Сантиметры

Он стоял на крыльце, прислонившись плечом к влажной колонне, и смотрел в серое небо, которое медленно затягивалось новыми тучами. Мелкая морось уже почти прекратилась, оставив после себя только влажный блеск на асфальте и запах озона, смешанный с городской гарью. Луис достал пачку сигарет из внутреннего кармана куртки — мятую, с потёртыми углами, — и вытащил одну пальцами, которые всё ещё дрожали мелкой нервной дрожью. Он поднёс её к губам, чувствуя, как фильтр касается нижней губы — сухой, чуть потрескавшейся от утреннего холода, — и щёлкнул зажигалкой. Пламя лизнуло кончик сигареты, и воздух наполнился знакомым запахом ментола и горелой бумаги. Он затянулся глубоко, почти жадно, чувствуя, как дым заполняет лёгкие холодным обжигающим теплом, и на секунду задержал его внутри. Голова слегка закружилась, но это было приятное головокружение — то самое, которое давало ему иллюзию контроля над собственным телом. Он медленно выдохнул, и дым вырвался из его губ прозрачной струёй, растворившись в сыром воздухе. Он стоял и курил, и внутри него всё ещё пульсировало то странное чувство, которое появилось, когда он смотрел на светловолосого парня с третьего ряда. Алекс. Как же его звали. Алекс. Имя отдавалось где-то в груди глухим, тягучим эхом, будто он уже слышал его раньше. «Почему я вообще о нём думаю?» — Луис затянулся глубже, чувствуя, как ментол обжигает горло. «Я даже не знаю его. Он просто… обычный студент. Таких сотни». Но внутри него что-то не соглашалось. Какое-то глухое, тупое чувство, будто он должен знать этого человека. Будто он уже видел его раньше. Но где? В библиотеке? На улице? Он не мог вспомнить. И это раздражало его больше всего. Пальцы перестали дрожать. Плечи опустились на полсантиметра. Он прикрыл глаза, слушая, как где-то вдалеке шуршат шины машин по мокрому асфальту, и наслаждался этими несколькими секундами абсолютной пустоты в голове. Никаких мыслей. Никаких тревог. Только вкус ментола на языке — резкий, холодный, очищающий. Анджел стояла рядом, прислонившись к другой колонне, и смотрела на него со смесью укора и любопытства. Её руки были скрещены на груди, и она слегка покачивалась на пятках, словно не могла усидеть на месте. Ветер играл с выбившимися прядями её волос, и она то и дело поправляла их, закидывая за уши, но они тут же выскальзывали обратно. Её очки-полуоправы сидели на кончике носа, и она смотрела на мир поверх них, придавая своему взгляду чуть надменное выражение. — Слушай, — начала она, и голос её звучал капризно, но мягко, как у ребёнка, который просит сладкого, — мне эта лекция вообще не зашла. Профессор, конечно, харизматичный, но я уже устала. Я сидела и думала: «Господи, когда это уже закончится?» И я не против свалить с последних пар, если честно. Луис медленно открыл глаза и повернул к ней голову. Его голубые глаза за очками смотрели с лёгкой насмешкой — той самой, которую она называла «взглядом да ну?». Он не улыбнулся, но уголок его губ чуть дрогнул, и этого было достаточно, чтобы Анджел поняла: он её слышит и ему не всё равно. — Да ну? — сказал он, и в голосе его прозвучала лёгкая хрипотца от дыма. — Ты, которая всегда говорит, что надо ходить на все пары, потому что «знания — это сила»? А теперь хочешь свалить? — Знания — это сила, — парировала она, — но только когда они не такие скучные, что хочется заснуть прямо на стуле. А этот Уэллс, конечно, умный, но говорит слишком медленно. Я уже нарисовала в тетради три схемы для нового проекта, пока он рассказывал про социальные институты. Три! Я могла бы быть дома и делать их нормально, а не в аудитории, где пахнет