В тихом омуте черти водятся

... Дождь глухо барабанил по крыше церкви, обводил каждую черепицу и ленивыми, холодными ручьями стекал вниз по стенам, затекая в глубокие трещины старого камня. Солнце уже давно ушло за горизонт, не оставив после себя даже бледного напоминания о закате - лишь мрачное, тяжелое небо, плотно заслоненное грозовыми тучами, которые казались бесконечными. В такие вечера мир за пределами храма переставал существовать, превращаясь в серый шум и бесконечную сырость. Словно ни одной живой души больше не было. Гробовая тишина в церкви нарушалась только капельками дождя снаружи. Отражаясь эхом от стен и расползаясь по коридорам, она медленно, но уверенно с каждым разом становилась все тише и тише... Лишь одинокий священник стоял у алтаря, забывшись в своих мыслях, тревогах и переживаниях. Казалось бы, человек, который всю жизнь был добр и мил со всеми, в меру строг, в меру спокоен - какие у него могут быть проблемы? Кап... Кап...

***

Большое витражное окно на мгновение засветилось яркой вспышкой, окрашивая храм в белый цвет на долю секунды, а потом снова погрузило его во мрак долгой поздней осенней ночи. Спустя несколько секунд после этого с улицы послышался шум. Это был всего лишь очередной раскат грома. Пьюр Ванилла с тихим, усталым вздохом закрыл алтарь и, томимый тяжестью священной рясы, шагами пошел вверх по ступенькам на чердак церкви. Его плечи болели от обязательства постоянно улыбаться прихожанам и быть идеальным. Словно он - декорация, прямо как те безжизненные статуи, которые ему приходилось видеть каждый день. Священнику захотелось хоть ненадолго сбежать от собственных мыслей и от роли, которую он играл всю свою жизнь. Поднимаясь по скрипящим старым деревянным ступенькам, Пьюр Ванилла открыл дверь на запыленный чердак с целью найти свою любимую книгу - сборник светских стихов, сказок и театральных пьес. Он спрятал её там сам, потому что священнику "не положено" читать такую "ерунду", но в моменты, когда он оставался наедине с собой, Ванилла вновь и вновь брал её в руки. Она напоминала ему о беззаботном детстве, которое так быстро прошло. Когда он вошел в закуток под крышей, в нос ударило сразу несколько запахов: старая бумага, напоминающая о вечных обязанностях, и пыль, щекотавшая ноздри. Но неожиданно среди них вдруг просочилось что-то неуместное - приторно-сладкое, как забытая на солнце карамель, от которой начинала кружиться голова. Этот запах был настолько чуждым в холодном, пропахшем ладаном и старым камнем храме, что Ванилла на мгновение зажмурился. Ему показалось, что он сходит с ума. Разум отчаянно цеплялся за мысль о долге, о недопустимости такого праздного любопытства. Но что-то внутри, глубоко под слоем навязанной святости, рвалось к этой необъяснимой сладости. Он отложил свою заветную книгу, и двинулся на звук - нет, на запах, к источнику этого наваждения. Принюхавшись и сделав несколько шагов в сторону таинственного запаха, он заметил стоящий в углу большой, квадратный предмет, накрытый плотной, старой, пропыленной тканью. По очертанию он напоминал некий ящик или сундук. С каждым шагом приторная сладость становилась все гуще, обволакивая легкие, почти лишая дыхания. Она была такой нездешней, такой живой, что Ванилла чувствовал это не только носом, но и кожей, словно воздух вокруг него загустел, превратившись в липкую патоку. Влечимый к странному и необузданному предмету, Пьюр Ванилла дрожащими от страха неизвестности руками аккуратно коснулся полотна и одним резким движением стянул его. Раздвинув ткань, он увидел сундук. Но действительно большим сюрпризом оказалось то, что этот сундук был окрашен в пронзительно лазурный цвет с различными черными узорами. Они словно танцевали по синей поверхности и до чёртиков завораживали, переливались не смотря на пыль, как-будто зазывали, чтобы к ним подошли и дотронулись, открыли ящик. Это не просто узоры, а что-то, что дышит. Пыль, годами лежавшая на всех предметах чердака, каким-то чудом не касалась этого сундука. Его сияющая, почти светящаяся поверхность казалась живой, а золотые узоры словно пульсировали, маня прикоснуться. Ванилле показалось, что он слышит их безмолвный шепот, в котором сквозило обещание свободы и безумия. Взвесив все за и против, священник решился открыть загадочный предмет. Он устал всю жизнь опасаться неизвестности и жить по писаными кем-то правилам. "Ничего же не случится если хоть раз сделать что-то по своему желанию?..." — мысленно спросил Пьюр Ванилла у самого себя. С легким, протяжным скрипом, похожим на долгий вздох, крышка медленно поднялась. Сундук открывался словно нехотя, сопротивляясь, или же, наоборот, с предвкушением. Было ясно, что за всё те годы, которые он тут стоит, его ни разу не смазывали. Весь ящик был покрыт толстым слоем пыли; было очевидно, что его не открывали уже множество лет. Воздух внутри него был затхлым и древним, но сквозь него пробивался все тот же приторный, удушающий запах карамели. Пыль, клубясь, взметнулась