good boy

      — У тебя руки холодные, — говорит Джонхан почти шёпотом, когда передаёт Джошуа маркер и невольно касается чужой ладони. Джонхан что-то пишет в своём дневнике, а после толкает потрёпанную книжку-блокнот по поверхности кровати, в сторону Джису. Тот с какой-то задумчивой мягкостью улыбается и, наклонившись, долго пишет — лист постепенно наполняется ярко-голубыми словами.       Юн улыбается, когда читает: «Я рад, что ты всё ещё ведёшь этот дневник». Они сидят с Джошуа на кровати, в комнате у Джонхана — за окном ещё раннее утро, дом тихий и сонный, на первом этаже никого. До открытия студии и прихода первых посетителей осталось несколько часов.       — Думаю, я должен тебе рассказать… — вдруг начинает Джонхан разговор, с лёгким волнением по привычке прикусывая нижнюю губу. Он уже знает, что реакция Джошуа на сказанное может быть отрицательной.       Хон вопросительно изгибает бровь, жестом просит продолжить. Взгляд его чутких глаз скользит по чужому облику — Юн ещё в своей мягкой белой пижаме, немного сонный, с нерасчёсанными, распушившимися волосами, что топорщатся в разные стороны. Они часто проводят так вместе утро — стучатся друг другу, заходят, вместе что-то рисуют, собирают браслеты, общаются. Утро — самое тихое и спокойное, мирное время в этом доме.       Джонхан медлит, тревожно потирая забинтованное правое запястье. Он откладывает в сторону дневник и смотрит на Джошуа с немым извинением.       — Пока ты был в Японии, к нам приходил Сынчоль. Тот полицейский, которого я встретил в день терактов, помнишь?       Джису кивает.       Джонхан громко сглатывает слюну и продолжает после паузы, медленно подбирая слова:       — Он дал мне визитку и… и… Мы пару раз с ним виделись, Джуён сказал, что я должен за ним присмотреть, но я… я… — снова короткая пауза, чтобы отвести взгляд в сторону окна и подавить нервную улыбку. Юн вдруг понимает, что не стоит озвучивать подобное вслух — даже зная наизусть распорядок дня каждого человека в этом доме, понимая, что все ещё спят — Джонхан больше не может быть уверенным, что его не подслушивают. Несмотря на то, что это кажется неправдоподобным и невозможным, вероятность никогда не равна нулю.       Поэтому он молчит, складывает вместе указательный и большой пальцы правой руки и проводит ими по губам — «застёгивает» на замок все молнии внутри себя. Вместо слов он снова берёт свой дневник в руки и долго-долго пишет серым карандашом.       «Не хочу говорить вслух, это небезопасно.       В тот день, когда я узнал, что ты стал следующей бабочкой, я так испугался. И попросил помощи у Сынчоля. Да-да, знаю, это было плохой идеей, я должен был вначале посоветоваться с тобой. Не злись, пожалуйста. Я был напуган!       Сынчоль пообещал, что сможет нам помочь».       Джонхан видит чужую реакцию: Джошуа читает, сначала очаровательно щурясь, его глаза бегут по строчкам и к концу расширяются в удивлении. Он поднимает голову, роняя дневник на свои колени, и легко пихает Джонхана в плечо. Это не злость, а что-то иное — какое-то возмущение, смешанное с испугом и шоком. Джонхану тяжело понять чужую реакцию без слов.       Джису показательно громко вздыхает, как вздыхает родитель, когда бешеный ребёнок снова что-то натворил, и пишет:       «Ты попросил помощи у полицейского. Ты с ума сошёл, Джонхан?»       — Я знаю, как это выглядит! Но не всё так плохо, правда! — Джонхан почти вскрикивает, в оправдании жестикулируя руками и открывая ладони. В следующую секунду он злобно шипит на самого себя за то, что расшумелся — и снова берёт дневник в руки.       «Я понимаю, что это звучит как очень глупое, импульсивное решение, да-да, по сути, оно такое и есть. Но Сынчоль не предаст нас. Мы раньше были друзьями. Он хороший. Я ему доверяю».       