дешёвым кофе и чужими носками. Луис сделал ещё одну затяжку, и дым — тонкий, почти невесомый — вырвался из его ноздрей. Он почувствовал, как ментол обжигает горло, и это ощущение было знакомым, почти успокаивающим. Он смотрел на неё, на её раздражённое лицо, на то, как она поправляет очки, и внутри него что-то смягчалось. — Если ты хочешь свалить, — сказал он, выпуская дым в сторону, — то учти: две последние пары у нас тоже с архитекторами. Так что если ты уйдёшь, ты пропустишь ещё больше возможностей строить глазки своим новым знакомым. Анджел замерла на мгновение. Её глаза расширились — она явно не ожидала этого аргумента, — а затем на её губах появилась медленная, хитрая ухмылка. Она подошла на шаг ближе, и её голос стал почти мурлыкающим. — А ну тогда, — сказала она, и в глазах её сверкнули озорные искры, — думаю, не такие уж они и скучные будут. Может, я даже задержусь на пару, чтобы посмотреть, как тот зануда будет спорить с Уэллсом. Луис вздохнул, и этот вздох был долгим, глубоким, с нотками усталости. Он стряхнул пепел с сигареты, и тот упал на мокрый асфальт, мгновенно потемнев и растворившись в воде. — Я не сяду с теми тремя, — сказал он твёрдо, и голос его потерял игривость, став ровным и холодным. — Сиди и строй глазки одна, если хочешь. А я хочу погрузиться в учёбу снова и утонуть в ней до конца учебного года. Без драмы. Без лишних разговоров. Просто код, конспекты и тишина. Он отвёл взгляд и посмотрел на дальнюю крышу, где сидела стая голубей — серых, мокрых, сбившихся в кучу. Они казались такими же замёрзшими и отстранёнными, как он сам. Но внутри него, где-то глубоко, шевельнулось что-то, чему он не хотел давать названия. Он не сядет с ними. Он не будет с ними разговаривать. Он не будет думать о светловолосом парне с третьего ряда. «Я не буду думать о нём», — повторил он про себя, сжимая пальцы в кармане. — Боже, — выдохнула Анджел, и в её голосе послышалось отчаяние, смешанное с нежностью. — Какой же ты нудный дурила. Серьёзно. Ты сидишь тут, куришь ментол, смотришь на голубей и говоришь, что хочешь утонуть в учёбе. Это же уныло, Луис. Это просто смертельная тоска. Она сделала шаг к нему и положила руку на плечо — её пальцы были холодными, но прикосновение было тёплым, почти спасительным. — Давай так, — сказала она, и в голосе её появились деловые нотки, — либо мы прогуливаем последние две пары и идём в кафе, либо мы идём на них, но просто чуть ближе сядем к этим архитекторам. Необязательно с ними разговаривать. Просто понаблюдать. Как в документалке. Она сделала паузу, выжидая, пока он переварит её слова, а затем улыбнулась — той самой улыбкой, которая появлялась у неё, когда она знала, что вот-вот получит то, что хочет. — Если выберешь второе, — продолжила она, и её голос стал тише, почти шёпотом, — так и быть, я схожу с тобой на корт, чтобы поиграть в волейбол. Я даже позволю тебе выиграть один сет. Луис повернул к ней голову. Сигарета догорала у него в пальцах, и он чувствовал жар, который почти касался кожи. Он посмотрел в её светло-карие глаза и увидел там знакомую смесь — озорство и заботу, которые она так старательно прятала за своей язвительной маской. — Ты серьёзно? — спросил он, и в голосе его прозвучало лёгкое удивление. — Ты, которая терпеть не может волейбол, готова играть со мной просто ради того, чтобы я согласился посидеть ближе к трём незнакомым парням? — Ты мой лучший друг, — ответила она, и в голосе её не было иронии — только правда, сказанная без прикрас. — Иногда я готова делать глупости ради тебя. Даже если это означает, что я буду бегать за мячом и умирать от скуки. Он затянулся в