good boy

      Вону поправляет очки, прочищает горло. Он ненавидит все эти пресс-конференции. Всё слишком давяще, шумно. Нужно быстро соображать, говорить грамотно, сохранять спокойствие. Не нервничать, не нервничать.       — Итак, начнём, — слышится голос со стороны.       За длинным столом коллеги — полиция, национальная разведывательная служба. Чон тревожно постукивает пальцами по столу, пробегает глазами по журналистам напротив — людей так много, что не всем хватило стульев. Шумят щелчки фотоаппаратов.       — … Расследование произошедших террористических актов на станциях метро Вансимни и Сонъюдо продолжается. На данный момент мы предполагаем, что террористы-смертники действовали не в одиночку, а подчинялись преступной организации. Инспектор Чон Вону готов ответить на ваши вопросы, — слышится голос коллеги. Выученный рапорт, чёткий доклад о произошедшем, отрепетированные фразы.       Вопросы сыплются нескончаемым потоком, вспышки ослепляют.       — Можем ли мы утверждать, что эти случаи террористических атак крайне напоминают теракты, произошедшие в две тысячи девятом году? — уверенный голос журналистки ощущается как удар. Шум толпы, разговоры.       — Да, в ходе расследования были обнаружены весомые сходства данных терактов с взрывами, что произошли в Сеуле в две тысячи девятом. Та же стратегия и действия преступников, одинаковые взрывные устройства, тот же характерный символ бабочки на стенах станций метро, — поясняет Вону. Нервозность закипает в теле.       — Значит ли это, что террористическая организация, устроившая теракты в две тысячи девятом, так и не была обезврежена?       — Как полиция могла это допустить?!       — Чем занималась полиция?       Голоса сливаются в шум, люди перебивают друг друга, злятся. Любая попытка ответить приводит лишь к новому потоку возмущений и вопросов, всё ощущается как удар, как давление. Чон пытается что-то пояснить, просит всех успокоиться, взволнованно запинаясь, пока, наконец, голоса не стихают. Десятки поднятых рук, камеры, вопросы — снова и снова.       — Полиция установила, что связывает между собой смертников? Есть ли между ними что-то общее?       — На первый взгляд нет, но мы продолжаем поиски, — и Вону щурится, внутренне понимая, как разочаровывающе звучит этот ответ.       — Кем являются смертники, что Вы можете о них сказать?       — Было установлено, что первым террористом-смертником, в результате действий которого произошёл взрыв на станции Вансимни, является мужчина двадцати двух лет, гражданин Кореи, студент национального университета искусств. Вторым смертником, погибшим на станции Сонъюдо, является мужчина сорока восьми лет, гражданин Кореи. Более подробную информацию мы не можем озвучить, было принято решение засекретить данные. Нам необходимо выйти на организацию, которой подчинялись эти смертники.       Зал сразу взрывается возмущенными криками. Вону лишь с усталостью опускает голову, умоляет себя оставаться спокойным.       С того дня, когда в Сеуле прогремели взрывы, прошло уже больше двух недель — и за это время расследование, кажется, окончательно увязло в болоте хаоса, разрозненных фактов и зацепок, которые никуда не ведут. Между смертниками действительно не нашли ничего, что могло бы их связывать — разный возраст, разные школы, работа, разный круг общения, даже хобби и предпочтения отличаются. Общее — только пол. И тогда, в две тысячи девятом, и сейчас — смертниками были мужчины. И больше — ничего. Обычные мужчины — ничего странного. Вону уже выучил наизусть биографию каждого, сотни раз пересматривал материалы дела, искал пересечения, хоть что-то — но это ни к чему не привело.       — Произошедшие теракты — неординарная ситуация для нашей страны. Мы привлекли лучшие силы, сотрудники полиции работают сообща с национальной службой разведки. Мы делаем всё возможное, — раздаётся голос офицера Нам Гунмина. Вону слушает, подавляя усмешку и презрение во взгляде.       «Мы делаем всё возможное».       Ха, какая стандартная фраза.       Вону знает, что на самом деле всё нисколько не двигается с мёртвой точки.       — Существует ли вероятность, что теракты могут повториться? — новый вопрос журналиста. Чон знал, что люди обязательно спросят об этом.       — Мы усилили все возможные меры предосторожности, увеличили количество патрулей, ужесточили досмотры и охрану в общественных местах. На сегодняшний день вся полиция работает не покладая рук и заботится об общественном порядке. На всех станциях метро проводятся досмотры, любой багаж досматривается через металлоискатели. Мы делаем всё, чтобы произошедшее не повторилось.       — Да, но как людям теперь обезопасить себя? Как мы можем быть уверены, что в безопасности?       Тяжёлый вздох. Снова шум фотоаппаратов, голоса. Вону старается звучать уверенно и мягко, но все слова недостаточны.       — Мы понимаем, что люди сейчас невероятно напуганы. Произошедшее повергло всех в шок. Национальная разведка делает всё, чтобы обеспечить безопасность нашей страны, полиция заботится о порядке. Сейчас крайне необходимо соблюдать предосторожности, следовать рекомендациям о безопасности и сохранять спокойствие.       Пресс-конференция кажется бесконечной, а любые попытки ответить и что-то пояснить — глупыми оправданиями. Чон ненавидит чувствовать себя таким бесполезным. Когда всё заканчивается, он уходит под нескончаемый шум голосов и камер, молчаливо отворачивается от преследующей толпы журналистов. Он уже знает, что статьи в СМИ будут чудовищными.       — Ты как? Как всё прошло? — взволнованно спрашивает Сынчоль. Джихун рядом молчит, не говорит ничего, только смотрит на Вону с сочувствием. В полицейском участке шумно, кругом много людей — гражданские, работники, коллеги. А Вону хочется спрятаться.       — Это было ужасно, серьёзно. Я просто сидел и обтекал, пока нас заваливали вопросами. Это всё отвратительно, боже, — Чон в усталости закрывает лицо руками.       — Возьми, — Сынчоль протягивает ему коричневый стаканчик с кофе. — Ты так тяжело работаешь, уверен, что-нибудь обязательно прояснится. А журналисты… Им лишь бы заклевать нас и посеять панику и шум. Они понятия не имеют, каково нам.       Вону берёт стакан, потерянно делает несколько мелких глотков. Руки почему-то дрожат.       — Нет, Сынчоль, нет. Журналисты правы. Мы проебались.       Брови у Чхве сочувствующе поднимаются вверх. Он похлопывает Вону по плечу, пытаясь поддержать, хотя у самого в голове полный хаос.       — Давайте ещё раз подумаем вместе. Первый смертник — Хван Минхён, двадцать два года, студент с факультета кинопроизводства. По вечерам подрабатывал курьером, занимался боксом, снимал короткометражки, жил в общежитии. Так-так, — Сынчоль говорит, рассматривая стенд у стены. На нём прикреплены фотографии террористов, написаны ключевые факты.       — Да, всё верно. Второй смертник — Чо Джонсок, сорок восемь лет. Учитель истории, разведён, жил один. Полгода назад ему был диагностирован рак лёгких в третьей стадии, был в стабильной ремиссии. Любил садоводство, закон никогда не нарушал… — бормочет Чон, выуживая все факты из памяти.       — Так. Что-то должно быть общее, я уверен. Мы смотрим, но не видим, хм-м-м, — и Сынчоль задумчиво почёсывает затылок, пытаясь разобраться.       — Да нет же, ничего! Я уже всё, что можно, узнал о них, — искренне возмущается Чон в ответ.       — Даже если они кимчи в одном магазине покупали или в кино ходили на один и тот же сеанс — это тоже зацепка. Хоть что-то должно быть… — пытается поддержать Джихун, — а что их семьи, друзья?       — Ничего. Говорят, что ничего подозрительного в их поведении не заметили.       — Ну не могут два совершенно незнакомых человека жить свою обычную жизнь, а потом одним утром проснуться и пойти взорвать себя. Нет! Мы что-то найдём. А что говорит нац. разведка?       — Они рассматривают возможную причастность международных организаций. Изучают финансовые и цифровые следы, ищут посредников. Но…       — Всё тоже глухо?       — Да.       Сынчоль вновь чувствует это совершенно идиотское, дурацкое ощущение — разгадка где-то близко, он ходит по следу, смотрит на ответ прямо перед своими глазами и не замечает. Решение крутится в голове, тает где-то на языке, плавится и исчезает. События прошедших недель превратились в мыслях в настоящий хаос.       — Мы обязательно что-то выясним.

