good boy

Две тысячи девятый год, весна              — Джонхан, собери вещи. Всё самое важное — только один чемодан. Завтра вечером мы уезжаем, — слова отца.       Папа у Джонхана всегда был немногословным, довольно строгим, холодным эмоционально. Но в последние месяцы он особенно отстранился от семьи. В последние месяцы вообще всё было как-то не так.       — Уезжаем? Куда? Надолго? — логичные вопросы. Джонхан знает, что папа ничего не объяснит, но спрашивает всё равно. В ответ получает только строгий взгляд, молчание. Пауза.       — В школе лучше не болтай, что мы уедем. Никому не стоит знать, — лишь добавляет отец. Он уходит из комнаты сына, плотно закрыв дверь.       Юн громко вздыхает. Тревога клокочет в груди, скачет вверх, напоминая о себе тошнотой и комком в горле. Это мерзкое, неприятное чувство — ты знаешь, что что-то случилось, что-то произошло. Ты чувствуешь это, буквально ощущаешь кожей — напряжение в воздухе, серьёзные взгляды, разговоры родителей, которые они всегда ведут между собой — тихо, за закрытой дверью. Но никто ничего не рассказывает. Почему-то мама и папа Джонхана не считали, что ему нужно что-то объяснять, что с ним нужно делиться проблемами. Он же ребёнок, что он сможет понять. Да и зачем, ведь им и так можно просто управлять, контролировать. Он ведь хороший, послушный сын.       Джонхан достаёт свой оранжевый чемодан, стряхивает с него пыль. Он бросает в него свои вещи — потерянно, не задумываясь, не анализируя. Как вообще можно собраться, когда даже не знаешь, куда едешь и зачем? Чёрт.       Что-то не так, что-то не так, что-то… сломалось? Эта семья будто уже давно поломанная изнутри.       Юн слышит, как в соседней комнате что-то обсуждают родители. Обсуждают что-то напряжённо, тихо, будто даже взволнованно. Слова тяжело разобрать. Джонхан прислушивается — мамин голос почти неслышен, она говорит мало, коротко, будто лишь соглашаясь. Папа что-то объясняет, бормочет себе под нос долго, много — и без эмоций, с равнодушием, сталью.       — Они сказали, что поселят вас в общине, дадут вам с Джонханом отдельные комнаты. Ну а я… Как ты не понимаешь, какая это честь? Нас наконец-то приняли в их узкий круг. Я так долго к этому шёл, я так долго этого добивался. Годы ушли на то, чтобы стать лучшим. Они выбрали меня. Выбрали. Я особенный. Ты понимаешь?       Джонхан слушает, слушает — но до него едва доходит смысл. О чём папа говорит? Слишком сложно, отрывочно, тяжело. Одно Юн понимает точно — речь снова о «Далаиде». В последние годы отец только и делал, что говорил о «Далаиде». Да и мама тоже. Раньше Джонхан не особо придавал этому значение. Да, у него довольно религиозные родители. Да, религия не самая стандартная. И что с того? Кто-то верит в Кришну, кто-то в Христа, кто-то во что-то иное. Кто-то посещает протестантскую церковь, кто-то баптистскую, христианскую… Видов много, все семьи, религии разные. Да и что.       Его родители верили не в конкретного бога, а в рай и перерождение. Ничего плохого. Юн и сам часто ходил в «Далаиду» вместе с ними — сначала по принуждению, потом по собственному желанию. Люди там были милыми, светлыми, да и мысли в проповедях казались хорошими, правильными и успокаивающими.       Юн не бунтарь. Он — обычный подросток. Спокойный отличник, перфекционист, которому очень важно быть перед любимыми людьми достаточно правильным. Просто так это было устроено у них дома: будь хорошим, если хочешь, чтобы тебя любили. Поэтому когда родители увлеклись религией несколько лет назад, Джонхан не протестовал. Всё было нормально. Просто встречи по воскресеньям, проповеди, пожертвования. Все же религии так устроены. Да и подростку мало что рассказывали — как и всегда, никаких подробностей, он ведь ничего не поймёт. Юн смирился.       Всё стало хуже, значительно хуже в последние месяцы. Папа перестал появляться дома. А когда появлялся — выносил вещи. Джонхан не сразу заметил. Всё происходило постепенно: сначала пропали книги — медленно, по одной-две они исчезали с полок. Юн обратил на это внимание, когда хотел перечитать любимый «Норвежский лес» и не нашёл его дома. Потом — папа продал свою машину. Свой компьютер. Свои любимые запонки. Картины. Галстуки. Часы. Папины вещи просто исчезали. Присутствие отца будто таяло и уменьшалось с каждым днём.       — Всё плотское — отвратительно. Избавиться от своего собственного тела, вознестись — вот в чём цель, сынок, — нечто подобное постоянно повторял отец, если вдруг всё же бывал дома. Обычно они начинали ужин с молитвы и подобных нравоучений. Джонхан делал вид, что понимает и соглашается — но внутренне это всё ненавидел. Потом появились правила. Вообще-то, правила были всегда. Запрет на «нечистую» пищу — всё, что содержит химию и ароматизаторы, всё, что неприродное. Запрет на яркую открытую одежду. Запрет на чтение определённых книг. Запрет на все «плотские пошлые удовольствия» — под их список порой могло попасть всё что угодно. К этим правилам Джонхан привык, просто принял. Да и вне дома он спокойно любое подобное правило нарушал — родители особо не следили.       Но в последнее время всё стало настоящим кошмаром. Еда дома стала скудной, пустой — без специй, без соли, без вкуса. Иногда они ели просто рис, без всего. Не от отсутствия денег, а лишь потому, что «чревоугодие — это грех». Список запрещённого увеличился в десятки раз — множество книг, фильмов и музыки просто оказались полностью под запретом, без обсуждений. Дальше появились обязательные молитвы и мантры. Утром и вечером, за одним столом они молились — иногда отец проводил целые проповеди на несколько часов.       Последней каплей стал запрет на общение. Отец стал диктовать Джонхану, с кем стоит общаться, а с кем нет. Все люди, которые не входили в «Далаиду», автоматически считались осквернёнными грехом. Никаких гостей. Никаких звонков. Никакого телевизора, журналов, компьютера. «Чужой мир — пустое порочное место».       Дом стал напоминать тюрьму.       Но Джонхан приспособился. Он стал больше проводить время в школе, больше заниматься на дополнительных занятиях, чаще просить у Сынчоля «чего-нибудь вкусненького» из его ланчбокса на обеде, много времени проводить у него в гостях. Юн научился фантастически хорошо врать родителям, врать всем. Он врал — Сынчолю о том, что дома всё хорошо, родителям — что в школе снова задержали после уроков, самому себе — о том, что в полном порядке.       