последний раз, чувствуя, как дым обжигает горло, и затем затушил сигарету о каменный край крыльца. Окурок упал в лужу, оставив на поверхности тонкое маслянистое пятно. Он повернулся к Анджел, и на его лице — впервые за сегодня — появилась настоящая, почти тёплая улыбка. — Договор, — сказал он, протягивая ей руку ладонью вверх. Анджел взяла его ладонь своей — её пальцы были холодными и чуть влажными от дождя, — и они пожали друг другу руки. Это был не просто жест. Это был ритуал, который они совершали с детства: рукопожатие означало, что договор заключён и назад пути нет. Её ладонь была тёплой, несмотря на холод, и он почувствовал, как давление её пальцев передаёт ему уверенность, которой ему так не хватало. — Договор, — подтвердила она, сжимая его руку чуть крепче. — Но если ты будешь вести себя как социофоб и не скажешь ни слова, я заставлю тебя играть в волейбол до вечера. — Я не буду молчать, — ответил он, высвобождая ладонь. — Я просто не буду лезть в их личное пространство. Я их не знаю. И не хочу знать. Он сказал это, и в тот же момент внутри него что-то дрогнуло. Слова прозвучали слишком резко. Слишком уверенно. Будто он пытался убедить не только её, но и себя. «Я их не знаю», — повторил он про себя, сжимая пальцы в карманах. «Я не хочу их знать. Я не хочу знать его». Но он уже знал. Он знал имя светловолосого парня с третьего ряда. Он знал, как он улыбается. Он знал, как его голос звучит, когда он смеётся. И это знание жгло его изнутри, хотя он не мог объяснить, почему. — Поживём — увидим, — ухмыльнулась Анджел, и в этой ухмылке было столько предвкушения, что Луису на секунду стало тревожно. Ветер снова усилился, поднимая с асфальта мелкие капли, которые оседали на лице холодной росой. Луис поднял воротник куртки и сунул руки в карманы. Он всё ещё чувствовал вкус ментола на языке — чистый, горький, успокаивающий, — и в груди начало разливаться то самое привычное тепло, которое появлялось, когда он знал, что Анджел рядом. Они пошли обратно в университет, их шаги были синхронными, почти как у танцоров. Внутри Луиса что-то шевелилось — смесь страха и любопытства, которые он не мог отличить друг от друга. Когда они вошли в холл, он почувствовал запах мокрой одежды и старого дерева, и этот запах снова ударил в ноздри. Но теперь он не был таким удушающим, как раньше. Может быть, потому, что он знал: Анджел будет рядом. И, возможно, даже те трое незнакомцев не будут такими уж пугающими. Но пока он просто шёл, чувствуя её плечо рядом, и пытался не думать о том, что ждёт его впереди. ——— В аудитории было пусто и тихо. Так тихо, что Ник слышал, как гудит лампа дневного света над его головой — монотонно, назойливо, словно назойливый комар. Он сидел на третьем ряду, у левого края, положив свою чёрную сумку на соседнее сиденье, а поверх неё — бандану Уилла, тёмно-синюю, с выцветшим узором, которую друг вечно забывал где попало. Ник взял её, когда Уилл вышел в коридор, чтобы не потерять место: знал, что когда вернутся, им понадобится сесть всем вместе. Он раскрыл книгу на странице, которую успел отметить пальцем, и снова уткнулся в текст. «Психология межличностных отношений» — глава о защитных механизмах личности, о том, как люди выстраивают барьеры, чтобы не допустить других в своё внутреннее пространство. Он читал медленно, вдумчиво, и каждое предложение отзывалось в нём странным эхом, будто он узнавал в этих описаниях кого-то из своих знакомых. Или себя самого. Пахло в аудитории старой бумагой и пылью, осевшей на велюровых сиденьях. Свет из высоких окон был серым, сентябрьским, и падал на столы косыми прямоугольниками, в