Сантиметры

В комнате пахло холодным чаем и типографской краской. Луис сидел на краю незаправленной кровати, согнувшись над раскрытым ноутбуком, и пальцы его — длинные, с чуть заметными чернильными пятнами на подушечках — застыли над клавиатурой. Экран горел тусклым светом, отражаясь в круглых линзах очков, и он смотрел сквозь строки кода, не видя их. Где-то внизу, за толстым стеклом старого викторианского дома, который они снимали на пару, шумел город — далекий, влажный, сиэтлский. Сентябрьское утро впускало в щель между рамами сырой ветер, и тот шевелил край смятой простыни мятого желтоватого оттенка. Он ещё не завтракал. И даже не умывался. Просто сидел, в серой футболке с вытянутым воротом и старых домашних шортах, и ждал, когда в голове сложится первая мысль дня. Она не складывалась. Вместо неё — глухой, резиновый звук где-то в затылке, будто там застрял комок ваты. Новый курс. Второй. Сентябрь. Опять эти коридоры, опять эти лица, которые он научился не запоминать, потому что запоминать — значит потом отвыкать. Дверь в его комнату распахнулась без стука. Распахнулась с грохотом, от которого дернулось стекло в настольной лампе, и Луис даже не повернул головы — он знал, кто это мог быть. Только один человек на всей планете имел привычку влетать в его пространство так, будто за ней гнались все демоны Сиэтла, а она несла им навстречу горящий факел. — Луис! — голос Анджел был пронзительно-ярким, как вспышка в темноте. — Ты еще в трусах? Ты видел время? Мы опаздываем на полтора часа, если считать нормальное время, и на два — если считать твоё, потому что ты, блядь, всегда добавляешь себе лишние десять минут на «подумать о вечном»! Она уже стояла в проеме — в бордовой кружевной майке поверх чёрной водолазки, в широких рваных джинсах, с олимпийкой Adidas, небрежно накинутой на плечи. Её светло-каштановые волосы были собраны в хаотичный пучок, из которого выбивались пряди, и одна из них касалась виска, где темнела крошечная татуировка в виде вишенки. В руке она держала две кружки — одну с дымящимся чёрным кофе, вторую, судя по бледному оттенку, с молоком и мёдом. — Я уже одет, — ответил Луис, не поднимая глаз. — И не в трусах. — Ты в шортах, которые носил на первом курсе, когда мы красили стену в гостиной. На них до сих пор белая краска на заднице. Это не считается «одет». Она перешагнула порог, и её кроссовки Converse с бордовыми полосами глухо стукнули по старому паркету. Поставила кружку с молоком на его стол — прямо на распечатанный конспект по дискретной математике, не обращая внимания на то, что текст под намокшим дном начинает расплываться. — Анджел, там мой конспект, — он наконец поднял взгляд, и голубые глаза за очками сузились. — Я его две недели вырисовывал. — Ну, теперь у тебя будет красивое размытое пятно, — она усмехнулась, поправила очки-полуоправы, которые съехали на кончик носа, и уставилась на него с вызовом. — Вставай, давай. У нас общая пара с третьим курсом, и я хочу посмотреть на этих архитекторов вживую, а не только на их идиотские проекты в инстаграме. Луис медленно закрыл ноутбук, и внутри что-то щелкнуло — он слышал этот звук каждое утро, как ритуал. Затем снял очки, протер линзы краем футболки и водрузил обратно. Движения были неторопливыми, почти замедленными, будто он существовал в другом временном слое. — Архитекторы? — переспросил он, наконец поворачиваясь к ней лицом. — Ты серьезно? Мы идём на обществоведение, а ты хочешь там разглядывать будущих строителей? — Не строителей, — она закатила глаза, и в этом жесте было столько преувеличенного страдания, что Луис едва заметно усмехнулся. — Творцов пространства. Людей, которые решают, где будут стоять твои любимые стеклянные коробки. Я слышала, у них там один парень — черноволосый, зеленоглазый, вечно с книгой по психологии — ходит и всех поправляет. Говорят, зануда редкостный. Но с ним интересно спорить. — Ты собралась спорить с архитектором на обществоведении? — Луис наконец поднялся с кровати, потянулся — и хрустнул позвоночником. В комнате пахло его собственным телом, слегка терпким, и старыми страницами, и ещё — едва уловимым запахом дождя, просочившимся с улицы. — Анджел, это не батл-рэп. Это просто лекция. — Ты слишком предсказуем, — она сделала шаг к нему и ткнула пальцем в плечо. — Ладно. Слушай. Я пришла не только будить тебя. Я пришла сказать, что сегодня первый день. И ты опять будешь сидеть в последнем ряду, смотреть в одну точку и делать вид, что тебя не существует. А я буду сидеть рядом и делать вид, что мне не скучно. Но если ты не поторопишься — я сяду на первое место и буду строить глазки преподавателю, а ты останешься один со своей мизантропией. Она говорила быстро, почти не делая пауз, и каждое слово било в воздух, как мелкий град. Луис слушал её, и внутри него что-то медленно оттаивало — то самое чувство, которое он позволял себе только с ней. С ней можно было не объяснять, не оправдываться, не выстраивать баррикады из вежливых фраз. Она видела его насквозь и всё равно оставалась. — Я не мизантроп, — сказал он, проходя мимо неё к шкафу. — Я просто не люблю шум. А архитекторы — это шум. Они все громкие, пахнут краской и бумагой, и у них, как правило, нет чувства такта. — О, у нас будет чувство такта, когда я начну рассказывать им про их кривые чертежи, — она фыркнула, но в голосе послышалась теплота. — Давай, собирайся. Я уже налила тебе кофе, он остывает. И, кстати, когда ты в последний раз мыл голову? Твои рыжие патлы выглядят как гнездо после урагана. Луис запустил пальцы в волосы — они и правда были спутанными, густыми, с медным отливом, который в утреннем свете казался почти огненным. Он нашарил на полке гель для укладки, но тут же отбросил мысль — незачем. Всё равно сегодня никто не будет смотреть на него, кроме неё и преподавателя. — Я помою перед парой, если успею, — бросил он, стягивая шорты и натягивая широкие выцветшие джинсы. — А ты можешь пока рассказать, что ещё выяснила про наших новых соседей по потоку? Ты же явно уже пробила их в соцсетях. Анджел прислонилась плечом к дверному косяку и сложила руки на груди. Её лицо осветилось лукавой улыбкой — и в этой улыбке читалось то, что она никогда не скажет вслух: «я сделала это ради тебя, чтобы тебе было не так одиноко». — Ну, — начала она, понижая голос до заговорщицкого шёпота, — во-первых, там есть один светловолосый, Алекс. Вечный двигатель, душа компании, пьёт как чёрт и, говорят, целуется ещё лучше. Его все знают на третьем курсе архитектуры. На первом курсе он устроил пьяную драку с каким-то дизайнером интерьеров и выиграл. — И это его главное достижение? — Луис натягивал через голову полосатую рубашку, и голос его звучал глухо из-за ткани. — Главное — что он до сих пор жив, — отрезала Анджел. — И второй — Уилл. Его тень. Вечный друг детства, темный шатен, спокойный, но когда Алекс придумывает херню, этот Уилл бежит за ним как собачонка. Они неразлучны. Вместе на всех фото, вместе в истории, вместе на вечеринках. Я бы сказала, что они братья, но у них разные фамилии. Луис застегнул пуговицы и повернулся к ней. В полумраке комнаты его глаза казались льдистыми, почти прозрачными. — И третий? — спросил он, подхватывая сумку-торбу, которая уже лежала у стола, набитая ноутбуком и тетрадями. — Третий — Ник, — она скривилась, как будто пробовала лимон. — Тот самый зануда. Черные волосы, зелёные глаза, вечно с книжкой. Он, говорят, умный, но душный. Постоянно всех поправляет. Я уже предвкушаю, как он начнёт на лекции говорить, что преподаватель неправильно процитировал Маркса. — Ты его уже видела? — спросил Луис, закидывая сумку на плечо. — Только в ленте университетского паблика. На фото он выглядит так, будто у него болит голова от всего мира. — Она подошла ближе и поправила на нём воротник рубашки — жест, который она делала с детства, когда они ещё бегали босиком по траве в пригороде. — Но, знаешь, — её голос вдруг стал мягче, — у этих троих есть что-то общее. Они настоящие. Не как эти клоны из