м-м, хорошо, — Джуён явно хочет поспорить, но осознанно останавливает себя. С Гонилем здесь принято соглашаться.       В тишине молчания слышатся посторонние звуки, шаги, шум разных голосов. Где-то недалеко под окнами звенит собачий лай, от домов с характерным звуком отъезжает старый грузовик.       — А что там насчёт Джонхана?.. — неожиданно интересуется Гониль. Его взгляд здесь — другой. Внимательный, колкий, оценивающий. Не такой мягкий, как было рядом с Сунёном и Чаном.       Джуён выглядит слегка взволнованным.       — Джонхан… С каждым днём он всё более неконтролируемый. Я с трудом с ним справляюсь. Он больше не верит нам.       — Да, это я помню. Но что насчёт его общения с Сынчолем? — одна бровь у Гониля вопросительно скользит вверх.       Джуён поднимается на ноги, чтобы пересесть к Гонилю поближе. Он садится на подлокотник его кресла и вскоре ощущает властное, массирующее прикосновение к своему колену.       — Они очень сблизились, как Вы и хотели. Сегодня они гуляли вместе в парке, катались на скейтах. Мы следим. Джонхан хорошо проводит с ним время, — поясняет Джуён. Он поворачивает голову, чтобы заглянуть в чужие глаза — в полутьме карие глаза Гониля кажутся почти чёрными. Чувствуется хвойно-цитрусовый аромат его парфюма. — И всё же я не понимаю. Вы велели мне приказать Джонхану, чтобы он сблизился с Сынчолем. Но разве это… Разве это безопасно? Ведь он полицейский.       — Доверься мне. Нет никого страшнее человека, которому нечего терять. А Джонхан как раз из таких. Позволив ему сблизиться с Сынчолем, мы делаем его слабее. Теперь Сынчоль — это его слабое место. Теперь нам есть, куда ударить. Понимаешь? — поясняет Гониль, рассматривая чужое лицо. Он тоже поворачивается, чтобы легко провести тёплыми пальцами по чужой щеке — медленно, плавно и легко. Джуён ненадолго прикрывает глаза.       — Значит, Вы позволили Джонхану подружиться, сблизиться с кем-то, чтобы позже мы могли причинить ему боль этой связью. А это жестоко с Вашей стороны, — с улыбкой, полушёпотом говорит Ли. — Мне нравится.       Гониль улыбается в ответ.