* * *

      Слышны голоса и шаги. В храме пахнет ладаном, тёплый солнечный свет освещает помещение. Джонхан усаживается на свободную скамью, смотрит на время — до начала проповеди остаётся ещё несколько минут. Вокруг много людей, кто-то садится рядом, если прислушаться, можно расслышать чужие диалоги, приветствия, фразы. Юн же старается не обращать ни на кого внимания, а лишь утыкается в свой телефон. Взгляд цепляется за заголовок одной статьи, пальцы сразу её открывают.       «Теракты в Сеуле: народ в ярости из-за бездействия полиции»       Джонхан хмурится, напрягается, глубже вчитываясь в строки статьи. Пробегается по цитатам: "Представитель полиции, офицер Нам Гунмин: «Мы работаем в режиме 24/7, чтобы изучить личности террористов и выйти на преступную организацию, стоящую за этими атаками. Пока рано делать выводы, но мы не исключаем международный след». Министр гос. управления и внутренних дел: «Это нападение — вызов всей нашей системе безопасности. Мы примем все необходимые меры, чтобы защитить граждан и наказать виновных». Терролог Пак Чжинхо: «Стиль атак напоминает действия радикальных группировок, но отсутствие заявлений об ответственности — это необычно. Возможно, это провокация или новая организация».”       Юн отвлекается ненадолго — слышен знакомый голос. У алтаря появляется Ли Джуён, чтобы начать свою проповедь: длинные светлые волосы собраны в аккуратный хвост, белый костюм с небрежно расстегнутым пиджаком, белоснежная рубашка. Все в зале сразу замолкают, готовятся слушать, а Джонхан только устало закатывает глаза и снова смотрит в телефон. Читает комментарии пользователей: 1. [+128, -2] Какого чёрта полиция до сих пор ничего не выяснила?! Прошло уже больше двух недель! Нам нужны жёсткие меры, а не пустые обещания! 2. [+120, -3] Опять невинные люди погибли, а те, кто это организовал, спокойно ходят на свободе. Когда полиция уже начнёт работать, а не отчитываться?! 3. [+112, -3] Теперь в метро страшно заходить. Кто гарантирует нам, что завтра не будет нового взрыва? 4. [+80, -15] Странно, что ни одна группировка не взяла ответственность. Похоже на заказную провокацию. 5. [+79, -3] Миллиарды тратят на «умные города» и камеры, а когда реальная угроза — все системы дали сбой. Позор! 6. [+75, -8] Это явно спланированная операция. Кто-то хочет дестабилизировать страну перед выборами? 7. [+50, -16] Если бы это было в США или Европе, виновных бы уже нашли. А у нас опять «расследуем». Когда уже наведут порядок?! 8. [+23, -10] Нужно срочно ввести военное положение и обыскивать всех подозрительных 9. [+10, -24] Слишком удобно, что следов нет. Может, это спецслужбы сами устроили?       Джонхану вновь приходится резко отвлечься — люди начали аплодировать. Юн лишь потерянно убирает телефон в карман серой зип-худи и выдавливает из себя улыбку. Он ненавидит церкви, ненавидит сидеть здесь каждый раз, когда «Далаида» арендует храм для своих бредовых лекций. Раньше они не казались Джонхану глупыми — ещё несколько лет назад он был среди восторженных и счастливых слушателей, которые с горящими глазами хлопают в ладоши и верят каждому слову. Но с каждым днём красивая картинка в голове рушилась.       — В прошлый раз мы уже говорили с вами о том, как важно отказаться от всего материального. Помните — наши тела существуют лишь для того, чтобы сохранять нашу великую и бессмертную душу. Всё плохое в этом мире идёт из нашего эгоистичного желания удовлетворения. Похоть, голод, жажда власти и славы — всё это приводит к кровавым войнам, к боли. Тело — источник страдания, — долго говорит Джуён. Сладкая улыбка, внимательный и сочувствующий взгляд. Руки жестикулируют, голос звучит уверенно и ровно — а люди слушают в тишине.       