бизнес-школы. Я не знаю, как объяснить. Просто чувствую. — Ты чувствуешь, что три незнакомых парня будут нам интересны? — он поднял бровь и усмехнулся. — Анджел, ты слишком много смотришь сериалов. — А ты слишком мало живёшь, — парировала она, разворачиваясь и выходя в коридор. — Идём. Я оставила дверь открытой, и в подъезде уже пахнет дождём. Если мы не выйдем через пять минут, я заставлю тебя бежать всю дорогу до университета, а ты знаешь, что у меня длиннее ноги. Он последовал за ней — сначала по тёмному коридору, где на стенах висели их общие снимки из первого курса: на одном они стояли у Спейс-Нидл, счастливые и растерянные, на другом — в библиотеке, где оба дрыхли над учебниками. Запах в квартире смешивался из кофе, старого дерева и её духов — резких, с нотками гвоздики и ванили. В прихожей он наклонился, чтобы зашнуровать массивные кроссовки New Balance в сине-серой гамме. Пальцы скользили по шнуркам почти автоматически, но мысль его блуждала где-то далеко. «Архитекторы. Третий курс. Общая пара. Какого чёрта они вообще пересекаются с нами, компьютерщиками?» Впрочем, он быстро отогнал этот вопрос — бессмысленно искать логику в университетских расписаниях. Анджел уже стояла у двери, накинув кожаную куртку-бомбер поверх олимпийки. В одной руке она держала зонт — чёрный, с массивной ручкой, в другой — свой телефон, где на экране горело время, безнадёжно ушедшее вперёд. — Луис, — сказала она, не оборачиваясь, — ты знаешь, что я тебя люблю, да? Но если мы опоздаем, я перестану тебя любить ровно на десять минут. — Хорошо, — он выпрямился и взял с вешалки свою куртку — чёрную, плотную, с капюшоном, — нашарил в кармане ключи. — Тогда я успею. Они вышли на лестницу, и звук их шагов разнесся под высокими потолками старого дома. Где-то на втором этаже хлопнула дверь, и кто-то заиграл на гитаре — отрывисто, неумело. За окном подъезда виднелся серый сиэтлский день: низкие облака, мокрый асфальт, редкие пешеходы, спешащие по своим делам. Луис глубоко вдохнул — воздух пах озоном, сыростью и тем особенным запахом города, который он уже успел полюбить. — Как думаешь, — спросила Анджел, когда они вышли на крыльцо и она раскрыла зонт, — эти архитекторы хотя бы интересные? Или опять скучные позёры? — Не знаю, — Луис прищурился, глядя на серое небо, и поправил очки, на которые тут же осели мелкие капли дождя. — Мне всё равно. — Врёшь, — легко сказала она, и в голосе её проскользнула та интонация, которую он не мог ни с чем спутать. — Ты всегда говоришь «мне всё равно», когда тебе на самом деле любопытно. Иди быстрее, а то я начну читать тебе лекцию о том, как важно иногда доверять людям. Он усмехнулся и прибавил шагу. Дождь тихо шелестел по зонту, и этот звук напоминал ему что-то давнее, тёплое — возможно, их детство, когда они вместе бегали под дождём, не боясь промокнуть. Сейчас он боялся другого: нового, неизведанного, что начиналось сегодня. — Ладно, — бросил он, не оборачиваясь, — давай посмотрим на твоих архитекторов. Но если они окажутся такими же, как все остальные, я буду сидеть и молчать. — Как всегда, — фыркнула Анджел, догоняя его. Они свернули за угол, и впереди замаячили серые стены университетского кампуса. Сентябрьский дождь стекал по водосточным трубам, и где-то вдалеке слышались голоса студентов — первые голоса нового учебного года. Луис не знал ещё, что через несколько минут переступит порог аудитории, где судьба приготовила ему не просто скучную лекцию, а начало самого головокружительного и болезненного виража в его жизни. Он просто шёл, сжимая лямку сумки, чувствуя плечо Анджел рядом, и старался не думать о том, что внутри него уже зарождается смутное беспокойство — как будто городской ветер принёс запах перемен. Они вошли в главный корпус, и под сводами высокого холла их встретил шум сотен голосов, щебет шагов и звонок, возвещающий начало первой пары. Анджел улыбнулась ему, и в этой улыбке было столько уверенности, что Луис почти поверил: сегодняшний день будет обычным. Почти.