Крыса в Клетке

Низкий столик у кровати хранил остатки прошедшей ночи. На серебряном блюде покоилась обглоданная ножка цыплёнка, рядом подсыхал заветревшийся сыр, а в миске темнели косточки слив. Пустая бутылка с засохшей багровой каплей на горлышке валялась на боку между двумя бокалами. В вазе осталась пара жирных груш и виноградная кисть, обобранная с одного края до голой веточки. Свет уже добрался до комнаты, просочившись сквозь внутренние занавеси, и застрял в глубоких складках постели. Простыни были густого винного цвета — такие получались только после нескольких красильных ванн и оборачивались приличной суммой для любого заведения. На ткани почти не выделялись пятна от пролитого вина, зато бледная кожа женщины рядом казалась совсем мраморной.        Женщина спала на спине, закинув ладонь под голову. Простыня прикрывала живот и бёдра, оставляя грудь открытой прохладному утреннему воздуху. Длинные чёрные кудри разметались по подушке, одна прядь прилипла к уголку рта. На указательном пальце виднелась старая мозоль от портновской иглы, слишком жёсткая для рук женщины, которую клиентам показывали среди свечей и хрусталя. Каролиной её называли только в этом доме. Северин Вейль, владелец борделя, подбирал работницам имена так же тщательно, как бархат для обивки: звучные, полностью стиравшие запах той грязи, в которой они родились. Кристофер не спрашивал, какое имя стояло в церковной книге. Покупая ночь, он строго соблюдал границы сделки: она получала деньги, а он — красивую видимость, не требовавшую от него раскрывать собственную биографию. На блюдце у её тумбочки лежали десять медяков. Плата за комнату, вино и Каролину будет внесена в отдельную книгу Вейля. Чёрт. Кристофер проснулся от ощущения, будто воздух закончился. Он резко сел на постели. Простыня соскользнула с живота и собралась на бёдрах, обнажив длинное сухое тело и синяки от седла. Золотая цепочка на шее качнулась. Кольцо Стефании, нагретое кожей за ночь, коротко звякнуло о звено цепочки и скользнуло по грудине. Он носил его пять лет: в банных парных, в седле, в чужих постелях и под застёгнутым воротом формы. Металл давно перестал ощущаться украшением. Каролина заметила кольцо ещё ночью, когда цепочка выпала из расстёгнутой рубашки, но не задала ни единого вопроса. За пять лет Кристофер перестал путать верность Фанни с воздержанием. В груди стянулось тугое кольцо, живот свело судорогой, кончики пальцев онемели, стало горячо. Первый вдох оборвался на середине, второй застрял где-то в гортани. Кристофер вцепился в простыню. Дыши, идиот. Дыши. Каролина по-прежнему спала рядом. Её грудь поднималась с размеренной ленцой. Кристофер замер, удерживая матрас от лишнего движения. По спине тек холодный липкий пот. Ему понадобилось несколько мучительных вдохов, чтобы воздух добрался до нижних рёбер. Слух обострился до предела, выдёргивая каждую мелочь: тихий шорох волос Каролины по подушке, едва слышное потрескивание остывающего угля в углу. Каждый звук отдавался в затылке с болезненной ясностью. Кристофер прижал язык к нёбу, стараясь остановить дрожь челюсти, и обнаружил, что зубы всё равно постукивают. Изгубленный вином желудок… Физиология. Ничего больше. Любое объяснение казалось убедительным и логичным — ровно до тех пор, пока сердце не делало очередной дикий толчок, выбивая всю эту чепуху из головы. Каролина повернула лицо к окну, недовольно поморщилась от света и глубже уткнулась щекой в подушку. Кристофер дождался, пока её дыхание снова станет ровным, осторожно разжал пальцы и опустил ноги на пол. Ступни утонули в плотном ворсе прикроватного ковра. Первый шаг дался тяжело: колени предательски подломились, но ладонь успела вцепиться в резную стойку кровати раньше, чем тело осело на пол. За ковром начинались широкие дубовые доски, натёртые воском до тусклого блеска. У самого окна они были холодными от сквозняка, что пробирался сквозь щели и тянул по лодыжкам. Кристофер босиком подошёл к столику и нащупал серебряный портсигар под сложенной салфеткой. Внутри лежали семь самокруток — аккуратные, плотные. Коробок спичек лежал рядом с фруктовой вазой. Отодвинув край занавеси на ширину ладони, он взглянул вниз. Этого хватало, чтобы видеть улицу, не подставляя наготу утреннему свету. За стеклом просыпался Митрас: кухарка из дома напротив вытряхивала пыльный коврик, а двое мальчишек тащили корзину со свежим хлебом, на ходу ругаясь из-за сломанной булки. Солнце поднялось над черепицей крыш и упиралось в верхние этажи почти отвесно. Скоро полдень. Первая спичка с треском переломилась у самого