В этот раз Джису долго молчит — он вертит маркер в руках, перебирая его пальцами, перечитывает чужие строки снова и снова, что-то подчеркивая и выделяя. Джонхан молчаливо ждёт, нервничает. Он ненавидит признавать, что допустил ошибку, и ещё больше не любит сомневаться в своих собственных решениях. Да, может, действительно стоило вначале обсудить всё вместе, а не ставить Джошуа перед фактом, ни о чём не спросив. Но вот доверие к Сынчолю — это точно не ошибка.       Юн почти вздрагивает, когда голубой маркер Джошуа наконец царапает бумагу цветом. Он пишет совсем мало, быстро, одно лишь короткое предложение:       «Я не доверяю Сынчолю, но я доверяю тебе».       Джонхан хочет что-то сказать в ответ, уже приоткрывает рот, но внезапный громкий стук в дверь заставляет вздрогнуть.       — Джош, Хан, спускайтесь, пора завтракать, — говорит Джун, чуть открывая дверь. Юн в эту минуту суетливо накрывает дневник пледом, пытаясь выглядеть естественно при этом. Но в голосе у Джуна всё ещё слышатся сонные нотки, а во взгляде — полное безразличие. Кажется, он даже особо не присматривался, и ушёл раньше, чем полностью расслышал чужой ответ.       — Да-да, уже идём, — бормочет Юн, вынужденно поднимаясь с кровати. И хотя живот скручивает от утреннего голода, спускаться и завтракать вместе со всеми совсем не хочется.       — Вы пойдёте на митинг? — первая фраза, которую Джонхан слышит позже, когда спускается на местную кухню. Минхао выставляет тарелки с закусками и рисом на низкий столик на полу, пока рядом сидят, поджав под себя ноги, сонные и уставшие Джун с Тэном.       Кухня в этом доме — совсем крохотная бывшая кладовка, небрежно переделанная в помещение, где можно хоть как-то пообедать. Микроволновка, маленький столик, нет даже полноценной плиты и духовки — только маленькая электрическая плита с одной конфоркой и рисоварка. Шкафов для посуды и раковины тоже нет — всё моют в ванной и расставляют хаотичной горой на единственной тумбочке.       — Доброе утро всем, — протягивает Джонхан, зевая на ходу. Джошуа медленно подходит и останавливается рядом, безмолвно улыбнувшись всем. — Митинг? Он сегодня?       — Ага, — поясняет Минхао, наконец, тоже присаживаясь за столик.       — Не уверен, что пойду, мне не очень комфортно среди большого количества людей, — поясняет Джун, получая в ответ понимающие одобрительные взгляды. Все неторопливо начинают завтракать, и помещение наполняется звуками — стуком посуды и палочек для еды, голосами, перебивающими друг друга.       — А я думаю сходить, — говорит Минхао, пережевав рис.       — Смотри, чтобы тебя там не затоптали, — Юн посмеивается, заставляя себя захихикать. На самом деле внутренне ему совсем не весело, но приходится это изображать.       — Он такой тощий, что будет проскальзывать между людьми как масло, — добавляет Джун, тоже посмеиваясь.       — Да, или перепрыгнет всех как лягушка, — вставляет своё слово Тэн.       Все громко смеются, представляя эту картину и едва не давясь рисом с кимчи, пока Минхао изображает обиду и набивает себе едой щёки.       — А Джуён что-то говорил по поводу этих митингов? Нам ну… нам вообще можно пойти?.. — внезапно спрашивает Юн, отчего все сразу замолкают и безмолвно утыкаются взглядом в свои тарелки. Это неловкая тишина заставляет неприятные мурашки пробежать по коже.       — Если так подумать, он этого не запрещал, да и что плохого в том, что мы немного прогуляемся… — пытается выдумать оправдание Минхао, рассуждает вслух. Они уже почти неделю не видели Джуёна — после лекции в том храме он не появлялся, может, снова уехал куда-то в Японию, неизвестно.       — Тогда я пойду вместе с тобой, — произносит Юн, в ту же секунду получая несогласный толчок в плечо от сидящего рядом Джису.