Джонхан уже давно выучил все эти речи — год от года немного меняются слова, но смысл остаётся прежним. Отречься от всего земного, что извращает нас, и добиться перерождения. От слов об этом хочется только блевать. Юн не слушает, оглядывается по сторонам — недалеко сидят Джун и Минхао, позади на скамье Тэн, много людей из других филиалов «Далаиды», с которыми Юн незнаком. Позади вдруг слышатся чьи-то тихие шаги, Юн оборачивается, щурится и замирает в шоке. Медленными шагами, стараясь быть незаметным, из другой комнаты храма к скамьям прошёл Джошуа.       — Хэй, это что, Джош там? Мне не кажется? — шепчет Джонхан, сразу чуть приподнимаясь с места. Тэн рядом тоже резко оборачивается и кивает.       — Да, похоже, он.       Джонхан прикусывает губу, мысленно пытаясь решить, стоит ли осторожно подойти к Джису прямо сейчас или дождаться конца проповеди. А на фоне всё ещё звучит умиротворяющая речь Джуёна:       — Люди продолжат ненавидеть друг друга, драться и уничтожать этот мир ради удовлетворения своих плотских страстей. Но мы с вами знаем выход — освободить свою душу, спасти души других людей и отправиться в рай божий. Я, апостол господа, послан освободить ваши души.       Юн не может сидеть на месте, поднимается и идёт на цыпочках к скамье в последнем ряду, на которую недавно сел Джошуа. Они кивают друг другу. Короткое приветствие, взволнованный взгляд глаза в глаза. Джонхан знает, что сейчас не самое лучшее место и время для разговора, но молчать он тоже не способен.       — Не ожидал, что ты приедешь сегодня, — начинает шёпотом бормотать Юн, — прилетел вместе с Джуёном?       Джису кивает, указывая, что руки пусты — нет с собой привычного блокнота и карандаша. Джонхан выдыхает, суетливо протягивая Джису свой айфон с открытыми на экране заметками.       — Вот, пиши.       Джису хмурится, головой отрицательно машет в стороны. Открытой ладонью он отталкивает телефон Джонхана, не берёт его. Хон указывает указательным пальцем на своё ухо, а затем — на Джуёна, мол, слушай. Джонхан закатывает глаза.       — Джуён сегодня был особенно хорош, — восхищённо болтает Джун позже вечером, когда все в студии собрались поужинать вместе. Джонхан молчаливо сидит со всеми, но не поддерживает разговор — старается почаще набивать рот едой, чтобы ненароком не сказать лишнего. Джошуа ничего не ест, только с какой-то тоскливой усталостью перебирает палочками рис.       — Да-да, согласен, — подтверждает Минхао.       Пустые разговоры ни о чём. Джонхан с тревогой постукивает пальцами по столу, ждёт момента, когда сможет остаться с Джису наедине.       — Джош, я так рад, что ты вернулся. Как провёл время в Японии? Всё прошло хорошо? — спрашивает Тэн.       Джошуа снова кивает в молчании, проглатывая внутри себя слова. Он не хочет ничего рассказывать, ничего писать, а даже если бы хотел — нельзя. Только осторожно потирает под столом своё левое запястье и закрывает его рукавом.       Джонхан стучит в чужую дверь. Краткое прикосновение костяшек пальцев к деревянной поверхности, короткий стук и ожидание. Слышатся чужие шаги. Джошуа открывает, позволяет зайти и закрывает дверь назад.       В его комнате как всегда светло и немного прохладно. Вечернее солнце струится лучами, заливая комнату нежно-персиковым светом. Джису садится на кровать, берёт в руки свою акустическую гитару. Пальцы касаются струн.       — Джошуа… — Джонхан боится начать говорить, боится задавать вопросы. Он осторожно присаживается рядом, смотрит — в глазах блестят слова, сказать их вслух кажется слишком трудным.       