основания. Вторая оставила бесполезный серный след на боковине коробка, согнулась и обожгла палец. Кристофер сжал зубы, взял третью спичку у самой головки и осторожно провёл по тёрке. Огонёк вспыхнул, качнулся от его дыхания и жадно въелся в край самокрутки. Табачный дым оцарапал горло. Кристофер задержал его в лёгких, выпустил через нос. Пульс всё ещё стучал в висках, но пальцы уже перестали дрожать. Аккуратно положил сломанные спички на подоконник. За спиной тихий шорох ткани возвестил о движении. Каролина повернулась на бок, спиной к нему, скинув простыню до колен. Открылись округлые ягодицы, бледные бёдра и маленькая родинка у поясницы. Кристофер задержал на ней взгляд. Ни желания, ни оценки в голове не появилось. Белая линия тела удерживала его взгляд несколько секунд, не требуя мыслей. Он отвернулся к окну и провёл языком по сухой нижней губе, ощутив образовавшуюся корочку. Зуб подцепил её раньше, чем он успел отдать себе отчёт. Корочка сошла, оставив сухое жжение. Когда всё это началось? Когда я начал оглядываться? Лес Гигантских деревьев напрашивался первым в логической цепи крушения. Эльд — человек, застрявший где-то между инструктором и товарищем; потом его тело уже лежало под плащом, разломанное зубами Женской Особи, и выбирать определение их отношений не пришлось. Рядом из-под другого плаща торчала маленькая женская рука. Потом Леви приказал сбросить тела, и Кристофер смотрел, как Петра, Эльд, Олуо и Гюнтер один за другим исчезают в дорожной пыли. Нет. Не так. Женская Особь сорвала старый шов. Всё посыпалось раньше. Рид… Кристофер вспомнил опрокинутый стул, запах свежей крови и пальцы мальчишки, которые ещё сохраняли остатки тепла, когда он пытался нащупать пульс. Вспомнил ведро, щётку и воду, становившуюся розовой после каждого взмаха. Кровь забилась в щели между досками. Дневальные могли вымыть пол утром, однако Кристофер не позволил никому войти и тёр дерево до рассвета, пока кожа на костяшках не размокла и не начала сходить тонкими клочьями. Рид вскрылся там, где не должно было происходить ничего служебного. И после его смерти Лес, казармы и сырые подвалы перестали раскладываться по удобным ящикам в голове. Кристофер докурил самокрутку почти до самых ногтей, раздавил бычок в пепельнице и тут же вытащил вторую. На этот раз спичка вспыхнула с первого движения. Руки слушались. Лишь под рёбрами оставалась тяжёлая пустота, которая не имела отношения к голоду. Джел… Джел, Джел, Джел. Джел Санес ненавидел сырые помещения. Старая рана на правом колене начинала ныть у него после пары часов под землёй, и тогда он становился невыносим: орал на писарей, проклинал сырость, стены и само правительство. Двенадцать лет назад Кристофер считал его замашки отвратительными. Через пять лет — привык без слов приносить на допросы второй стул, чтобы Санес мог вытянуть ногу. Когда Лиззи слегла с тяжёлой горячкой, Джел дважды выходил в смену вместо Штейна. В первый раз он до утра просидел в архивной норе, а потом всю неделю люто хромал и требовал от Кристофера «бутылку нормального пойла, а не армейской сивухи». Кристофер достал ему две бутылки выдержанного коньяка. Санес выпил одну, а вторую отложил со словами: «Оставлю на день, когда эти штабные крысы окончательно вгонят меня в гроб». Джел никогда не сдал бы меня. Ни при каких обстоятельствах. За двенадцать лет службы между ними набралось слишком много мелочей, чтобы всё это можно было называть только «служебным взаимодействием», но они оба были слишком трезвыми людьми, чтобы произносить слово «дружба». Санес знал, что Штейна тошнит от жирной баранины в придорожных трактирах, и молча передвигал тарелки. Кристофер знал, что Джел держит запасной ключ от кандалов не в сапоге, как требовал устав, а за отворотом левого рукава. Они орали друг на друга из-за протоколов, делили ночные дежурства, покрывали самоволки и вместе подписывали рапорты после дел, о которых никогда не говорили вслух. Санес был жестоким, упёртым и преданным жестокой системе. Но это не стирало двенадцати лет, проведённых рядом. И именно Кристофер указал Разведкорпусу на Санеса как на самый вероятный источник сведений по делу Ника. Он не отдавал приказ о задержании и не выбирал способ допроса. Но странное поведение у тела пастора Ника и фанатичная верность Короне вели именно к Джелу. Любой следователь, отказавшийся от этого вывода из-за личной симпатии, обязан был швырнуть рапорт об отставке на стол. Формулировка в отчёте выдержит любую служебную проверку. Только легче от этого не становится ни на грамм. Если Санес заговорит под пытками — результат