Жизнь стала отвратительной.       Но теперь, в тот самый вечер — всё окончательно развалилось. Эта внезапная поездка — конец, падение на дно. Юн не знал, к чему именно всё идёт, но точно понимал, чувствовал — ничего уже не будет, как прежде.       А деваться некуда. Да и как? Это ведь всё ещё любимые родители.              — Не хочешь завтра сходить в караоке? — слышен вопрос от Сынчоля. Тот сидит на парте, легко улыбается, выглядит как всегда безмятежным, почти счастливым.       В школе немного шумно, светло и как-то очень тепло. Сердце согревается в привычной суете.       Может, Джонхан был таким хорошим, трудолюбивым и прилежным учеником просто потому, что ненавидел находиться дома.       В мыслях — полнейший кошмар. Должен ли он рассказать кому-то о том, что происходит? Должен ли попросить о помощи?.. Но чем люди смогут помочь?       Юн думает обо всём этом, глядя в окно и кусая губы. Он слышит чужой вопрос, но не поворачивает головы, отвечает не сразу. Смотрит в окно — запоминает вид, запоминает каждую деталь. Хочется навсегда запомнить, уместить в черепной коробке этот кадр: вид из школьного окна на солнечные, цветущие улицы. Хочется помнить свою школьную юность именно такой, какой она выглядит сейчас — чистой, нежной, полной свободы и света. Юн знает — дальше в его жизни всё неминуемо изменится.       Это странное чувство — вроде бы, всё хорошо, обычный школьный день, перемена, уроки. Ничего необычного. Но одновременно — внутри что-то очень сильно ломается. Прямо рушится и трещит изнутри, болит-болит, ноет. А сказать никому нельзя. Джонхан только изо всех сил старается сохранять спокойное, привычное выражение лица.       — Караоке? А, нет, не могу… Родители попросили сегодня нигде не задерживаться, после школы сразу домой. У нас какие-то планы, — Юн говорит это тихо, скрывая волнение.       Тёплое, нежное весеннее солнце слепит глаза. Джонхан закрывает веки, выдыхает медленно, чтобы после плавно наполнить лёгкие. Обычно на большой перемене они с Сынчолем обедают вместе, делясь друг с другом едой из ланчбоксов, но сегодня Юн отказался. От тревоги ему тяжело есть. Сегодня вообще — в повседневность вплелись мелкие, порой незаметные, но важные детали, изменения. Джонхан опоздал, встал слишком поздно — плохо спал ночью, тревожился и переживал.       — У тебя всё хорошо? — снова вопрос. Джонхан прекрасно понимал, что Сынчоль спросит об этом, что он точно что-то заметил. Конечно, иногда Юн не сдерживался и рассказывал лучшему другу что-то о новых причудах своей семьи — но так, какие-то мелкие и незначительные детали.       — Да, всё нормально, не переживай. Я просто устал.       Что-то всегда заставляло Джонхана молчать. То ли внутреннее, жестокое отрицание проблем — мучительно он всё ещё не хотел признавать, что на самом деле происходит дома. То ли просто банальный стыд. Да, рассказать кому-то, что родители сходят с ума — очень стыдно, страшно и тяжело. Джонхан справится сам. Ведь всё не так уж и плохо, да?       — Позвони, как будешь дома, ладно? Поболтаем, — позже говорит Сычоль, когда они уже прощаются вечером. Занятия окончились, время пронеслось слишком быстро. Снова знакомый перекрёсток, на котором они всегда разъезжаются в разные стороны.       Джонхан крепко сжимает руль велосипеда, белеют костяшки пальцев. Он смотрит на Сынчоля: тот такой милый и безмятежный. Хочется его обнять, хочется уткнуться ему в плечо, рассказать обо всём. Хочется высказать ему свою боль, а потом сбежать вместе с ним. Прочь — подальше от своего дома, от родителей, от людей. Просто сбежать — и никогда не возвращаться. Но побег будет значить также отречение от родной семьи. А Юн не может себе этого позволить.       — Хорошо, — отвечает Юн с улыбкой. Он прощается, провожает Сынчоля взглядом. Долго смотрит, как его силуэт медленно тает на горизонте, расплываясь среди узкой городской улицы. Мимо проходят люди. Весенний ветер сметает с земли и деревьев розовые лепестки. Пахнет цветущим персиком и сакурой. Дышать — хорошо. Дышать — не хочется.       Джонхан хочет плакать. Навзрыд. Горестно. Глупо. Как в детстве.       Он возвращается домой.       — Так, давай сюда свой мобильный телефон, — сразу слышит Юн, стоит ему только разуться и пройти в гостиную. Мама суетливо собирает вещи, что-то укладывает в сумки — любимую посуду, красивые кружечки, полотенца. Она старается взять с собой как можно больше — всё, что хоть немного напомнит о счастье. Раньше счастье же было здесь?.. Мама тоже боится — у неё глаза на мокром месте, руки дрожат. Юн сразу это замечает.       — Дай сюда телефон! Ты меня слушаешь вообще?! — крик. Отец стоит, протянув открытую ладонь. Он редко бывает таким злым и раздражённым. Джонхан ничего не говорит, только отдаёт свою старую раскладушку-нокиа. Плевать. Хочется просто стать невидимым. Исчезнуть, раствориться. Чтобы не трогали, не замечали.       А дальше — какая-то очень долгая дорога, суета, неразбериха, хаос. Когда они приезжают в аэропорт, у Джонхана уже не остаётся сил как-то реагировать на происходящее. Он только видит в своём билете отправление в Токио. Сердце болезненно пропускает удар.       В чужой стране их встречают странные люди. В тканевых масках, в закрытой одежде. Молчаливые, жёсткие и жуткие мужчины. Джонхан уверен, что где-то под одеждой у каждого из них есть пистолет.       Ими командуют, ими руководят. Заставляют сесть в какой-то старый грузовик, долго ехать в кузове с завязанными глазами. В дороге шумно, душно, нечем дышать. От голода кружится голова, тошнит. Слюна во рту неприятно-вязкая от обезвоживания, спина затекла, тело устало.       Джонхан старается не думать. Ему пятнадцать, его родители сошли с ума. Они в чужой стране, среди пугающих вооружённых людей, едут неясно куда. Юн даже представить себе не мог, что всё будет настолько плохо.       А где-то там, в Корее сейчас Сынчоль ждёт от него звонка. А потом — придёт в школу и не увидит рядом любимого друга. Где-то там — светлая и хорошая школьная юность, которая осталась позади. Ничего не вернуть.       — Выходите, — новая команда. Снимают повязку, свет ослепляет глаза.       Юн, как и любой ребёнок в незнакомой и пугающей ситуации, слепо следует за своими родителями. Шаги, шаги. Люди, приказы. Какие-то непонятные слова, другой язык. Строгие голоса. Джонхан просто идёт — в голове совсем пусто, нет сил.       — Эти две комнаты — полностью только ваши. Отдыхайте, через час ждём вас на общий ужин. Тогда всё расскажем подробнее, — Юн слышит чужие слова. Говорит какой-то пожилой, высокий мужчина, обращаясь в основном к родителям. Он уходит.       Новые, чужие комнаты. Родители. Пустота.       — Мы ведь уже никогда не вернёмся, да?.. — и Джонхан и так знает ответ.       На ужине очень много людей. Большой, длинный стол. Во главе, у одного из концов, сидит тот самый пожилой мужчина — Джонхан понимает, что, видимо, он здесь главный. Юн почти не слушает. Он тихий, молчаливый — закрылся в свою раковину.       — Семья Хон тоже совсем недавно переехала к нам, — и мужчина указывает рукой на людей на другой стороне стола, говорит по-корейски. Джонхан невольно обращает внимание, поднимает взгляд. Видит очень милую женщину — тонкую, красивую, с умным взглядом и ещё… Юн не сразу осознает. Рядом с этой женщиной сидит парень — тоже подросток, кажется. Тощий до ужаса, бледный, весь вымотанный и такой же молчаливый. Что-то в его облике сразу необъяснимо цепляет — будто наконец замечаешь человека среди чудовищ.       — Вот, мальчик Джису. Ему тоже пятнадцать, думаю, они с Джонханом могут подружиться, — произносит мужчина, указывая на парня. Тот в ответ поднимает взгляд — на лице смущённая улыбка, тело скованное, руки спрятаны в длинные рукава свитера. Джонхан изображает интерес и дружелюбие, хотя больше всего хочет просто исчезнуть.       Весь дальнейший ужин напоминает странные, неприятные взрослые вечера, когда ты вынужден тихо сидеть и слушать скучные, не совсем понятные разговоры. Юн хорошо умеет быть наблюдательным и тихим, умеет изучать обстановку, не привлекая к себе внимание. Он слушает, слушает — по-прежнему больше всех говорит тот пожилой мужчина, остальные молчат, отвечают коротко или просто с ним соглашаются.       Еда здесь вкуснее, чем дома, но Джонхан смущается есть много. Да и кухня кажется не совсем знакомой, кажется, что-то японское. Впрочем, теперь уже нет разницы, что есть — лишь бы голова перестала кружиться. Юн перебирает палочками кусочки рыбы в своей тарелке, когда чужие слова резко заставляют его напрячься, вслушаться.       — Что насчёт Вас… — и тот мужчина чётко обращается к отцу Джонхана, — мне нравится Ваша готовность к самопожертвованию, Ваша стойкость духа. Давно у нас не было таких преданных последователей.       Джонхан ненавидит всё это. Ненавидит то, как отец в ответ сияет, улыбается и радуется. Вот бы залезть ему в голову и вытрясти весь этот бред из его мозга. Беспомощность скользит мурашками по коже. Джонхан нервно глотает слюну. Глаза почему-то слезятся.       А мужчина продолжает говорить:       — Осталось всего несколько дней — и наш план будет выполнен. Мы уже почти всё подготовили, — слова, слова.       — А что насчёт моей семьи? — вдруг говорит отец. Джонхан слышит в его голосе неприятные нотки волнения.       — Не волнуйтесь. Мы позаботимся о Вашей жене, — и вдруг этот странный мужчина переводит взгляд на Джонхана, смотрит пристально. Глаза у него какие-то тусклые, бледные и пустые, жуткие как в кошмарах. — И о Вашем сыне.       О Вашем сыне?       Обо мне? Джонхан давится мыслью об этом и кашляет, закрыв ладонью рот. Страшно, ничего неясно. Взрослые — просто чудовища. Это всё какой-то неприятный сон. Реальность не могла так быстро измениться. Юн опускает руки себе на колени, прячет их под столом. Ущипнуть себя за запястье, привести в чувства. Боль не помогает проснуться.       В течение ужина им, как новоприбывшим, рассказывают о местных правилах. О расписании дня, территории, условиях жизни. Какие-то бытовые мелочи, странные детали. Джонхан уже не слушает. Он просто перестает думать, весь тонет в страхе, в отрицании. Они что, действительно остаются здесь жить? Что за план, который эти люди хотят исполнить? И почему во всём этом замешан папа?..       Когда ужин, наконец, заканчивается, им дают возможность немного выдохнуть. Джонхан ждёт, что его снова схватят, как игрушку, что снова будут приказывать, что-то требовать, что запрут в комнате или прикажут работать. Но нет. Ничего подобного — по крайней мере пока.       Женщины прибираются, моют посуду (здесь все обязанности отвратительно делятся по половому признаку), мужчины уходят в соседнюю комнату. Джонхан слышит шум смешанных грубых голосов, среди которых узнаёт и папин. Юн, получив минуты свободы, пока родители отвлеклись, уходит в одну из пустых комнат. Дом большой, кажется, здесь много спален, большая гостиная, несколько этажей. Джонхан находит тихий и укромный уголок — он прячется под большой лестницей, садится под ней на пол. Выдохнуть. Нужно побыть одному. За последние сутки случилось слишком много всего.       Всё это время Юн чувствовал себя натянутой пружиной — нервной, напряжённой до предела. Он изо всех сил старался держать себя в руках, старался не чувствовать ничего — или не обращать внимания на свои чувства.       Теперь же, в эти минуты, когда он впервые за долгое время остался один, — внутри будто что-то взорвалось. Вся защита сломалась с грохотом. Внутренняя стальная пружина полностью лопнула.       Юн сидит, опираясь спиной о стену, сжавшись, прижав колени к своей груди. Глаза на мокром месте, руки отчего-то стали дрожать, сердце забилось быстрее. Дышать — дышать — дышать. Но с каждой секундой паника внутри становится всё сильнее. Юн пугается, дрожит, постепенно страх затмевает собой всё. Кажется, что воздуха не хватает, будто задыхаешься от самого мира вокруг. Будто даже звуки вокруг становятся тише — как из-под толщи воды. Только паника, оцепенение, нехватка воздуха, страх смерти. Слёзы, слёзы.       Джонхан находит себя — неизвестно, спустя сколько времени, — дрожащим, напуганным и сжавшимся, в чужих объятьях. Он так плохо понимает происходящее вокруг, что даже не сразу осознает, кто именно обнял его, как и насколько давно. У этого человека очень деликатные и лёгкие прикосновения, холодные руки и нежность на кончиках пальцев.       — А? — Юн поднимает голову, моргает. Картинка расплывается от слёз, зрение фокусируется не сразу. Только спустя несколько секунд он слегка отстраняется и осознаёт, кто рядом. — Дж… Джису?       Что странно — этот парень ничего не говорит. Только смотрит своими большими умными глазами, глядит с сочувствием и пониманием.       — Ничего, я в порядке, я… Извини. Кажется, у меня было что-то вроде панической атаки, не знаю, — Джонхан шмыгает носом, утирает тыльной стороной ладони лицо. Он отстраняется немного в сторону — будто от страха и неприятия подобной неуместной близости. — Почему ты молчишь?       Джису похлопывает Джонхана по плечу — мимолётно, но с какой-то теплотой. Он садится рядом и достаёт что-то из своего кармана. Джонхан наблюдает внимательно, непонимающе.       Блокнот, карандаш, нацарапанные серым слова:       «Я не разговариваю. Мама говорит, что это называется мутизм».       Юн не особо понимает, что имеется в виду, и чем это отличается от обычной немоты. А впрочем — какая разница. Он кивает в ответ, давая понять, что прочёл и понял причину, и ненадолго замолкает. Глаза красные, мокрые ресницы слиплись, внутри всё ещё дрожит какой-то мерзкое, липкое ощущение пережитого страха.       Юн закрывает глаза ненадолго. Он представляет: вид из окна родной школы. Ветер колышет розовые весенние ветви, солнце заливает всё вокруг своими жёлтыми лучами, на школьной площадке гуляют, веселятся и кричат дети. Теплота в груди.       Воспоминание об этом немного приводит в чувства, но Юн отвлекается, когда ощущает прикосновение к своему плечу. Снова блокнот, слова. Джису внимательно смотрит в глаза.       «Тебе страшно? Мне тоже».       «Они не рассказали тебе, что происходит, да?».       Джонхан слегка хмурится в первые секунды, долго думает, мысли движутся тяжело. Молча он рассматривает Джису, пытаясь сообразить, решить, стоит ли ему довериться.              Этот парень выглядит мягким, немного стеснительным, замкнутым. У него светло-каштановые, аккуратно уложенные волосы, белая футболка не по размеру с логотипом My Chemical Romance, джинсы на низкой талии с прицепленными повсюду молниями и разноцветными браслетами из бусин. Он выглядит милым, хорошим и добрым. Выглядит — как безопасность среди безумия.       — Ты что-то знаешь? Родители как с ума сошли, мы просто всё бросили и резко приехали сюда. Отец вечно несёт какой-то бред про избранность и Далаиду. Я ничего не понимаю… — Юн запинается, по привычке кусая нижнюю губу. — Не хочу понимать.       Потому что правда в том, что Джонхан уже начал догадываться про то, что происходит. Он всегда был слишком сообразительным, да и здесь нетрудно сопоставить между собой факты.       Папа говорит, что в Далаиде «выбрали его», что «он особенный и это честь».       Основополагающая цель Далаиды и их главный культ — это перерождение.       Значит ли это, что отца хотят убить?..       И неужели возможно что-то ещё хуже?..       Джису в этот раз не сразу начинает писать в своём блокноте. Он долго думает, листает старые страницы, что-то пишет, а после стирает ластиком на конце карандаша. На фоне слышны чужие голоса, но приглушённо, далеко, в других комнатах. Под лестницей пахнет деревом и пылью, хочется чихать.       «Эти люди задумали что-то ужасное. Я не знаю точно, что именно, но я слышал что-то о бомбах».       Джонхан не совсем понимает, что имеет ввиду Джису. Не такого ответа он ожидал. Написанное только ещё больше путает, ничего не объясняя. Какие ещё бомбы, они же не террористы, что за бред.       Джису, видимо, замечает замешательство и растерянность на чужом лице, потому что уголки его губ приподнимаются в лёгкой и тёплой улыбке. Он снова что-то пишет и показывает Джонхану.       «Ты можешь звать меня Джошуа. Все зовут меня Джош».       Джонхан кивает, тоже как-то неосознанно и стеснительно улыбнувшись.       — Меня зовут Джонхан, — тихо добавляет он.       Джошуа тоже кивает в ответ и поднимается на ноги. Он протягивает Джонхану руку, чтобы помочь ему встать, и Юн крепко сжимает чужое запястье. Поднявшись, он чихает и пытается отряхнуть свои джинсы. Тяжесть переживаний в груди стала чуточку тише.       Внезапно Джису направляется куда-то, взглядом и жестами просит следовать за собой. Юн соглашается быстро и бездумно. Они вдвоём поднимаются по скрипучей лестнице, потом — куда-то далеко по коридору. Джошуа открывает одну из дверей и входит. Джонхан тоже заходит внутрь, нерешительно остановившись у порога. Он оглядывается по сторонам, понимая, что это комната семьи Хон. Очень светлая, хоть и ещё не обжитая, немного пустая. В углу неразобранные чемоданы и сумки, на многих полках и шкафах ещё ничего нет. Немного пахнет чужими духами и, кажется, сладкими ароматическими свечками.       Джошуа что-то долго ищет в одной из сумок, что стоят в углу. Джонхан не совсем понимает, в чём дело, просто ждёт. Наконец, Джису достаёт что-то квадратное из своих вещей и возвращается к Джонхану.       — А? Это мне? — Юн удивлённо и непонимающе изгибает бровь, неосознанно делает шаг назад. Джису подтверждает кивком головы и снова протягивает вещь Джонхану. Юн только в этот момент присматривается, осознавая, что это. Дневник. Или ежедневник, что-то вроде того. Чёрная кожаная обложка, пустые белые страницы.       Джошуа вздыхает, открывает этот дневник на весу и, выудив спрятанный всё это время за ухом тонкий карандаш, пишет на первой страничке:       «Тебе будет легче, если сможешь куда-то писать свои мысли. Здесь лучше никому особо не высказывать свои негативные переживания, но так они тебя разорвут. Поэтому лучше пиши о них сюда. Хорошо?»       Джонхан искренне удивляется, когда читает. Он никогда раньше не вёл дневники — это казалось глупым, ничего особо не давало. Обычно Юн мог вести ежедневник от силы два-три дня, а потом забрасывал. Он вообще не особо любит как-то сталкиваться со своими мыслями и чувствами.       Но в чём-то идея Джису кажется хорошей.       Джонхан кивает, забирает дневник себе.       — Спасибо, — тихо говорит он.       Джошуа улыбается. Он подносит указательный и большой палец к своим губам, «застегнув» их на манер молнии, а после указывает на дневник.       — Никому не говорить про него, да? Я понял, — соглашается Джонхан. Нужно будет позже хорошенько спрятать этот чёрный дневник, чтобы не нашли, и прятать его всегда.       Юн хочет что-то ещё сказать, но не успевает. Они оба оборачиваются, когда слышат чужие шаги позади.       — Вот вы где, а мы вас потеряли. Пойдём назад ко всем, нечего тут сидеть одним, — говорит мама Джису. Приходится пойти за ней.       Через несколько дней Джонхан немного успокаивается. Не то чтобы смиряется с происходящим, просто сил переживать больше уже не остается. Они с мамой распаковывают чемоданы, раскладывают вещи по пустым шкафам. Здесь у Джонхана небольшая, но светлая комната — односпальная кровать с мягким белым покрывалом, цветы на подоконнике, на стенах — какие-то плакаты с бабочками и логотипом «Далаиды». Юн обещает себе позже обустроить здесь всё получше, раз уж придётся остаться.       