Хон начинает играть — печальная акустическая мелодия, полная ощущения какой-то меланхоличности и пустоты. Джонхан недолго молчит, слушает — может, музыка сможет рассказать всё лучше слов. Весь мир сужается до этой комнаты и струн гитары, до звуков и взглядов. Когда Джошуа прекращает играть, он убирает гитару немного в сторону — в глазах какое-то сочувствие, бесконечная мягкость.       — Они выбрали тебя, верно? — Юн спрашивает, уже предвидя ответ.       Не нужно слов — Джошуа лишь задирает рукав рубашки на своей левой руке, разворачивает её ладонью вверх. На запястье, среди голубых линий-вен, расцвела яркая татуировка — бирюзовая бабочка-монарх. Юн касается её — кончики пальцев скользят по крыльям, ногти чуть царапают нежную кожу. Эту бабочку Джонхану хочется уничтожить, вырезать, вырвать, этот след на чужом запястье он никогда не хотел видеть. Именно этого он так боялся.       — Значит, ты одна из следующих бабочек, — делает вывод Юн, но тихо, словно говоря это лишь самому себе, убеждая себя принять этот гнусный, отвратительный факт. — Ты следующий смертник.       В глазах застывают слёзы.

* * *

      Сынчоль крутит в руках брелок в виде белого кролика — старый, ещё школьный подарок Джонхана. В парке много людей, слышны голоса — смех детей, диалоги взрослых. Где-то недалеко лает чья-то собака, мимо с ветром проезжают велосипедисты. Пахнет весенней свежестью, сладкими цветами и какой-то свободой, счастьем. Солнце садится, скоро станет темнее, прохладнее. Сынчоль взял собой плед и термос с гречишным чаем, уселся на лавочке и теперь — мучительно ждёт.       Они с Джонханом не планировали встречаться сегодня. Юн сам внезапно позвонил первым, позвал увидеться — прямо сейчас и обязательно не в студии, где-то далеко от неё. Сынчоль выбрал парк, приехал, бросив все дела, и сейчас чувствует себя глупо и странно. Юн опаздывает.       В их прошлую встречу всё прошло не очень хорошо — не так, как Чхве планировал. В своей голове он представлял, что быстро заставит Джонхана расколоться, открыться, что легко найдёт улики, связанные с пропажей Сунёна и Чана, и так же легко найдёт и спасёт их самих. В реальности — Чхве промолчал, слепо сделал вид, что во всё поверил, согласился опросить родителей Хоши. Он не стал давить на Джонхана, не потребовал строго говорить правду, не начал играть в полицейского и действовать, как было бы правильно и профессионально. Он просто промолчал и сделал вид, что не заметил лжи. И до сих пор не может себе объяснить, почему повёл себя именно так.       Сынчоль машет рукой, издалека замечая Джонхана. Тот почти бежит, торопится — подходит весь запыхавшийся, улыбаясь с какой-то виной.       — Опоздал, извини. Сюда из студии довольно долго ехать, как-то не рассчитал, — Юн в лёгком волнении приводит себя в порядок, поправляет причёску — смахивает чёлку с лица, прядь волос заправляет за ухо. Сынчоль улыбается.       — Ничего, всё в порядке.       — Вообще извини, что так резко дёрнул тебя встретиться, мы же не планировали и… — Юн отчего-то весь суетится, даже немного нервничает. Он садится рядом с Сынчолем и, наконец, позволяет себе выдохнуть.       — Всё нормально. Но… почему ты вдруг решил снова увидеться со мной? У тебя что-то случилось? — и Чхве хмурит брови, понимая, что в поведении Джонхана что-то не так.       Юн смотрит по сторонам, глубже вдыхает воздух. Лёгкий весенний ветер развевает кудрявые волосы, успокаивает, солнце садится, лишая небо своих жёлтых красок. Джонхан знал, что услышит этот вопрос, но не придумал ответ. Всегда расчётливый, привыкший приспосабливаться, тщательно продумывать каждый свой ход, каждое слово — сегодня он полностью сломался.       — Я могу тебе доверять? — вопрос вместо ответа.       