* * *

      — А насколько вообще безопасно такое скопление людей устраивать, когда в городе недавно были взрывы? — бормочет Джихун себе под нос и закатывает глаза. Мимо проходит толпа людей — почти у всех в руках таблички и плакаты с лозунгами, слышны крики, возгласы, свист в сторону полиции.       — Люди злятся, — отвечает Сынчоль с такой же усталостью, пожимает плечами. — Может, это к лучшему, если они смогут выразить свою злость вот так. Да и весь маршрут был обсуждён, мы всё проверили и оцепили территорию.       В Сеуле санкционированный, мирный митинг. Тысячи людей вышли на улицы, чтобы гневно выразить своё несогласие с действиями правоохранительных органов, с государственными решениями и отвратительным расследованием недавно произошедших терактов. Самой же полиции ничего не остаётся — только выполнять поручения начальства, следить за общественным порядком и сохранять каменные спокойные лица. Не реагировать на провокации, лозунги, выкрики, действовать согласно правилам и протоколам.       Сынчоль делает вид, что не видит на плакатах людей рисунки полиции и ярко-красные надписи «ПОЗОР» и «ТРЕБУЕМ ОБНАРОДОВАТЬ ИМЕНА ТЕРРОРИСТОВ», он старается подавить в себе чувство вины, которое уже давно ощущает практически постоянно. Но в голове невольно мелькают досадные мысли — он хотел бы быть среди этой толпы. Часть его — та часть, что всё ещё слишком хорошо помнит тот день и те жуткие взрывы, — тоже требует ответов.       — А что у тебя насчёт того дела про пропавших студентов? — интересуется Джихун, переминаясь с ноги на ногу. Пока взгляд скользит по потоку людей. Вся полиция сегодня на улицах — по два человека на каждые несколько метров вдоль всей улицы, где идёт митинг. Чертовски нервно, скучно и глупо до невозможности.       — А? — Сынчоль не сразу расслышал чужие слова в шуме, заставив Уджи повторить. Чхве поправляет жилет на груди, размышляя, как много стоит рассказать. — У меня есть догадки, но нет доказательств. Всё упирается в юридическую муть.       — Как всегда, — разочарованный ответ. — Пока не найдёшь конкретные следы, наши домыслы никто даже слушать не станет. Даже если людей там убивают.       — Я всё же надеюсь, что они оба живы, — поправляет Сынчоль.       — Да, конечно. Это я просто к тому, что… Разве это не слишком глупо? Мы можем сто раз догадаться, кто совершил преступление, но пока не найдём улики и по шагам не докажем, как именно всё произошло — не имеем права арестовать. Это же глупо, нет?       — Да, наверное… Но это защищает подозреваемых от ложных обвинений.       — Ложных? Да, может быть. Но иногда всё же стоит довериться своей интуиции. Она ещё никогда меня не подводила.       Сынчоль перестает отвечать, не хочет думать об этом. За последние несколько недель он так устал думать о пропаже Квон Сунёна и Ли Чана, так вымотал себя непрекращающимся расследованием, разговорами с их родственниками и знакомыми, которые ничего не дают, так загрыз себя чувством вины, что почти готов сдаться. Единственная, самая сильная зацепка — это студия йоги и Юн Джонхан. Но приходится быть деликатным, хитрым, медлительным.       Стоит задуматься о Джонхане вновь — и Сынчоль вдруг замечает его в толпе митингующих. Чхве несколько раз моргает, встретившись с ним взглядом — и Юн сразу пытается протолкнуться через людей и подойти поближе.       — Ой, Сынчоль! Привет! Ха-а-а, а я всё думал, увижу тебя или нет, — немного неразборчиво лепечет Джонхан, когда с трудом выбирается из людского потока в бок и становится поближе к Чхве. Дыхание немного сбилось, вьющиеся пряди закрыли лицо. Юн поправляет прическу и улыбается, в ту же секунду поймав на себе строгий и одновременно забавный взгляд Ли Джихуна.       — Да, привет, Джонхан. Не думал, что ты пойдёшь на митинг, ты в порядке? — Сынчоль выглядит немного растерянным и смущённым, глупо улыбается и снова поправляет тяжёлый жилет на груди.       — Немного душно и ноги устали идти, не ожидал, что будет так много людей, — говорит Юн, лишь сейчас в полной мере ощущая, как заныло всё тело. — Ой, посмотришь мой плакат? Мы с Минхао всё утро его рисовали.       Джонхан разворачивает белый ватман, что был свёрнут в руке, и гордо демонстрирует свой шедевр — на плакате нарисована толпа людей, стоящая за железным заграждением, сверху — красная надпись: «НАМ НУЖНА ЗАЩИТА».       Сынчоль посмеивается, умиляясь чужому очарованию, пока Джихун просто наблюдает за происходящим со стороны с полным непониманием и смешной гримасой на лице. Он морщится и задумчиво почёсывает затылок, глядя на то, как эти двое мило общаются и улыбаются друг другу. И, кажется, в этот раз интуиция тоже не подводит Джихуна.       — Ладно, я побегу, пока Минхао не ушёл слишком далеко. Увидимся завтра? — быстро говорит Джонхан.       — Завтра? Ох, нет, прости, завтра я не могу. Я напишу тебе, хорошо?       — Хорошо! — и Юн торопится вернуться назад в колонну из людей.       Сынчоль провожает Джонхана взглядом и отвлекается, только когда Джихун похлопывает его по плечу.       — Это кто был? — бесцеремонно спрашивает он, расплываясь в довольной ухмылке.       Чхве только в эту секунду осознает, что вообще-то Джихун всё это время был рядом и видел Джонхана, а не испарился магическим образом. — А… Это мой… друг, — потерянно отвечает Сынчоль и чуть кашляет, пытаясь спрятать в этом кашле своё красное смущение. Он прикрывает рот рукой и отчаянно надеется, что на этом Джихун прекратит разговор.       Джихун, конечно же, не затыкается.       — Дру-у-у-г, — растягивает он, — ну да, конечно, вы очень дружны. Все же друзья так улыбаются друг другу… — каждое слово так сквозит сарказмом, что Джихун почти чувствует его горько-сладкий привкус на языке.       Сынчоль игнорирует чужие слова, делая вид, что ничего не понял.

* * *

      Джонхан и Минхао возвращаются в студию уже поздно вечером, когда последние клиенты давно ушли. На первом этаже уставший Джун разбирает за стойкой администратора документы и абонементы посетителей, в одном из залов для йоги всё ещё горит свет и, кажется, прибирается Тэн.       Юн забыл, как прекрасно на самом деле проводить время вне стен этой студии. Как прекрасно быть среди людей, даже если это не простая прогулка, а мирный митинг. Они с Минхао устало и коротко кивают Джуну, проходя мимо, а после поднимаются по лестнице. Дома подозрительно тихо, воздух кажется каким-то другим, душным и плотным. По коже змеёй страха скользит мерзкое предчувствие.       Джонхан открывает дверь в свою комнату, другая рука сжимает помятый скрученный ватман. На стуле у письменного столика сидит Ли Джуён — статный силуэт в полутьме, точеный идеальный профиль.       — Давно не виделись, — тихо произносит он, закинув ногу на ногу. Длинные блондинистые волосы собраны в небрежный пучок, губы улыбаются, плотоядно оголяя идеальные хищные зубы.       — Ох, Джуён, не знал, что ты здесь… — Джонхан сразу неловко и неглубоко кланяется, роняя плакат на пол. Джуён медленно поднимается на ноги, чтобы развернуть этот плакат и вслух прочитать надпись.       — «Нам нужна защита»… — цитирует он, делая шаги ближе к Джонхану, — твои художества?       — А? Это… — Юн теряется, но вся нервозность быстро пропадает. Он устал бояться, устал лицемерно улыбаться в ответ и делать вид, что всё в порядке. — Да. Это я нарисовал. Я ходил на митинг.       — Митинг? — одна бровь поднимается вверх. — Разве я давал на подобное разрешение?       — Там был Сынчоль, а ты просил проследить за ним, так что… — но это полностью лживое, смешное оправдание. Джонхан отходит в сторону, стараясь сохранять абсолютное спокойствие.       — Да, но я не позволял посещать митинг, на котором люди требуют расследовать наши теракты, — Джуён почти шипит, каждое слово наполняется раздражением и злобой.       Джонхан улыбается.       Сияющая улыбка, изящное движение тонких розовых губ.       Джуён приближается и нападает: хватает Джонхана за подбородок, пальцы больно впиваются в щёки, улыбка пропадает с лица. Юн пятится, пока не оказывается прижатым к стене, а холодная ладонь Джуёна опускается вниз, останавливаясь на горле.       Джонхан ударяет первым — в отчаянии бьёт куда-то в живот, заставляя Джуёна чуть отступить в сторону, но больше от удивления, чем от боли. Теперь улыбается он — глаза загораются пугающим безумием. Он бьёт Джонхана — удары сыплются ему по лицу, по телу, прямо по рёбрам и выше. Юн лишь замирает, поглощённый болью, тело само падает на пол, попытки защитить себя вызывают усмешку и новый поток ударов.       Когда в комнату, отреагировав на шум, врываются Джошуа и Минхао, Джуён уже отходит в сторону. Он разминает руку, сжимая и разжимая её в кулак — костяшки пальцев покраснели.       — Вы чего, что случилось?! Что такое? — голос Минхао полон страха.       — Пусть посидит в комнате один, — лишь отвечает Джуён, медленно направляясь к выходу. Джонхан слышит чужие шаги, звук закрывающейся двери, напуганный голос Минхао — не получается разобрать слов. Юн потерянно поднимает тяжёлое тело, остаётся сидеть на коленях — с разбитой губы капает кровь, во рту металлический привкус.       — Чего он так? — не может не спросить Минхао, пока Джошуа в ванной ищет аптечку. — Всё из-за митинга?       — Да. Но я не сказал ему, что ты тоже ходил, не парься, — с трудом отвечает Юн, уголок губы поднимается вверх в немного нервной полуулыбке. Он опирается на Минхао, чтобы с его помощью подняться на ноги и дойти до кровати. Голова неприятно кружится.       — Спасибо, Хан, — потерянно шепчет Минхао.