хотя бы на бумаге оправдает это предательство. Если он ничего не знал — Кристофер просто отдал старого товарища на мясорубку Ханджи и Леви ради собственной паршивой гипотезы. А если знал, но сдохнет и ничего не скажет… тогда эта измена вообще не принесёт никакой пользы. Ни один расклад не давал чистой строки в конце расследования. Он видел Ханджи в лесном доме: ярость, которая ещё не выбрала направление. Видел Леви у карты, серое лицо и руку, накрывшую его пальцы на короткое мгновение. Потом Кристофер сел на коня и уехал в Митрас. Дальше начались сплошные неизвестные. Кенни мог накрыть их прямым штурмом в том же Тросте, а мог проворонить. Йегер и Хистория могли быть ещё у Корпуса, а могли уже быть пойманными людьми из Антипехотного. Леви мог прямо сейчас наставлять своих сопляков… а мог лежать в канаве с простреленной печенью. Я ничего из этого не знаю. Ни-че-го. А он приехал в бордель, смыл дорожную грязь в горячей ванне, пока слуги Вейля вычищали его сапоги. Поел, выпил полбутылки вина, лёг к Каролине и позволил своему телу глухо отозваться на чужую плоть, лишь бы заставить мозги отключиться. Перед сном он распорядился разбудить его при любом известии из Троста или о Найле Доке. До особняка фон Штейнов оставалось пять кварталов. Кристофер мог поехать туда — никто ему не мешал. Но он не хотел, чтобы Лиззи увидела отца с дорожной пылью в волосах и руками, которые не держали вилку. Сначала требовалось поспать, перестать дрожать и снова научиться складывать лицо в привычное выражение. Вейль был второй причиной не приходить домой. После того как Кристофер переписал рапорт о 57-й экспедиции, Смит задержал его перед отъездом и впервые назвал Северина Вейля своим человеком в Митрасе. Не союзником Разведкорпуса и не случайным осведомителем — именно своим человеком.        Поэтому Кристофер выбрал не домашнюю постель, а заведение Вейля. Здесь можно было отдохнуть, не встречаясь с дочерью, и остаться рядом с единственной ниткой, которую Смит заранее протянул в Митрас.        Каролина потянулась на простынях, хрипло, по-утреннему выдохнула и открыла глаза. Несколько секунд её туманный взгляд скользил по смятой подушке, пока не наткнулся на фигуру у окна. — Вы собираетесь прожечь портьеру, господин барон? Или это входит в ваш утренний ритуал? Кристофер, не поворачивая головы, чуть опустил самокрутку. — Вейль мгновенно включит урон в счёт. — Он стряхнул пепел в бронзовую пепельницу. — А потом убедит меня, что этот лён ткали лично для усопшей супруги Короля. — Тогда жгите правее. — Каролина сладко зевнула, даже не попытавшись прикрыть рот. — Королевская семья всё равно не узнает. Она села, подтянув простыню на груди. Вечерняя Каролина смеялась на полтона выше, умела казаться недоступной и развратной одновременно. Утренняя женщина щурилась от резкого солнца, соскребала ногтем въевшуюся чёрную краску из-под глаза и раздражённо шарила босой ногой под креслом в поисках сорочки. Каролина наконец нашла сорочку под креслом, накинула её на плечи и, заметив блюдце у тумбочки, сгребла медяки в ладонь. Монеты звякнули одна о другую. — Вы оставили мне лишнее, господин барон. — Я умею считать до десяти. — Кристофер не повернул головы от окна и стряхнул пепел в бронзовую чашку. — В таком случае у вас щедрое настроение. — Не распространяйте этот слух. Он повредит моей служебной репутации. Она усмехнулась, скрутила шпильками густые волосы на затылке и принялась одеваться. Платье висело на складной ширме. Каролина натянула его через голову, провела ладонями по талии и застегнула доступные ей крючки на лифе. Кристофер отвернулся к столику, освобождая её от необходимости просить помощи. — Приказать подать вам завтрак? — спросила она, вдевая тяжёлую серьгу в оттянутую мочку. — Я достаточно поел этой ночью. — Ночью вы выпили больше, чем съели. — Тогда кухне повезло сохранить продукты. Каролина посмотрела на него через зеркало. В её глазах не было приглашения к исповеди. Она заметила две сигареты в пепельнице и то, как он держал плечи, после чего выбрала безопасную вежливость. — Чистая вода в кувшине. Бритва лежит в футляре возле таза. Она забрала монеты, подошла к двери и задержалась на пороге. — Каролина. — Кристофер повернулся к ней. Женщина обернулась уже у двери. — Благодарю вас за эту ночь. — Тогда благодарите за неё Вейля, — суховато ответила она. Дверь закрылась за её спиной. Кристофер остался в комнате один, так и не узнав имени, которым её называли до появления Каролины. Кристофер затушил сигарету и открыл дорожный кофр у ширмы. Там лежали смена белья, чистая льняная