Каждый день он внутренне всё ещё надеется сбежать. Учит расположение камер на территории, запоминает, как и по какому графику дежурит местная охрана. И вместе с тем понимает, что бежать — некуда, не к кому и, по сути, не от кого. Нет явного врага, которого стоит бояться. По крайней мере, так кажется на первый взгляд.       Главный минус — ни у кого нет телефонов, нет телевизоров, даже старенького радио не найти. Единственный источник информации о внешнем мире — люди. И это давит и пугает.       Юн быстро привыкает к распорядку. Утром — молитва и совместный завтрак, затем работа на территории — уборка, стирка, уход за хозяйством. Вечером — снова молитва, ужин. Иногда — проповеди. Но чаще просто скучная взрослая болтовня на фоне. Мама говорит Джонхану, что когда он достаточно освоится, то сможет пойти в местную школу и продолжить обучение. Думать об этом не хочется.       В один из таких вечеров Юн сидит в гостиной, устало перебирая страницы местной оранжевой Библии — что-то вроде принятого здесь свода правил и историй о мироустройстве. В доме тихо, погода хорошая — в свободное время многие гуляют на улице по территории общины.       Папа что-то давно не приходил. Мама тоже уехала куда-то утром и ещё не возвращалась. Это вызывает тревогу, но Джонхан старается отвлекаться.       Внезапно слышен звук подъезжающей к крыльцу машины, хлопок автомобильной двери и шаги. Шум голосов — кажется, женских и детских.       Дверь открывается, а Юн сразу закрывает книгу, убирает её в сторону и напрягается. Он подходит ближе, чтобы уважительно поприветствовать вошедших. Это мама, тот пожилой седой мужчина и двое детей. Странно, Юн раньше ещё не видел их здесь.       — А мы посмотрим на бомбу? Мы же посмотрим, да? Вы обещали! — мальчик кричит громко и не совсем разборчиво.       Джонхан отходит в сторону после поклонов, наблюдает со стороны. Одному мальчишке, похоже, лет шесть-семь от силы, он громкий, тощий и высокий. Глаза у него какие-то бешеные, радостные и счастливые, мягкая игрушка в виде синего кролика в руках.              Второй мальчик явно постарше, но ненамного. Может, ему где-то одиннадцать-двенадцать. Он тихий, молчаливый, какой-то строгий, с взглядом, глубоким и умным ему не по возрасту. Стоит, скрестив руки на груди, наблюдая за всем с каким-то усталым безразличием. На секунду он встречается взглядом с Джонханом, смотрит будто с каким-то презрением. Это ощущается, как полоснувшее по груди лезвие.       Кто эти двое вообще такие?       Прислушиваясь к чужим диалогам, Джонхан понимает, что первого мальчишку, кажется, зовут Джуён. А второго — Гониль. Он называет пожилого мужчину своим папой.       — Мы принесли немного сладкого. И я взяла тебе банановое молоко, Джонхан, — говорит мама, когда проходит мимо и направляется на кухню. У неё пакеты в руках, похоже, с фруктами и сладостями. Здесь это на вес золота.       — Спасибо, но… у нас что, какой-то праздник?.. — Юн подавляет в себе удивление, следуя за матерью. — Завтра настоящий праздник, о да, ещё какой. Потом узнаешь.       Джонхан снова ничего не понимает, выдыхая с чудовищной усталостью.              А на следующее утро в Сеуле гремят и воют первые теракты.       

* * *

Наши дни, две тысячи двадцать пятый год. Сеул.              — Ты только осторожно, себя не пристрели, — усмехается Сынчоль, хотя в его голосе сквозит лёгкое волнение. Он внимательно наблюдает за Джонханом и медленно протягивает ему чёрный пистолет рукояткой вперёд.       — Ты мне настолько доверяешь? — Юн тоже усмехается, но немного смущённо.       — Он не заряжен.       Нервный смех. Юн волнуется, но берёт пистолет в свои руки — как-то неправильно, немного неуклюже. Обхватывает его двумя руками примерно так, как видел где-то в кино, и пытается выглядеть уверенно.       Сынчоль старается сдержать неловкий смех. Подходит сзади, прикасается, поправляя положение чужих рук и стойку.       — Вторую ладонь лучше держать под пистолетом, вот так, — объясняет он, — и отдача может оказаться сильнее, чем ты себе представляешь.       Неловкая пауза. Юн щурится, представляя, что целится далеко в сторону, в дерево на горизонте. Они уехали загород, куда-то в поле — ничего лучше придумать не вышло. Вообще вся идея с самого начала ощущается как какое-то безумие, Юн до сих пор не может поверить, что правда решился на что-то подобное. Но в голове уже мысленно разгорается какой-то глупый азарт, жажда риска.       — Это же не твоё табельное? — тихо интересуется Джонхан. Он всё же опускает руки, отходит немного в сторону, к машине. Опирается спиной о капот и рассматривает пистолет, блестящий в солнечном свете.       — Нет, конечно. У нас с этим всё строго, под отчётностью. Я даже сам просто так выстрелить не могу, — поясняет Чхве. Он тоже подходит поближе, становится рядом — плечом к плечу. — Это папин.       — Папин? У твоего отца был пистолет?       — Да. Хранился у нас в сейфе. Он почти никогда его не доставал. Я сохранил, как память. Не думал, что когда-то… понадобится, — Сынчоль говорит, глядя в сторону, щуря глаза от ярких лучей солнца. Он тоже чувствует себя странно, взволнованно. Будто знает, что допускает ошибку — но всё равно продолжает её совершать.       Пауза. Джонхан тяжело задумывается о чём-то. Он растерянно кладёт пистолет на капот машины, не понимая, куда вообще стоит деть его. Пальцы нервно тянутся за пачкой сигарет в кармане. Щёлк-щёлк. Густой дым струится в воздухе.       — Ты уверен, что тебе не нужна помощь? Мы с ребятами бы легко вас оттуда вытащили, а всю эту «Далаиду» арестовали, — Сынчоль начинает разговор об этом, наверное, уже в сотый раз.       — Не думаю, что всё так просто. Если полиция вмешается — пострадают все. И ты, и ребята в Далаиде, каждый из нас. Если я буду действовать сам — пострадаю только я. Это меня больше устраивает.       Снова молчание. Юн старается глубоко дышать. В голове слишком много мыслей. Он всё продумал, всё просчитал. План побега не самый хороший, но лучше, чем ничего. Нужно только решиться.       — Слушай, я знаю, что ты вляпался во что-то ужасное, что все эти люди правда опасны и… Агх, — Сынчоль не может сдержаться, слова подобрать слишком тяжело. Он с усталостью трёт переносицу, выдыхает, после повернувшись и взглянув Джонхану в глаза.       