которых танцевали пылинки. Ник вдыхал этот запах глубоко, наслаждаясь тишиной — той редкой тишиной, когда можно было побыть наедине с собой, не отвлекаясь на голоса, смех, споры. Он любил эти моменты. Они были единственным временем, когда его голова переставала гудеть от чужих проблем и он мог просто… думать. Он перевернул страницу, и бумага издала сухой шелест, похожий на шёпот. Его зелёные глаза бегали по строкам, впитывая информацию, а пальцы — длинные, с аккуратно подстриженными ногтями — касались края страницы, готовые в любой момент перевернуть её снова. Он был полностью погружён в текст, когда звук — резкий, разбивающий тишину — заставил его вздрогнуть. Голоса. Два голоса. Один — звонкий, с лёгкостью и задором, который пробивался сквозь стены, как солнечный свет сквозь щель в ставнях. Второй — глухой, с хрипотцой и кашлем, словно его обладатель только что затянулся сигаретой и не успел откашляться. Ник медленно поднял глаза от книги. Его взгляд скользнул по пустым рядам, по столам, на которых ещё остались следы от чьих-то ручек и кофейных кружек, и остановился на двери. В проёме стояли двое. Та самая парочка. Рыжеволосый парень в овальных очках и его подруга с растрёпанным пучком. Ник не шевельнулся. Он смотрел на них, и его внутренний перфекционист, который всегда сидел где-то в глубине сознания, начал подавать голос. Пучок девушки — боже, этот пучок! — едва держался: пряди выбивались из него во все стороны, словно она собирала волосы на бегу, не глядя в зеркало. Одна прядь падала на лицо, касалась виска, и это выглядело так небрежно, что Нику захотелось подойти и поправить. Навести порядок. Убрать эти выбившиеся волосы, закрутить их туже, чтобы пучок держался как положено. А волосы парня — ярко-медные, огненные — были такими же беспорядочными, как и у девушки. Они торчали во все стороны, и Ник поймал себя на мысли, что ему хочется протянуть руку и пригладить их. Поправить эти рыжие вихры, чтобы они не лезли в глаза, чтобы очки не съезжали на нос… Он сжал пальцами обложку книги. Сильнее, чем нужно. Кожа подушечек побелела от напряжения, и он почувствовал, как переплёт давит на фаланги. Внутри него всё сжалось от раздражения — не злого, а скорее профессионального, как у реставратора, который видит потёртую картину и не может её не починить. Парочка прошла вперёд, и Ник слышал их шаги — лёгкие, почти бесшумные. Они сели на ряд позади него, и он почувствовал, как воздух вокруг изменился: стал плотнее, тяжелее, наполнился запахом ментола и мокрой куртки. Рыжеволосый парень опустил свою сумку-торбу на соседнее сиденье и начал доставать вещи — ноутбук, тетрадь, ручку, какую-то бумажку, — и всё это он раскладывал в хаотичном порядке, словно не задумываясь о том, где что лежит. Его движения были быстрыми, резкими, и каждый раз, когда он доставал очередную вещь, сумка издавала звук — шуршащий, глухой, раздражающий. Анджел — так её звали, кажется, — не стала ничего раскладывать. Она просто достала тетрадь и ручку, положила их перед собой и повернулась к парню. — Слушай, — начала она, и голос её был громким, беззаботным, — я хочу есть. Я уже хочу есть, Луис. А у нас ещё две пары. Я умру с голоду, и тогда ты будешь сидеть один и думать: «Ах, зачем я не согласился пойти в кафе?» Луис не сразу ответил. Он возился с ноутбуком, открывая его и нажимая на кнопку включения, и его пальцы — Ник заметил это краем глаза — были испещрены светлыми пятнами. Витилиго. Неправильной формы участки, резко контрастирующие с обычным тоном кожи. Ник невольно задержал взгляд на этих пятнах, разбросанных по костяшкам и тыльной стороне ладоней, и