сорочка, белые брюки, тёмная поясная перевязь и короткая песочно-коричневая куртка ВП. Белогривый Единорог. Длинное форменное пальто осталось внизу: дорожная пыль въелась в подол, и слугам требовалось время, чтобы отчистить его щётками. Одевшись до пояса, Кристофер налил воду из кувшина в таз и придвинул овальное зеркало ближе к окну. Мыло для бритья пахло щёлоком и можжевельником. Он густо размазал пену по щетине, раскрыл опасную бритву и привычным движением провёл подушечкой большого пальца по лезвию. Первый проход вдоль скулы вышел чистым. Рука держала сталь уверенно, без дрожи. Кристофер смыл пену в таз и уже занёс лезвие над челюстью, когда в дверь постучали: два коротких удара с равным интервалом, затем пауза и ещё один. — Можете войти, господин Вейль. Северин Вейль вошёл без сопровождающих и закрыл дверь за собой. На фоне разобранной кровати, обглоданных костей и обнажённого по пояс офицера с бритвой в руке он выглядел как въедливый счётовод, перепутавший двери. Невысокий, сухой, в тёмно-сером сюртуке и коричневом жилете, он намеренно не носил ничего, что клиент мог бы описать как вызывающую роскошь. Проседь у висков лежала гладко. Карие глаза остановились на двух сломанных спичках, после чего Северин перевёл внимание к зеркалу. — День добрый, — сообщил Вейль. — Командир Док ещё не прибыл в Митрас? Что принесли ваши люди?        — Мои мотыльки принесли три обрывка, — Северин сложил руки за спиной. Мотыльками Вейль называл людей, каждому из которых поручал увидеть только один огонёк: лицо, адрес, обрывок разговора. Никто из них не знал всей цепи и не представлял, какие ещё свечи горят в комнате. — Боюсь, барон, вы начали ждать господина Дока на несколько часов позже, чем следовало. Командир Док въехал в Митрас до рассвета. Газетчик видел карету Дока у правительственной конюшни до рассвета. Конюшенный мальчишка слышал приказ готовить сменных лошадей для закрытого конвоя Первого внутреннего. А прачка у западных ворот — распоряжение освободить въезд к вечеру. Кристофер снял пену с верхней губы. На одном участке пришлось провести лезвием повторно, кожа покраснела. Он посмотрел на Вейля через зеркало, моргнув. — Командир Док оставил Трост до ареста Смита? — Его карета шла отдельно и без заключённого. По числу сменных лошадей и распоряжению освободить западный въезд они везут человека, которого не хотят показывать на площади. Смит доберётся до столицы до вечера, если дорога их не задержит. Кристофер смыл лезвие в тазу. Вода помутнела от мыла и коротких светлых волосков. — Вы уверены, что в конвое Смит? — Достаточно уверен, чтобы поставить на это дневную выручку. Но не заведение. — Найл получил мою просьбу о встрече? — Он получил от меня другую просьбу. Кристофер вытер бритву полотенцем и повернулся. — Какую просьбу вы ему передали? — Я отправил записку, что лейтенант Штейн просит о встрече и имеет намерение законно войти в дело Смита. Командор согласился на встречу через полчаса. — Вы использовали моё имя без разрешения, Северин. — Я исполнил распоряжение Смита, барон. — Он не мог отдать его после ареста. — Он оставил порядок действий заранее. Если комиссия отрежет его от Корпуса, мне следовало найти Дока и привести его к человеку, способному влезть в бумаги Внутреннего, не взламывая дверь. Изначально у меня было несколько имён. После вашего возвращения из-за Стен осталось одно. Кристофер положил бритву рядом с тазом. — Что в этой игре получаете вы? — Я человек Смита, а не ваш посредник, — бесцветно ответил Вейль. — Пока Смит жив, мои мотыльки могут продавать правду и не оказываться после этого в каземате. В данном случае благодарность удачно совпадает с расчётом. Кристофер вытер лицо полотном, стирая остатки пены. Под рёбрами снова сжалось, однако тело уже нашло задачу и перестало метаться без направления. — Где именно пройдёт встреча? Вейль направился к двери. На пороге он задержался и посмотрел на подоконник. — В моём кабинете над служебным двором. У вас, кстати, отличное алиби. После смерти Ника всё время, пока вы находились в Митрасе, вы были у меня. Док войдёт через прачечную лестницу и сделает вид, что проверяет мои книги расходов.        Когда за владельцем борделя закрылась дверь, Кристофер закончил бритьё и накинул чистую сорочку. Цепочка с кольцом исчезла под одеждой. Он заправил ткань в брюки, затянул поясную перевязь и взял короткую куртку. Она сидела легче длинного пальто, не скрывала бёдра и оставляла движениям больше свободы. Серебряный портсигар лёг во внутренний карман. Кристофер обул вычищенные сапоги и вышел из комнаты.       