вверх, оседая на лице и волосах Ваниллы, который несколько раз чихнул, прежде чем наконец посмотреть вниз, на содержимое ящика. Священник ожидал увидеть внутри что угодно: забытые реликвии, старые письма или запрещенные книги, но никак не... маску. Она покоилась на дне, словно драгоценный и в тоже время проклятый артефакт. Фарфор - холодный, неестественно белый - контрастировал с глубоким небесно-голубым цветом росписи. Странный синий узор обвивал левую глазницу, напоминая то ли застывшую слезу, то ли трещину в самой реальности. Наверху маски красовалось необычное украшение - миниатюрная, зловещего вида сине-черная шапка шута с крошечными бубенцами, которые, казалось, должны были издавать мертвенный звон. Пьюр Ванилла, затаив дыхание, аккуратно взял её в руки. Она была пугающе легкой. Но стоило священнику всмотреться в её черты чуть пристальнее, как он замер. Устрашающая, нарисованная ухмылка больше не казалась просто рисунком. Словно маска знала, что наконец оказалась в чьих-то руках, и теперь наблюдала за своим «новым владельцем» с нескрываемой насмешкой и ледяным презрением.. Внезапно голову Ваниллы пронзила резкая боль, в глазах потемнело, а пространство вокруг закружилось в безумном вихре. Руки задрожали, не в силах больше удерживать чужеродный предмет. Фарфор выскользнул из пальцев. Мгновение падения показалось вечностью. А затем тишину чердака разорвал звонкий, почти торжествующий звук освобождения. Маска разбилась вдребезги о каменный пол, разлетаясь на сотни острых осколков. Священник застыл. Осколки, ярко-лазурные даже в полумраке, казались брызгами застывшего неба на грязных досках. Но вместо того чтобы угаснуть, синий цвет начал разгораться. Приторно-сладкий запах карамели, до этого лишь дразнивший ноздри, внезапно стал плотным, как туман. Он заполнил легкие священника, заставляя голову кружиться, а сердце - биться в лихорадочном темпе. Из разбитых черепков, словно дым из костра, начал подниматься иссиня-черный пар. Он не рассеивался под порывами ветра из слухового окна, а, вопреки всем законам природы, сплетался в высокую, зыбкую фигуру. Ванилла хотел закричать, позвать на помощь, перекреститься - сделать хоть что-то, чему его учили годы службы. Но его тело не слушалось. Он мог лишь наблюдать, как из этой тьмы и сладости проступают очертания длинных, тонких рук, острых плеч и, наконец, лица. Это было то самое лицо. Те же прорези глаз, та же безумная, разрезающая лицо ухмылка. Но теперь она была живой. Существо, возникшее из осколков, медленно распрямилось, едва не задевая головой низкие стропила чердака. Сине-черные хвосты его колпака качнулись, а бубенцы - Ванилла готов был поклясться - издали тихий, издевательский звон. Пьюр Ванилла застыл, не смея пошевелиться. Из синего тумана и липкого запаха карамели медленно соткался силуэт. Он был неестественно высоким, в нелепом шутовском колпаке, хвосты которого подергивались, словно живые. Священник зажмурился, ожидая удара, ледяного смеха или проклятий, которые обрушатся на его голову. Он сжал кулаки, готовясь к самому страшному. Но ничего не произошло. Когда Ванилла решился приоткрыть глаза, он увидел, что существо даже не смотрит в его сторону. Демон стоял в центре чердака, спиной к священнику. Его движения были странными - он медленно поднимал свои длинные, тонкие руки, разглядывая собственные ладони, будто видел их впервые. Затем он потянулся, и этот жест был пугающе будничным, человеческим - так тянется тот, кто только что проснулся после слишком долгого и тяжелого сна. Проигнорировав застывшего в углу Ваниллу, существо сделало несколько неровных, танцующих шагов к маленькому слуховому окну. Синие пальцы коснулись подоконника, смахивая вековую пыль, и демон замер, уставившись на капли дождя, бегущие по стеклу. Для него Пьюр Ванилла в этот момент просто перестал существовать. Священник, со всей его верой, страхами и "первым камнем", оказался менее интересен, чем обычная ночная гроза. — Холодно… — прошелестел голос, похожий на скрип старых качелей. Демон склонил голову набок, всё так же не оборачиваясь. Он потянулся к одной из полок, заваленных хламом, и рассеянно провел пальцем по корешку той самой "запретной" книги стихов, которую Ванилла так берег. Он не открыл её, не высмеял — он просто коснулся её, как случайного предмета на своем пути. Ванилла чувствовал себя нелепо. Он стоял, прижавшись к стене, обливаясь холодным потом, готовый к гибели, а его враг… он просто обживал пространство, как бродячий кот, нашедший заброшенный чердак для ночлега. В эту ночь Пьюр Ванилла впервые забыл слова молитвы. Не потому, что демон запретил ему говорить, а потому, что молитвы здесь были не нужны. В тишине чердака, под мерный стук дождя, священник осознал нечто пугающее: он больше не был главным героем в этом соборе. Он был лишь немым зрителем в чужом, непонятном спектакле, который начался без его согласия. Брошенный им камень не вызвал бури. Он просто канул в бездонную, равнодушную синеву.