Юн смотрит в ответ, молчит. Его кудрявые волосы сегодня собраны в низкий хвост, ветер слегка тревожит длинную чёлку. Тонкие губы сомкнуты, взгляд полон стали и тревоги.       — Я хочу сказать… береги себя, ладно? — добавляет Сынчоль, тут же отведя взгляд, испугавшись собственного смущения.       — Да ладно тебе. Всё пройдёт по плану. А если нет — я что-то сымпровизирую. Да я даже стрелять-то не собираюсь. Так, припугнуть, — Юн выдавливает из себя улыбку. Попытка успокоить — не только Сынчоля, но и самого себя. — Научишь меня стрелять или как? Где пули?       Вместо мишеней — бутылки от пива Cass. Стеклянные разбиваются со звоном, пластиковые смешно хрустят. Становится даже весело.       — Смотри, нужно выровнять прицел, поставить его на цель. И медленно, плавно прожать спусковой крючок, — поясняет Чхве, прежде чем позволить Джонхану, наконец, первый раз выстрелить самому. Юн напрягается, сосредотачивается, мысленно пытается оценить расстояние до цели. Дрожь в руках со временем уходит, волнение заменяется азартом.       Выстрел. Палец прожал спусковой крючок, отдача с силой врезала по плечам. Юн слегка пошатнулся от неожиданности. Слух чуть оглушило резким хлопком и звоном разбившегося стекла.       — Ха! Получилось! — кричит Джонхан, подбегая ближе к цели и рассматривая зелёные осколки от бутылки на земле. — Попал!       Сынчоль не знает, рад он или напуган. В целом вся ситуация кажется немного странной. Он выставляет ровным рядом новые бутылки, слегка похлопывает Джонхана по плечу и протягивает открытую ладонь. Юн отдаёт пистолет рукояткой вперёд.       У Чхве стандартная, отрепетированная стойка — правая рука крепко сжимает рукоять, указательный палец лежит вдоль спусковой скобы, левая рука обхватывает снизу правую. Уверенный взгляд, густой выдох. Задержка дыхания. Чхве медленно целится, сощурив один глаз, и — выстрел. Громко, чётко, без промедления. Стальное спокойствие, глубокое дыхание, Плечи и руки амортизируют толчок. Ровно в цель.       Восхищённые крики Джонхана тонут в хлопке выстрела и звоне стекла.       — А ты хорош! Какого чёрта ты так хорош? — бормочет Юн и смеется, бьёт легко Сынчоля по плечу. Тот невольно расплывается в улыбке.       — Ты же помнишь, что я коп, да? Нас этому учат, — смущённый ответ.       Здесь очень ветрено, пахнет цветущей зеленью, свежестью и свободой. Джонхан стреляет ещё несколько раз — пули со звоном падают на землю. Пару раз он промахивается, но тело уже лучше реагирует на резкую и сильную отдачу, руки привыкают. Внутри утихает какая-то неясная, давняя злость.       — Люблю пострелять иногда, это помогает избавиться от плохих чувств, — рассуждает Сынчоль. Последний выстрел совершает он — снова со спокойной уверенностью, без сомнений. Он хороший стрелок — на работе ему часто об этом говорят.       Пули кончаются. Сынчоль с Джонханом отходят назад к машине у обочины дороги. Солнце медленно садится, окрашивая небо персиково-розовыми красками. Чхве открывает одну из оставшихся, непустых бутылок пива — протягивает Джонхану, вторую забирает себе. Глоток, глоток. Пистолет на предохранителе, в кобуре на ремне.       Джонхан с лёгким стеснением становится рядом, почти не пьёт — лишь пару глотков, чтобы смочить пересохшие губы. Вдруг становится как-то тяжело на душе, эмоции ещё неясные — тоска, смешанная с виной и благодарностью.       — Сынчоль… — Юн тревожно подбирает слова, — не знаю, почему ты так мне доверяешь. Но… спасибо. За помощь и за то, что… вообще проводишь со мной время.       Чхве слушает, с лёгкой, немного грустной улыбкой.       — Да ладно тебе, ничего… Ты же мой друг детства.       Друг.       Ого.       Почему услышать эти слова так больно?.. Джонхан изо всех сил старается не замечать этот комок, застывший в горле. Подставив лицо ветру, он прикрывает глаза, и долго думает о том, стоит ли продолжить этот разговор. Открыться — хочется, но чудовищно страшно.       — Я больше не такой хороший человек, каким ты меня помнишь. И… я далеко не всё тебе рассказываю. Мне приходилось совершать омерзительные вещи, Сынчоль, — всё же говорит Юн, как-то тихо и с паузами. Он поворачивается, чтобы посмотреть на Сынчоля, и рассматривает его профиль — строгий взгляд вдаль, длинные ресницы, прядки чёрных волос, что нежно тревожит ветер.       Сынчоль улыбается — неуместно, странно и как-то горестно.       — Ты это о том, что скрыл от меня похищение тех парней-студентов? Чана и Сунёна? Я знаю, Хан. Нельзя было не догадаться. Может, у меня нет конкретных доказательств и улик, чтобы тебя арестовать. Но я знаю, что в этом виновата «Далаида». И ты — тоже, — говорит Чхве, но как-то равнодушно, почти с теплом.       Джонхан удивлён и, что хуже всего, — он безумно напуган. Он уже задумывался о том, что Сынчоль мог давно всё понять, узнать — но вот так открыто обсуждать произошедшее… Чёрт, как же странно, как тяжело. Будто ты совершил нечто ужасное — а тебя за это не наказали.       Джонхан хочет сам наказать себя. Хочет рассказать Сынчолю больше — о «Далаиде», бабочках, бомбах, терактах, смертях. Обо всём, что не даёт спать по ночам, что мучает кошмарами. Но не может.       О, от ненависти к себе хочется разорвать своё тело на части.       — Я… Извини, Сынчоль. Тогда меня заставили соврать. И… — но слова кажутся глупыми. Мерзкие оправдания.       — Не знаю, что ещё эти люди заставляли тебя делать, но… Иногда мы совершаем зло не потому, что мы — плохие, а потому что у нас просто нет другого выбора. Или, может, нас убедили, что зло — это добро. Это сложно.       Сынчоль выглядит таким умиротворённым, спокойным, зрелым. Джонхан больше не может разглядеть в нём того школьника, которого знал в прошлом. Чужие слова бьют наотмашь. Мысли простые, наверное, даже правильные — но принять их слишком тяжело.       Внутри всё изрезано, исколото ненавистью и презрением к себе. Да, он творил плохие, ужасные вещи. Да, он совершал кошмарные, непростительные ошибки. Но действительно ли у него не было выбора?.. Думать об этом болезненнее всего.       Юн ничего не отвечает. Просто сдерживает слёзы — руки снова дрожат, глаза стеклянные. Сынчоль замечает это, но боится дотронуться, не хочет ещё глубже лезть в чужую душу. Хватит.       — Небо сегодня красивое, да? — шёпот, Чхве глупо переводит тему.       Джонхан улыбается через боль.       — Мне пора ехать домой.