***

Кабинет Северина Вейля находился над служебным двором, где разделывали птицу и принимали ящики с вином. Снизу отчётливо долетал отборный мат кухонного мужика, уронившего корзину с луком. Комната была меньше спальни и выглядела беднее любого гостевого салона. Тяжёлый письменный стол занимал половину пространства. На полках стояли книги расходов, толстые реестры поставщиков и коробки с восковыми табличками. На столе Вейль оставил графин красного вина и два бокала. Найл вошёл через пять минут после назначенного времени. Кристофер не знал, задержала его прачечная лестница или командир решил напомнить, кто из них двоих имеет право заставлять другого ждать. Кристофер отлично знал цену этой неприязни. Найл два десятка лет тянул лямку: разгребал жалобы мещан, давил бунты голодающих и лично отвечал перед Королевским Советом за каждого пьяного жандарма. А потом появлялся старший лейтенант Штейн с гербовой бумагой Первого внутреннего отряда, без лишних слов забирал людей или документы, а всю грязь и разборки с родственниками оставлял командиру полка. Пару раз Док пытался заблокировать такие ордера — и уже на следующее утро из канцелярии Короны приходил указ, задним числом затыкавший ему рот. Семьи сгинувших писали слёзные прошения Найлу, хотя тот ни разу не видел приказов в глаза. Кристофер считал его хорошим командиром для мирного города и слабым игроком при дворе. Найл считал Кристофера избалованным бароном, который получил отдельный путь к власти вместе с фамилией. Оба взгляда содержали достаточно правды, чтобы любая их встреча начиналась с раздражения. Найл не стал снимать длинный дорожный плащ. Тёмные волосы растрепались после утренней дороги, на висках выступила влага. Узкое лицо с высокими скулами и редкими усами выглядело старше, чем при их последней встрече. Под глазами лежали следы бессонной ночи. Найл окинул кабинет, задержался взглядом на графине. Вейль закрыл за ним дверь. — Командир Док, благодарю, что нашли время. Найл не повернул головы к Вейлю. — Оставь нас. Вейль поклонился ровно настолько, насколько требовал приличный тон, — без рабского подобострастия. — Как вам будет угодно. Вино оплачено заведением, разговор — участниками. Едва за хозяином борделя щёлкнул замок, Найл развернулся к Кристоферу. — Почему встреча назначена здесь? Решил завлечь меня бабами, Штейн? — Считайте, я устроил запой в свои законные выходные, а сейчас нет времени на выбор места. К тому же в этих стенах меньше ушей из ВП, — парировал Штейн. — Надо же. Надел короткую куртку. Я уже и забыл, что ты носишь ту же эмблему, что и мои парни. — Я числюсь в вашем полку двенадцать лет, командир Док.        — Ты вспоминаешь об этом исключительно тогда, когда тебе нужна моя подпись на специальном допуске. Кристофер услышал в голосе старые дела: редактор газеты, вытащенный из постели среди ночи; чинуша из казначейства, которого Найл велел отпустить, а Кристофер запер в подвале по первичному распоряжению Внутреннего отряда. Ни одно из тех дел не касалось Эрвина. Но все они сейчас невидимо стояли между ними. Кристофер указал на кресло. — Сегодня мне требуется не только подпись. — Тогда я зря пришёл. Найл не принял предложенное кресло. Кристофер тоже остался стоять. Между ними стоял стол Вейля, слишком широкий для удара и слишком узкий для безопасной дистанции. — Мне нужен доступ к делу Эрвина Смита, — сказал Кристофер. Найл провёл языком по внутренней стороне щеки и устало выдохнул через нос. — Нет. Этого не будет. — Вы не выслушали основания. — А ты и не собирался их говорить! — Найл повысил голос, но тут же сдержался, помня, где находится, и опустил руки на стол. — Много лет ты приносишь мне хренову бумагу сверху и заявляешь, что подробности не входят в мою компетенцию. Сегодня бумаги у тебя нет, и ты решил уломать меня в борделе за бокалом вина? — Первый внутренний отряд забрал действующего командора Разведкорпуса без вашего разрешения и сопровождения. — Я знаю, кто его забрал! — Вы знаете предъявленные обвинения? — Убийство купца Димо Ривза, сокрытие ключевых государственных