* * *

      — Как я рада, что ты приехал, — слышит Сынчоль слова бабушки. Его обнимают, смазанно и тепло целуют в щёку, пока Чхве весь краснеет и смущённо улыбается. Впервые за долгое время они с мамой приехали в Тэгу, к бабушке, чтобы всем вместе провести сегодняшний день.       Вчера были митинги, а сегодня у Сынчоля болезненно-важная дата — годовщина смерти отца. Мама с бабушкой суетятся, всё утро готовят, подготавливают и оформляют чедан. Сынчоль старается помогать — чистит и режет овощи, моет посуду, очень старается не мешать и быть быстрым, пока на фоне переливаются и смешиваются женские голоса. Обычно это хороший, хоть и довольно грустный день — способ вспомнить любимого, давно ушедшего человека.       Сынчоль застывает на месте, когда видит среди уже выставленных на стол блюд фотографию отца в рамке. Он так давно его не видел. Папино лицо — всё та же добрая улыбка, густые, немного хмурые брови, лёгкая щетина на щеках.       — Ты очень похож на него, — не может промолчать бабушка, когда подходит ближе.       — Да, ты каждый год так говоришь, — с улыбкой отвечает Сынчоль.       — Сколько лет уже прошло? — звучит позади голос мамы, она отвлекается от готовки и тоже подходит поближе.       — Шестнадцать, кажется, — ответ с тоской в голосе. Сынчоль вздыхает, стараясь не погружаться в воспоминания о прошлом — это только причинит боль. Прошло так много лет, он вырос, стал полицейским, как и всегда мечтал. Жизнь не стоит на месте, а продолжает лететь в своём бешеном темпе. Иногда Сынчоль всё ещё скучает по папе. Иногда он разрешает себе по нему погрустить.       — Кто-то ещё придёт? — спрашивает бабушка, возвращаясь на кухню. Все идут следом.       — Ёнмин обещал подойти к десяти.       Когда оканчивается традиционная церемония с глубокими поклонами, Сынчоль быстро смахивает тыльной стороной ладони слёзы с глаз. Вся традиционная часть быстро сменяется памятной едой, разговорами и алкоголем. За столом только бабушка, мама, Сынчоль и тот самый Ким Ёнмин. Сыноль редко видит этого мужчину, но хорошо помнит его в своём детстве — это папин коллега, который часто приходил в гости. Даже спустя столько лет он всё ещё приезжает в день годовщины.       Сынчоль не пьет, а только потерянно жуёт еду и коротко отвечает на вопросы родственников. Снова много воспоминаний о прошлом, о папе, о детстве, о жизни… Чёрт, больно. Чхве закашливается, когда разговор вдруг затрагивает неожиданную тему:       — Ну как, Сынчоль, ещё не нашёл себе невесту? Уже пора… — конечно же, это спрашивает бабушка. Мама рядом согласно кивает.       Чхве ощущает, как от неловкости лицо словно горит. Как же хочется куда-нибудь незаметно исчезнуть. Только не разговоры о внуках, только не-       — Да ладно вам, он молодой ещё, куда спешить. С нашей работой найти время тяжело… — и Ким Ёнмин, сидящий рядом, похлопывает Сынчоля по плечу.       — Мы в его возрасте уже ждали его старшего брата, — вставляет мама, уже немного опьяневшая от соджу. И хотя все мило улыбаются и стараются звучать и говорить по-доброму, сам этот разговор начинает ощущаться как гигантская плита давления. Неловко, но и быть невежливым не хочется. Сынчоль весь теряется, не понимая, что должен сказать, судорожно пытаясь сообразить, как бы перевести тему. Он растерянно выпивает залпом стопку соджу, лишь бы только заткнуть чем-то рот.       — А я вам говорю, отстаньте от него. Это другое поколение, другая жизнь. Какие сейчас дети и семья, когда в стране творится не пойми что? Вы эти теракты видели? Так всё нестабильно сейчас в жизни. А цены на жилье как вам? — бормочет Ёнмин, его голос здесь самый громкий, немного охрипший, взгляд выглядит жёстким, серьёзным. Короткие волосы уже давно поседели, лицо раскраснелось от алкоголя, вокруг глаз пестрят морщины. Сынчоль только молчит, опуская голову и утыкаясь взглядом в тарелку. Разговор почти превращается в конфликт — мама и бабушка явно не согласны.       — Так с деньгами и квартирой мы бы помогли! Лишь бы нашёл уже девушку хорошую.       — Да и с внуками я помогу, приеду в Сеул, — добавляет бабуля.       — Боже мой… — шепчет Сынчоль себе под нос, пряча лицо в ладони. Его голос уже не слышен — всё тонет в этой глупой перепалке взрослых. Чхве не слушает, лишь ощущая, как всё это невыносимо вытягивает энергию.       Позже, наконец, все успокаиваются, отвлекаются — мама и бабушка уходят на кухню, чтобы прибрать посуду и убрать оставшиеся блюда. Сынчоль остаётся наедине с Ким Ёнмином. Неловко.       — Слушайте, спасибо, что вступились за меня… — неловко шепчет он, наклонившись к мужчине чуть ближе. Тот довольно усмехается в ответ.       — Да ладно тебе, бывает, — строгий низкий голос звучит мягче обычного, — вечно женщины донимают с этими расспросами, ничего не понимая.       — Ничего, я привык… Они просто переживают, — смущённо поясняет Сынчоль, задумчиво перебирая палочками кимчи.       Ёнмин ничего не отвечает, тоже недолго думает о чём-то своём. Он постукивает пальцами по краю стола, поворачивает голову и смотрит на фотографию отца Сынчоля.       — Да, хороший был мужик, жаль, что всё так вышло… — бормочет он словно самому себе. — Сынчоль, ты только будь сейчас поосторожнее, ладно?       — Осторожно? — Чхве слегка хмурится, не понимает.       — Ну, все эти теракты… Зря твой отец тогда в это полез, зря. Я его предупреждал, просил закрыть дело, не лезть туда, но он же упрямый был, не слушал никого…       — Вы что-то знаете о… О том, что произошло тогда, в две тысячи девятом? — Сынчоль осторожно и тихо интересуется, любопытство больно колет в груди.       — Знаю ли я? Ох, Сынчоль, больше всего знал только твой папа… За это его тогда и прибили.       Молчание. Чхве плохо помнит, как именно всё произошло в те годы — то ли возраст и годы стёрли это, то ли помнить было слишком тяжело. Он вспоминает папины похороны, все события, что произошли шестнадцать лет назад. Все в семье понимали — это было убийство, все понимали, в чём была причина — но виновных не нашли. Или не искали. Сынчоль хмурится и давится этими воспоминаниями, пока они не заставляют снова растерянно смахивать с глаз слёзы. В теле закипает какая-то злоба — так всегда случается, когда Сынчоль вспоминает о том, как умер папа. Это было несправедливо, жестоко, неправильно, невыносимо.       — Вы что-то знаете о том, кто его убил? — шепчет Сынчоль, взгляд обжигает силой и уверенностью. Ёнмин долго молчит, думает — мысли в пьяной голове крутятся медленно.       — Не лезь в это. Говорю тебе. Не. Лезь, — звучит хриплый ответ. Ёнмин говорит с паузами, выделяет каждое слово, взгляд выедает насквозь, желваки напрягаются от злости и становятся явно видны на лице. Сынчоль не успевает ничего ответить — в комнату возвращаются бабуля с мамой.       — Простите, я, наверное, пойду в спальню, что-то жутко устал, — просит Сынчоль, сжимая руки в кулаки. Злость всё ещё кипит в крови, но он скрывает это за мягкой улыбкой.       Сынчоль не любит надолго задерживаться в Тэгу по двум причинам. Первая — это, конечно, подобные застолья и разговоры с семьей. Иногда с родственниками комфортнее на расстоянии, когда возможно дозировать общение с ними, задержишься — и вот уже начинаешь сходить с ума от усталости, давления и дискомфорта. Сынчоль обожает свою бабушку, безумно любит маму, но иногда с ними бывает тяжело.       