почувствовал что-то вроде любопытства. Но парень быстро спрятал руки, засунув их в карманы своих широких джинсов, как будто боялся, что кто-то заметит. — Мы поедим после пар, — сказал Луис, и голос его был глухим, хрипловатым. — Я не хочу тащиться в кафе и опаздывать на лекцию. Ты же знаешь, что Уэллс проверяет присутствие. — А ты не хочешь тащиться, потому что ты скучный, — парировала Анджел, и в её голосе послышалась улыбка. — Я предлагаю компромисс: мы идём в кафе, берём бургеры, возвращаемся сюда и жуём их прямо на паре. Уэллс даже не заметит, потому что он слишком занят своими великими мыслями. — Он заметит, — сказал Луис, поворачивая голову к ней. Его голубые глаза за очками сверкнули в сером свете. — И тогда он спросит, что мы едим, и захочет попробовать. И я не хочу делить с ним свой бургер. — Ты такой собственник, — Анджел закатила глаза, но в голосе её послышалась смешинка. — Ладно. Тогда что на ужин? Ты будешь готовить, или мы закажем пиццу? — Я не хочу пиццу, — ответил Луис, и Ник услышал, как он откинулся на спинку стула. — Мы вчера ели пиццу. И позавчера. Я хочу что-то нормальное. Может, пасту. — Паста? — переспросила Анджел, и в её голосе послышалось удивление. — Ты умеешь готовить пасту? Ты, который в прошлый раз сжёг яйца? — Это было один раз, — голос Луиса стал чуть выше, почти возмущённым. — Я могу приготовить пасту. С креветками. Ты купишь креветки. — Я куплю креветки? — она фыркнула. — Ты что, серьёзно? Я куплю креветки, а ты их приготовишь, и если они будут невкусными, я заставлю тебя съесть их без соуса. — Тогда мы закажем суши, — отрезал Луис, и в его голосе послышалась усталость. — Суши я не могу испортить. — Суши — это дорого, — сказала Анджел, и в её голосе появились капризные нотки. — И я хочу горячую еду. Холодное — это не ужин. Это закуска. — Тогда я делаю пасту, — твёрдо сказал Луис. — Ты покупаешь креветки, я покупаю спагетти и сливки. И мы ужинаем в восемь. Потому что в семь у меня будет волейбол. На корте за спорткомплексом. В крытом помещении, — он сделал паузу и добавил с лёгким нажимом, — я договорился с ребятами из группы. Мы играем все. И ты обещала, что пойдёшь со мной. Анджел на мгновение замерла. Её рука, которая уже тянулась к ручке, застыла в воздухе. — Я обещала? — переспросила она, и в голосе её послышалось удивление, смешанное с коварством. — Ах да, обещала. На крыльце. Но я думала, что мы просто вдвоём поиграем, а не с твоей группой, где все эти… ну, ты знаешь. Эти ребята, которые вечно спорят о правилах и делают вид, что они профессионалы. Я не хочу с ними играть. — Они не такие, — ответил Луис, и его голос стал чуть мягче. — Они нормальные. Просто любят волейбол. И я хочу, чтобы ты пришла. Ты же обещала. Не отмазывайся. Анджел вздохнула — глубоко, театрально, и закатила глаза так, что Ник увидел это даже со своего места. — Ладно, — сказала она, и в голосе её послышалась капитуляция. — Пойду. Но только потому что обещала, а не потому что хочу смотреть, как ты бегаешь за мячом и потный пытаешься меня обнять после каждой победы. И если ты сожжёшь креветки, я уйду и оставлю тебя одного с твоими «нормальными» ребятами. — Договорились, — сказал Луис, и в его голосе послышалась улыбка — та самая, которую Ник уже начал узнавать. Тёплая, почти победоносная. — Креветки будут идеальными. И я выиграю. — Ты всегда говоришь «я выиграю», — фыркнула Анджел. — Но потом ты проигрываешь и говоришь, что ветер был не тот. — Я не говорю так, — возмутился Луис, и Ник услышал, как он нажал на клавишу ноутбука. — Говоришь, — отрезала Анджел. — И ещё говоришь, что я плохо подаю. Хотя я подаю лучше