* * *

       Записи в дневнике. Написать — вырвать страницу. Написать — вырвать. Шелест бумаги в тишине, листы, сжатые небрежно в комок. Сегодня ничего не получается — ни рисовать, ни написать хоть что-то. Лист превращается в хаос, черноту и боль.       В доме снова тихо. Юн поздно вернулся, все уже легли спать. Темнота комнаты, прохлада ночи, шум города за открытым окном.       Джонхан прячет дневник, как всегда — под отошедшую половицу в полу. Рука невольно касается ремня и кобуры. Юн вздрагивает. Сынчоль отдал пистолет, отдал несколько пуль. Вот оно — это клокочущее огнём орудие. Пара движений, хлопок — и можно больше не проснуться. Дурацкая мысль об этом искрой мерцает в голове и быстро гаснет. Не время умирать. Убивать — тоже не время.       Юн в последний раз рассматривает гладкий, чёрный пистолет в своей руке. Вдох, выдох. Лучше не думать об этом. Прячет пистолет рядом с дневником, убирает всё, поправляет ковёр. Нужно сделать вид, что ничего не произошло, ничего не изменилось.       Стук в дверь. Тихий, слабый — два лёгких, коротких удара по дереву. Так стучит только Джису.       — Заходи, — слепо говорит Джонхан.       Джошуа входит осторожно, тихо, на цыпочках. Он весь такой, всегда — будто стремится быть невидимым, раствориться, никому не мешать своим существованием.       Юн ещё не успел переодеться с улицы — пахнет сигаретами, пивом и, кажется, чем-то ещё. Напоминает вишню — чужой парфюм?       — Всё в порядке. Ты… готов?..       Джошуа кивает. Он выглядит взволнованным. Замирает у окна — синий уличный свет освещает его худое тело и лицо тонкими синими лучами. Смотрит вниз, запоминает вид — кажется, будто прощается с этим домом. Иногда здесь было неплохо, может, даже немного светло и счастливо. И всё же — в клетке тоже бывает хорошо, но это всё ещё клетка.       — По плану нам главное сбежать, пока не вернулся Джуён. Ребята не должны нам помешать, — рассуждает Юн. В мыслях всё кажется простым — но неясно, как выйдет на самом деле.       Джису смотрит с немым вопросом. Всегда эти его говорящие, умные и нежные глаза. Сегодня Джонхану особенно тяжело в них смотреть.       — Всё в порядке, Джош. Всё нормально.

* * *

             Джонхан почти не спит в эту ночь. Всё просчитывает в голове свои действия. Думает, вспоминает — голос Сынчоля, его профиль в закатном свете солнца, его слова. Дышать трудно. Дышать не хочется. Слишком тяжёлый груз на плечах.       Юн выходит из комнаты утром, здоровается, улыбается всем. Нужно вести себя как обычно, не подавать виду. Не спалить себя. Совместный завтрак, Минхао снова приготовил рыбу. Глупые разговоры, споры, всё как всегда.       Взгляд на Джошуа — тот выглядит бледным, уставшим, измотанным. Кажется, он тоже плохо спал. Волнение неприятно подступает к горлу. Дождаться ночи, дождаться ночи — и всё, всё будет кончено.       По плану нужно собрать самые основные вещи в рюкзаки так, чтобы никто не заметил. А после прокрасться прочь из дома, сбежать, как мыши в темноте. Лишь бы получилось быть достаточно тихими. А если ребята услышат — Джонхану хочется верить, что они позволят просто уйти.              Судя по расписанию, Джуён на ближайшие несколько дней должен быть в Токио. Отличный шанс. Всё звучит просто — дождаться ночи, схватить вещи и тихо-тихо уйти. А дальше у дороги должен встретить Сынчоль, довезти на машине до дома-убежища. Ничего трудного. Если не вспоминать, что на территории студии есть камеры, а люди в «Далаиде» не такие простые и дружелюбные, какими могут показаться.       У Джонхана в пыльном старом рюкзаке под кроватью спрятаны вещи, дневник, плеер, телефон и… пистолет. Глупая затея — но лучше, чем действовать совсем без защиты.              Время слишком быстро бежит. Весь день Джонхан снова работает за стойкой администратора. Спокойный день, не очень много посетителей, пару сеансов йоги у Тэна, лечебный массаж у Минхао. Люди, люди. От необходимости много говорить пересыхает в горле. Юн отчаянно подавляет в себе дурацкое желание постоянно смотреть на часы. Время идёт, идёт. С каждой минутой отчего-то становится страшнее. Неприятное предчувствие.       Юн закрывает кассу, по привычке проверяет расписание групп на завтра. Трудно осознать, что скорее всего делаешь это в последний раз. Джису как призрак бродит по комнатам, весь задумчивый, глубоко чем-то поглощённый. Он помогает ребятам с уборкой, поправляет декор в каждом зале, исправляет мелочи в украшениях, в освещении каждой комнаты. Выставить все нужные ароматические свечи и благовония, выбросить старые, поправить гирлянду на стене — потому что кроме него здесь никто не следит за такими мелочами и, может, больше следить не будет.       День кажется самым обычным. К вечеру все клиенты расходятся по домам, залы на первом этаже закрываются. Джонхан очень старается — быть улыбчивым, правильным, не подозрительным. Но чужие взгляды постоянно кажутся ему оценивающими, изучающими. Будто Минхао и Джун уже давно обо всём догадались. А могли бы?..       Когда становится темно, Юн тихо сидит в своей комнате. Ждёт. Они договорились с Сынчолем встретиться ровно в два часа ночи. Осталось двадцать минут. Стоит ли уже пытаться спуститься вниз или ещё рано выходить? Сердце в груди, замолчи, пожалуйста.       Снова знакомый стук в дверь. Джису тихо входит — у него уже рюкзак на плечах. Молчит, взволнованный и тихий.       — Идём, — шепчет Юн. Он надевает кобуру с пистолетом.       Шаги — мелкие, осторожные, на цыпочках в плоских кедах. Дом отвечает скрипом — будто кричит. Кажется, что каждое движение в тишине звучит оглушающе громко. В горле дурацкое желание закашлять. Сердце бешено бьется.       Преодолеть коридор выходит просто — комнаты у всех закрыты, у Джуна, похоже, как и всегда допоздна шумит ноутбук с какой-то включенной дорамой. Тэн, наверное, уже спит.       Лестница. Шаг на первую ступень вниз — и громкий скрип дерева.       — Тш-ш-ш, чёрт. — глупый шёпот себе под ухо, Джонхан нервничает.       