активов, прямое неподчинение указам Короны и государственная измена, — Найл чеканил каждое слово, будто зачитывал приговор. — Там хватит на четыре петли. Совет ещё выберет, какая верёвка толще. — Кого поставили вести расследование? Найл прищурился, вглядываясь в бледное лицо лейтенанта. Затем расстегнул крючки, сдёрнул плащ, бросил его на спинку деревянного кресла и всё-таки сел. — Ты опоздал, Штейн. Государственную часть расследования полностью передали капитану Элиасу Адлеру. Кристофер взял графин и налил полбокала. Вино густо пахло вишней и дубовой бочкой. Он выпил его в три жадных глотка. Сухое тепло полилось по пищеводу в пустой желудок. Найл следил за каждым его движением. — Значит, эта фамилия тебе хорошо знакома. — Найл почесал жидкую бородку. — Более чем. — Кристофер поставил бокал на стол. — Мы знакомы с Элиасом достаточно давно. — Я слышал, капитану Леви пришлось удерживать тебя от решения служебного разногласия кулаками. — Это неподтверждённые слухи. — Тебя удержали до удара. — Следовательно, факт драки отсутствует, а обвинение не подтверждено протоколом. Уголок рта Найла дёрнулся, но усталость победила смех. — Адлер о тебе отзывается точно так же. Только без попытки пошутить. — Элиас вообще плохо шутит, когда появляется шанс оформить личную месть как государственное поручение. — Забавно слышать это от человека Первого внутреннего. Кристофер взялся за горлышко графина, но наливать не стал. — Именно поэтому я знаю, о чём говорю, командир. Адлер не станет расследовать дело. Он получит от комиссии нужный вердикт, а потом выяснит, сколько костей придётся переломать Смиту, чтобы он этот вердикт подписал. — А ты у нас, значит, ищешь исключительно правду? — Я предпочитаю, чтобы выводы строились на фактах. А Адлеру нужно закрыть папку и выслужиться перед Советом. Найл откинулся в кресле. Дорожный плащ за его спиной пах лошадью и дымом станционных печей. — Снять Адлера я не могу. Первый внутренний получил Смита по распоряжению Совета. — Тогда назначьте меня вторым следователем от командования Военной полиции. — Этого назначения ты не получишь. Забудь. — Смит остаётся действующим командором до официального решения суда. — Кристофер подался вперёд, уперевшись ладонями в дубовую столешницу. — В списке обвинений — превышение армейских полномочий, растрата средств и невыполнение приказов. Вы имеете полное право открыть параллельное производство от штаба ВП и прикомандировать своего человека к группе. — Человека, который много лет вколачивал мне в голову, что Первый внутренний отряд клал на обычную Военную полицию? — Назначьте меня своим представителем, командир Док. Не упрямьтесь! Найл подался вперёд, уперев локти в колени и сцепив длинные пальцы. — Зачем тебе Смит, Кристофер? Отвечай прямо. — Я наблюдал за Разведкорпусом с момента передачи объекта Йегера. Знаю материалы 57-й экспедиции и Стохеса. Передача дела другому следователю уничтожит непрерывность наблюдения. — Хорошие канцеляризмы, — фыркнул Док. — А теперь без соплей: зачем тебе Эрвин? Кристофер коснулся ножки бокала. Стекло было гладким на ощупь, без единого пузырька. — Он должен остаться живым и способным мыслить. — Он нужен тебе для суда? — Для того, что будет после суда. Найл резко подскочил. Кресло отъехало по доскам. — Я ехал сюда не затем, чтобы слушать твои загадки. Ты просишь отдать тебе моего старого товарища и даже не соизволишь объяснить, что собрался с ним делать! — Я не прошу отдать его мне! — Ты просишь бумагу, с которой зайдёшь в его камеру и начнёшь творить то, чему тебя учили Санес и ваши подвальные мясники! — Найл тяжело дышал. — Я видел людей после ваших «допросов»! Видел закорючки в протоколах, которые ставили уже сломанными пальцами! Мы с Эрвином много лет не называем друг друга друзьями, но я не отдам его ради твоих красивых сказок про «непрерывность наблюдения»! Имя Санеса ударило точнее, чем Найл мог знать. Кристофер вспомнил чужое больное колено и бутылку коньяка, оставленную на будущее. — Я не стану ломать Смита ради признания, которое Адлер уже написал, — тихо, но жёстко выговорил Кристофер. Найл сорвал плащ со спинки отлетевшего кресла и направился к двери. — А ради своей «правды», разумеется. — Я не обещаю ему милосердия, командир Док. Но мне нужен Смит, способный мыслить. А Адлеру нужен труп с подписью. — Тогда дай мне настоящую причину, Штейн. Хоть одну! Кристофер отошёл к окну и посмотрел на закрытые занавески. За ними двор продолжал жить: кто-то вылил воду, прачки кокетничали с конюхом. А дома Лиззи могла сейчас выковыривать куски яблок из варенья и просить, чтобы гувернантка читала одну и ту же страницу второй раз.        — Я хочу помочь Смиту! Несколько секунд Найл молчал, будто ожидал, что следом появится привычная оговорка. — Повтори. — Я хочу помочь Смиту. Не сохранить его следственную ценность и не воспользоваться им после суда. Помочь ему выйти из камеры живым и продолжить то, что он начал. — И ты рассчитываешь, что я поверю в твоё внезапное обращение? — Святым Смита не назовёт даже самый пьяный священник в Митрасе. Но я был за Стенами, командир. Я видел, как он работает. Он заметил врага внутри Стены и поймал его. Сохранил Йегера после экспедиции, которую все сочли поражением. Смит понимает устройство этой бойни лучше людей, уже приготовивших ему эшафот. — Значит, теперь ты уверовал в Разведкорпус? — Я уверовал в способность Смита считать дальше следующего приказа. Корона защищает наших детей ровно до той секунды, пока их существование удобно Короне. Сегодня ей неудобен Смит. Завтра — любой другой командир. Найл тяжело выдохнул и сдвинул густые брови. — Красиво. Но пока это только слова, Штейн. Я тебя слишком хорошо знаю. Ты всегда говоришь, но ничего не делаешь! Кристофер устало выдохнул, решил рискнуть и перестать быть трусом с хорошим почерком, который фильтрует правду. — Вот что я хочу ещё сказать. Это я предупредил людей Смита о захвате Йегера и Хистории. А когда им понадобился человек, который, возможно, знает больше, чем говорит, я сдал Разведкорпусу Джела Санеса. Найл застыл. — Санеса? Твоего человека?! О каком захвате ты говоришь? — Первый внутренний подготовил операцию против Йегера и Хистории. Я нашёл документы. Результата операции я не знаю. И да, чёрт подери, да! Я сдал им Джела. — И снова люди в моей форме проводят операцию, о которой мне никто не сообщил. И ты отдал его людям Эрвина? — Я указал на него как на самый вероятный источник сведений. Пальцы Найла медленно разжались на дверной ручке. Плащ по-прежнему висел на его согнутой руке. — Зачем ты рассказываешь это мне? — Потому что вы сказали, что я могу только говорить, но не делать. И потому что я не вправе просить вас рискнуть ради старого друга, скрывая, что уже сделал со своим. — И после этого ты хочешь, чтобы я доверил тебе Смита?        Кристофер вернулся к столу и поставил ладонь рядом с пустым бокалом. — Да. Потому что после Санеса у меня больше нет дороги назад во Внутренний отряд. Я уже выбрал сторону, даже если люди Смита об этом не просили. Теперь у вас достаточно аргументов, чтобы похоронить меня, если я нарушу ваш приказ. Доверять мне не требуется. Прикажите мне вести военную часть его дела. Назначьте меня своим следователем — под вашу ответственность и контроль. Получайте копию каждого протокола. Отстраните меня при первом нарушении. Найл несколько секунд не двигался. — Этим тоном ты от меня ничего не получишь, Штейн. Найл произнёс это без издёвки — тихо и веско. Кристофер понял, к чему тот клонит, и всей душой возненавидел его за эту мелочную точность. Внутри закипела горячая, душная ярость. Кристофер опустил взгляд на вышитого Единорога на собственном плече. Точно такой же шеврон был на рукаве Найла, но годы службы сделали из одной формы две абсолютно разные армии. В горле саднило от табака, он чувствовал, как покалывает затылок от раздражения. Поджал губы и тяжело вдохнул. — Командир Док… прошу назначить меня к делу Эрвина Смита. Мне… нужна ваша помощь. Найл отвёл взгляд к книжным полкам Вейля. На его измождённом лице проступила усталость человека, который наконец получил то, чего добивался, но не ощутил от этого