Сынчоль смотрит с полным непониманием и тревогой в глазах. Рука легко касается чужого плеча, но Юн в ответ лишь вздрагивает — его плечо слегка движется в сторону, заставляя Чхве убрать свою руку.       — Да, Джонхан. Я на твоей стороне.       Джонхан усмехается, услышав чужие слова. Он почти готов рассмеяться.       «Я на твоей стороне».       Ох, Сынчоль, ты на стороне полиции и закона, на стороне правильной и спокойной жизни. Ты в хорошей команде.       Юн снова медлит, молчит, по привычке перебирая в руке крупные бусины своего браслета. Он на эмоциях и, кажется, слишком напуган — не лучшее время и состояние, чтобы принимать решения — но руки дрожат, мысли кажутся кричащим в голове воем, хочется разрыдаться навзрыд. Хочется впервые кому-то довериться.       — Мне нужна твоя помощь.       Сынчоль сглатывает слюну — в горле комом стоят сотни слов. Удивление какой-то болью ударяет в сердце, заставляя его ускорить ритм ударов.       — Хорошо, Джонхан. Я помогу тебе. Что случилось?       Если бы всё было иначе, если бы между ними не лежали чудовищной пропастью почти пятнадцать лет не-общения, расставания, если бы их дружба в прошлом не была так резко разорвана и связь не прервалась — Джонхан смог бы открыться. Он бы обнял и позволил обнять себя в ответ, он бы плакал и позволил себе говорить, говорить без конца. Рассказал бы и о своих родителях, и о том, как увяз во всем этом сектантском дерьме, как устал подчиняться и делать ужасные вещи. Юн бы рассказал обо всём, что уже давно и так сильно тревожит.       Но сейчас он больше не способен на это. Он вздрагивает от каждого прикосновения, дрожит и нервничает, смотрит на Сынчоля и видит в нём не друга и не врага. Видит хорошего и порядочного парня, который легко сцепит руки в наручники, ранит и лишит свободы, если посчитает это правильным. Вот кого Джонхан видит в нём — полицию, опасность, наказание. И ещё — призрак полузабытого прошлого.       — Даже если я — преступник, ты всё равно мне поможешь? — вновь задаёт вопрос Юн. Он тянется рукой в карман худи, достает оттуда пачку сигарет и пытается закурить. Руки дрожат.       — Да, — Сынчоль отвечает без паузы, без сомнений, без колебания.       Джонхан усмехается — усмешка исчезает в сигаретном дыме.       — Объясни, как я могу помочь.       Чхве слегка кашляет от дыма и чуть отвлекается, чтобы расправить свой пушистый бежевый плед, что он взял с собой, и накинуть его Джонхану на плечи. Солнце совсем село, резко стало темнее — воздух кажется чуть холоднее прежнего.       — Мы с моим другом Джошуа в опасности. Нам нужно сбежать из «Далаиды».       Сынчоль опускает голову, мысленно проигрывая чужие слова снова и снова. Он догадывался, что в этой студии йоги что-то не так, чувствовал, что там что-то происходит, но никак не думал о том, что всё может быть настолько серьёзным. Он снова смотрит на Джонхана, стараясь угадать, о чём тот сейчас думает, понять, что может ему угрожать.       — Сбежать? Разве вас держат там насильно? Тебе угрожали? Я могу попросить коллег помочь, мы арестуем виновных, всё разрешим, мы…       — Нет, — перебивает Юн, — никакой полиции.       Джонхан затягивается, выдыхая густой дым, и морщится, понимая, что, возможно, допустил ошибку. Коп — это последний человек, у которого стоит просить помощи в его ситуации. Но выхода нет.       — Я не могу объяснить подробнее, потому что…       Потому что ты можешь посадить меня и моих друзей в тюрьму — хочет сказать Джонхан, но осекается и замолкает.       — … Всё слишком сложно, прости.       