Темнота комнаты вдруг озаряется странным, ярким светом. Юн не сразу понимает, в чём дело, но торопится спуститься скорее. Он хватает Джису за руку, перескакивая с ним через ступени и уже направившись к чёрному выходу. Но тут — шум, шаги.       Это был свет фар, к зданию подъехала машина.       — Куда собираетесь? — довольный голос и высокомерная улыбка. Джуён входит с основного входа, глядя в чужие спины.       Твою мать. Это просто безумие.       Щелчок выключателя, кто-то включает свет на первом этаже. Глаза ослепляет в первые секунды.       Джису крепче сжимает руку Джонхана в своей.       Входная дверь открывается снова — и это удивляет больше всего, потому что входит Гониль.       — Давно не виделись, да, мальчики? — фраза должна прозвучать ядовито, но нет — в голосе только теплота и спокойствие. О боже, как же Джонхан всё это ненавидит.       И дальше что? Сдаться?..       — Так и знал, что вы не позволите нам так просто уйти. Вы следили за мной, да? — Джонхану даже не нужен ответ. Он закатывает глаза, громко выдыхает, демонстрируя недовольство. Больше нет места уважению и иерархии — хватит.       — И за твоим мальчиком-полицейским, да. Он, кстати, уже почти приехал. Подождём?       Страх ударяет в голову — страх не за себя, но за любимых людей. И ещё — адская, мерзкая злоба. Она слишком давно копилась внутри, все эти годы становясь сильнее и сильнее. Юн тянется к кобуре, пистолет замер рядом с тазовой костью…       Услышав голоса и шум, сверху спускаются ребята — Минхао останавливается у лестницы в полном шоке, сонный Тэн непонимающе пялится на Джонхана и не верит своим глазам, Джун, кажется, больше поражён внезапному присутствию Гониля, чем Джонхану.       Джису отпускает чужую руку — коротко скользит пальцами по забинтованному запястью Джонхана в немой попытке поддержать.       Юн действует с резкостью и быстротой — выхватывает пистолет, становится в стойку. За спиной — панорамные окна и чёрный выход, перед глазами — Джуён и Гониль. Юн умоляет руки не дрожать.       — Не верю, что ты выстрелишь. Но можешь попробовать, если так хочешь. Слышал, ты хорошо подготовился, — фразы протяжные, долгие и спокойные. Все движения Гониля выглядят расслабленными и вальяжными — он даже подходит чуть ближе, шаги тяжёлых ботинок сильно слышны в тишине.       — Джонхан, не делай глупостей. Опусти пистолет и успокойся. Сдайся и мы все вместе сделаем вид, что этой глупой попытки побега не было, — говорит Джуён, всё ещё оставаясь стоять у входа. В его голосе неожиданно слышно волнение. — А ты, Джису… Поверить не могу, что ты на такое решился. Это он тебя надоумил?       Джошуа молчит — только пятится назад, ближе к окнам.       Выстрел. В помещении он внезапно звучит значительно громче, чем тогда, в поле. Хлопок оглушает своей силой и мощью. Всё превращается в хаос, суету и крик. Джонхан выстрелил — он целился Гонилю в плечо. Попал ли?.. Он не успевает понять, потому что дверь чёрного входа открывается, кто-то входит, хватает за плечи. Люди Ку Гониля. О да, конечно, он не мог приехать один.       Начинается драка — удары, шум, крик и попытки вырваться. Какой-то японец, что ворвался недавно, бьёт Джонхана по рёбрам. Из дрожащих рук Юн роняет пистолет себе под ноги. Джуён что-то кричит. Кажется, Гониль лежит на полу — вокруг него всё медленно окрашивается в красный цвет. Джонхан понимает — это конец, всё провалено, выхода нет.       Но внезапно — в хаосе и суете рядом оказывается Минхао. Он бьёт того японца, он помогает освободиться. Руки дрожат. Голова не соображает. Страшно, жутко — вокруг меняется всё слишком быстро. Джонхан на несколько секунд застывает на месте, смотрит: здесь несколько японцев — один дерётся с Минхао, трое других атакуют Джуна и Тэна Ребята встали на его сторону? Джуён на корточках, на полу, рядом с чёрно-кровавым силуэтом Ку Гониля.       Джош? Где же Джошуа? Джонхан мучительно ищет знакомый облик в толпе, но не успевает — кто-то ударяет его со спины, бьёт прямо по голове. Драка, удары, удары. Попытка спастись. Юн не выдерживает — его валят на землю, бьют вновь и вновь. И вдруг — новый выстрел. Звон стекла.       Так громко, что оглушает полностью — звуки ненадолго пропадают из мира. Всё замедленное, странное, всё словно под водой.       Ещё один выстрел. Джонхан не понимает, что происходит — не видит, кто стреляет, не успевает ничего осознать. В следующую же секунду на него падает обессиленное, окровавленное тело нападавшего мужчины. Его пристрелили.       Во рту металлический вкус собственной крови. Жуткая тяжесть на груди. Юн с трудом спихивает с себя мёртвую, жуткую тушу — тут же быстро поднимается на ноги и застывает в шоке.       Пистолет в руках у Джошуа.       Кровь, кровь, на полу много крови. Неясные крики, шум, звуки ударов. Во всем этом кошмаре Джонхан замечает знакомый свет фар, шум подъезжающей машины у дороги. Нет времени думать.       Бежать.       Джису застыл на месте, Джису дрожит — рука всё ещё сжимает пистолет. Тело оцепенело.       — Джошуа, идём! Быстрее! Сынчоль уже здесь!       В этот раз Джонхану везёт — он умудряется проскочить в пылу драки между людьми, схватить Джису за руку, увести за собой.       Снова выстрелы — но стреляет уже Джуён. У него тоже есть пистолет? Смешно.       Они бегут к выходу — позади жуткий шум, звон пуль, отскакивающих от поверхностей и пола. В мыслях только страх и одна цель — бежать, бежать, бежать. Спастись.       — Оставь его в покое, — шепчет Гониль, с трудом выговаривая слоги. Кровь продолжает струиться у него из подстреленного плеча.       Стоит Сынчолю только остановить машину — как Джонхан открывает дверь, с напуганной грубостью пихает внутрь Джошуа, садится на переднее сиденье сам.       В голове всё ещё шумят выстрелы. На глазах слёзы. Дыхание сбилось. Рубашка вся покрылась кровью.       — Твою мать, ты в порядке вообще?! — лишь успевает прокричать Чхве.       — Поехали, поехали быстрее! — крики, крики. Голос Джонхана звучит громко и хрипло. — Это не моя кровь.       Они отъезжают — Сынчоль старается выжать из своей старой машины всю скорость.