тебя. — Это потому что у тебя руки длиннее, — сказал Луис, и в его голосе послышалось притворное страдание. — У тебя преимущество. — А у тебя преимущество в уме, — парировала она. — Но ты им не пользуешься. Ник слушал этот диалог и не мог сдержать лёгкой усмешки. Они спорили о креветках, о волейболе, о том, кто лучше подаёт, и в этом споре было столько жизни, столько тепла, что Ник почувствовал, как внутри него разливается странное, почти забытое чувство — что-то похожее на зависть. Или на сожаление о том, что у него никогда не было таких отношений. С кем-то, кто мог бы так же легко подкалывать его, не боясь обидеть. «Волейбол, — подумал он, и уголки его губ чуть приподнялись. — Алексу, мне кажется, пригодится эта информация». Он представил, как Алекс врывается на корт, как подходит к этому парню с его девушкой, как начинает болтать без остановки, привлекая внимание и смеша всех своей харизмой. Ник почти слышал его голос — громкий, весёлый, наполненный искренним интересом. Алекс всегда так делал. Он врывался в чужие жизни и переворачивал их с ног на голову. «Интересно, — подумал Ник, — он знает, что этот парень играет? Или это просто совпадение?» Он снова посмотрел на рыжеволосого. Тот сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел на Анджел с той лёгкой улыбкой, которая появлялась у него только с ней. Он казался расслабленным. Почти счастливым. Но Ник заметил, как его пальцы, лежавшие на столе, слегка дрожали. Как он быстро спрятал их под стол, когда заметил, что кто-то смотрит. «Он прячет руки, — подумал Ник. — Даже когда улыбается». — И что ты улыбаешься? — раздался голос над его ухом, и Ник вздрогнул. Он поднял голову и увидел Анджел. Она стояла рядом, наклонившись к нему через ряд, и смотрела с любопытством. Её светло-карие глаза — почти янтарные — сверкали в сером свете, и на её губах играла насмешливая улыбка. Она была слишком близко. Настолько близко, что Ник почувствовал запах её духов — резких, с нотками гвоздики и ванили. И почувствовал, как его дыхание на мгновение сбилось. «Она подошла слишком близко», — мелькнуло в его голове, и он почувствовал, как его пальцы сжали книгу сильнее. «Она не должна подходить так близко». Он не привык, чтобы кто-то вторгался в его личное пространство. Он не привык, чтобы кто-то смотрел на него так, будто мог прочитать его мысли. — Ничего, — ответил Ник, и его голос прозвучал слишком сухо, даже для него. Он попытался вернуть лицу привычное непроницаемое выражение. — Просто читаю книгу. — Ты улыбался книге? — она приподняла бровь. — Это что, очень смешной учебник? — Да, — ответил Ник, и внутри него всё сжалось от неловкости. — В нём есть глава про то, как люди глупо ведут себя, когда пытаются казаться умными. Анджел фыркнула, но не обиделась. Она просто покачала головой и вернулась на своё место, а Ник снова уткнулся в книгу, чувствуя, как его щёки начинают гореть. Он слышал, как она садится рядом с Луисом, как её голос снова становится звонким и беззаботным. Но он не мог перестать думать о том, как она подошла слишком близко. Как она посмотрела на него. Как её глаза сверкнули в сером свете. Он не знал, что это было — раздражение или что-то другое. Он только знал, что она подошла слишком близко. И что он не мог перестать думать о её улыбке. Он снова уткнулся в книгу, но не читал. Его пальцы лежали на странице, но он не видел ни одной буквы. Он слышал только её голос, звонкий и беззаботный, и чувствовал запах её духов, который всё ещё держался в воздухе. «Она подошла слишком близко», — повторил он про себя, сжимая книгу сильнее. «Она не должна была подходить так близко».