Сынчоль больше не требует объяснений — не сейчас, не здесь. Он не хочет давить, не хочет добивать Джонхана ещё больше своими расспросами. Может, в следующий раз Юн расскажет немного больше, может, ему просто нужно чуть больше времени, чтобы довериться. Чхве только кивает — в тёмно-коричневой радужке глаз блестит немое сочувствие. Юн тушит сигарету, немного кашляет и опускает тяжёлую голову на чужое плечо.       — Если честно, кроме тебя, вне «Далаиды» я ни с кем не общаюсь, — поясняет Джонхан отчего-то шёпотом. — Обычно нам запрещают общение с чужими людьми. Это странно, да?       — Немного.       Они сидят так в молчании, людей в парке постепенно становится всё меньше, воздух — всё холоднее. Юн поправляет плед, укрывая одной стороной и Сынчоля, и с удивлением замечает, что руки, наконец, перестали дрожать, сердце в груди успокоилось.       — Я могу кое-что спросить? — тихо интересуется Чхве.       — Да?       — Эм-м-м-м, — Сынчоль долго думает и сам поражается тому, о чём хочет спросить. — Тогда, в школе, в две тысячи девятом. Почему ты так резко уехал, не попрощавшись?       Джонхан замирает. Глаза на секунды расширяются от шока. Он не ожидал, что Сынчоль спросит именно об этом. Ждал вопросов о «Далаиде», о побеге, о помощи, обо всей ситуации, что сложилась сейчас. Но никак не вопросов о прошлом.       — Ох, Сынчоль, мне так жаль… — Юн стыдливо закрывает лицо руками. Вина движется мурашками по коже. — Тогда… тогда мы с родителями уехали в Японию. Всё было так внезапно, буквально одним днём. Прости. Прости. Я должен был попрощаться с тобой.       В другой ситуации, при других обстоятельствах Сынчоль бы обязательно как-то съязвил, пошутил, состроил бы обиженную мордашку, смешно надул щёки.       «Да, мог бы и позвонить разочек».       «Стоило бы предупредить».       «Мог бы и написать лучшему другу, а не исчезать вот так».       Сынчоль сказал бы что-то такое. Но не сейчас. Сейчас он смотрит на Джонхана, замечая эту надломленность, чувствительность и страх в каждом его движении, и выбирает быть чутким и сопереживающим.       — Хорошо. Ничего страшного, Джонхан. Это было давно, мы были детьми. Просто хотел знать, что… что ты бросил меня тогда не по моей вине.       — Сынчоль, боже… Я и не думал, что эта ситуация могла так обидеть и ранить тебя. У меня не было выбора. Мне нельзя было никому звонить. Прости, — Юн впервые сам прикасается первым — рука на чужом плече, виноватый взгляд.       Сынчоль улыбается с грустью. Молчит. Медленно в голове вьются кругами чужие слова.       «Нам запрещают общение с чужими людьми».       «Мне нельзя было никому звонить».       Эти предложения выглядят, как кусочки одного пазла. Если сейчас «Далаида» ограничивает Джонхану круг общения, если даже в школьные время кто-то запрещал ему писать старым друзьям, значит…       — Твои родители тоже были в «Далаиде», верно? — ответ слетает с губ сам собой, и Сынчоль хмурится, постепенно понимая, в чём тут дело.       — Да.       Сынчоль хочет сказать что-то ещё, но замолкает на полуслове. Они оба отвлекаются на внезапно завибрировавший телефон в кармане Джонхана. Тот сразу вскакивает с места, с тревогой смотрит в экран.       — Чёрт, чёрт. Извини. Мне вообще нельзя было выходить так поздно. Я должен идти. Я позвоню или напишу тебе позже, хорошо? — Юн говорит, одновременно суетливо убирая плед с плеч и возвращая его в чужие руки. Он почти готов убежать, но почему-то застывает на месте.       — Спасибо, Сынчоль. Правда, — произносит Джонхан, впервые искренне улыбнувшись за этот вечер.       Чхве не отвечает, лишь улыбается в ответ. Короткое неловкое прощание, суета и смущение. Джонхан бежит в сторону станции метро, а Чхве провожает его взглядом.       — Да-а-а-а, Джонхан, ну и в дерьмо же ты впутался, — бормочет Сынчоль себе под нос.