Вторая причина — этот дом. Папа здесь вырос, это дом его семьи, здесь всё напоминает о нём. Даже запах уводит куда-то далеко в детство — сладкий аромат комнатных цветов, острого перца, хвои. Каждый дом пахнет по-своему. Для Сынчоля запах бабушкиного дома слишком напоминает про папу.       Но хуже — спальня. Если Чхве хочет побыть в тишине и покое, приходится закрываться в бывшей папиной комнате. Обычно Сынчоль очень этого избегает — в прежние годы он уезжал сразу после традиционного памятного ритуала, никогда не оставался ночевать, порой даже заходить в эту комнату не хотел. Сегодня же всё немного иначе.       Сынчоль закрывает дверь в комнату и остаётся один. На фоне слышатся возмущённые голоса — похоже, Ёнмин и бабушка снова о чём-то спорят. Но Чхве уже не обращает на это внимания. Он устало пробегается глазами по маленькой спальне — папа жил здесь до восемнадцати лет, до поступления на учёбу. На полках и на полу всё ещё неразобранными и закрытыми стоят коробки с вещами. Они с мамой перевезли все папины вещи из дома сюда, к бабушке — чтобы они не причиняли дома боль воспоминаниями. Выбросить их — нельзя, не хочется. Так и стоят нетронутые. Пару раз Сынчоль пытался, брал из них себе что-то — одежду, часы, рубашку. У него в шкафу всё ещё лежит папин красный шарф, синяя рубашка в клетку, которую он всегда носил. Сынчоль надевает что-то из этого, когда становится особенно грустно и тяжело.       Сейчас же Чхве садится на пол, чтобы снова покопаться в старом-старом папином барахле. Память — странная штука, от одного вида какой-нибудь вещи, от запаха, структуры, ощущения ткани на коже — мысли разрываются воспоминаниями. Вот в этой белой рубашке папа был, когда они всей семьей ездили отдыхать, где-то на старых фотографиях даже сохранилось его фото в ней. В этом свитере папа был, когда все собирались вместе отмечать чусок — последний, который они провели все вместе.       Сынчоль вытаскивает из одной коробки вещи, откладывает в сторону. На дне старые альбомы с фотографиями, какие-то документы, тетради. Чхве пробегается по ним глазами — листать фото он точно не готов, в груди и так застыл какой-то комок горя. Он открывает одну из тетрадей — страницы давно пожелтели, немного хрустят в руках. Сынчоль чихает от пыли, проводит пальцами по одной из страниц. У папы был крупный, размашистый и немного небрежный почерк, разбирать слова трудно. Что-то о работе, какие-то имена, фамилии, ничего непонятно. Сынчоль старается разобраться, но это слишком тяжело — такие записи под силу понять только автору. Где-то слова написаны поперёк клеток, где-то одно слово записано поверх другого, много зачёркнутых слов, исправлений, ошибок, пятен.       Взгляд цепляется за рисунок в углу — Чхве не сразу понимает, что это. Напоминает голубое пятно, с трудом распознается облик бабочки. Симметричные крылья, тонкое тело, длинные кривые усики. М-да, художник из папы был так себе. Сынчоль смотрит, понимая, что уже видел похожую бабочку — всё тот же голубой монарх. Эту бабочку он видел ещё в детстве — после первых терактов о ней говорили в новостях, о ней говорил и папа. И вот сейчас — та же бабочка, те же теракты. Сынчоль выдыхает, устало прикрывая глаза. Снова это странное ощущение — эта бабочка что-то значит, это какая-то подсказка, разгадка слабо-слабо загорается в мыслях и гаснет. Папа бы не нарисовал её просто так.       Позже Сынчоль уезжает назад, в Сеул. С собой — несколько контейнеров, полных еды, которые уговорила взять с собой бабушка, и ещё — несколько коробок с папиными тетрадями и документами.