ни капли радости. — Я не могу снять Адлера. — Мне достаточно зайти в камеру и иметь право вести дело. — Ты будешь работать от моего имени. Не от комиссии и не от Первого внутреннего. — Я принимаю это условие, командир. — Никаких пыток. Никакого физического давления. Каждый протокол в двух экземплярах — один дубликат мне лично на стол до конца дня. Адлер прикажет выйти — покажешь мою печать. Я прикажу выйти — вылетишь из камеры прочь. Понял? Кристофер выдержал его взгляд и кивнул. — Я выполню ваш приказ, командир Док. Найл взял второй бокал, налил себе вина, понюхал и поставил обратно, так и не сделав ни глотка. — Знаешь, почему я соглашаюсь? — Потому что вы не хотите казни Смита? — Я не знаю, какого приговора заслуживает Эрвин, — медленно произнёс Найл. — Но ты прав в одном: я не хочу отдавать старого друга людям, которые написали приговор раньше обвинения. — В таком случае мы впервые хотим одного и того же. — Заткнись, Штейн. Не порть редкий день. Найл поставил нетронутый бокал на стол и накинул плащ. — Приказ подготовят до прибытия конвоя. Внутренний отдел разместит Смита в старых казематах под центральной канцелярией. И запомни ещё кое-что. Кристофер остался ждать продолжения. — Адлер уже один раз сумел спровоцировать тебя на драку при свидетелях. В камере не будет Леви, чтобы перехватить твой кулак. Запястье отозвалось фантомной памятью о жёстких пальцах, остановивших кулак в воздухе. Кристофер сжал пальцы и убрал руку за спину, криво улыбаясь. — Я постараюсь не создавать вам второй служебный протокол за день. — Вот поэтому я всё ещё считаю это паршивой идеей. — Док покачал головой и закатил глаза. Найл дёрнул дверь и ушёл по служебной лестнице. Кристофер остался возле стола Вейля, глядя на два бокала: один пустой, второй полный. Не поверил. Рискнул вместе со мной.       

***

К моменту, когда конвой из Троста миновал западные ворота, приказ Найла уже лежал во внутреннем кармане короткой куртки Кристофера. Однако Первый внутренний провёл Смита в казематы через собственный въезд. Пока караул проверял печати и право доступа, Адлер успел начать первичный допрос. Старые казематы уходили глубоко под центральную канцелярию — ниже забитых бумагами архивов и пыльных оружейных кладовых. Здесь сгнивали люди, чьи имена следовало быстро и тихо стереть из памяти города ещё до начала официального суда. В первые годы службы Кристофер проводил здесь больше времени, чем в собственной комнате, и прекрасно помнил, какие камеры промерзали до инея к ноябрю, а где после летних дождей вода поднималась до самых лодыжек. Каменная лестница уходила на два пролёта вниз. Воздух пах сыростью, щёлоком и соломой, которую меняли реже, чем значилось в хозяйственных книгах. Фонари висели в железных скобах через каждые десять шагов. Между ними стены растворялись в сером полумраке. Старший караула прочитал приказ Найла два раза. На втором прочтении, шевеля губами, провёл ногтем по печати. — Капитан Адлер уже приступил к первичному допросу, господин старший лейтенант. Сука, опять опередил. — Именно поэтому я и иду туда до его окончания, сержант. — Кристофер едва заметно повёл подбородком. — Открывайте проход. Караульный взял связку ключей и повёл его по коридору. Слева за дверями кто-то кашлял сухо и часто. Справа заключённый монотонно скрёб ногтем по кладке, выводя один и тот же сводящий с ума звук. Из приоткрытой двери последней камеры в конце коридора доносился бархатный голос Элиаса Адлера. — Признайте, Эрвин… Решение сокрыть Йегера и отказаться от передачи ключевых государственных активов принималось исключительно вами, — уговаривал Адлер, медленно чеканя слова. — Комиссия получит веские основания отделить вашу личную ответственность от действий подчинённых. Ваши парни из Разведкорпуса останутся просто солдатами, исполнявшими приказ. Вы ведь хотите спасти своих людей, командор? Эрвин не ответил. Камера была узким каменным мешком с низким, задавливающим сводом. Смит сидел на полу. Китель и кожаные ремни УПМ у него уже отобрали; светлая сорочка помялась и отсырела за время дороги, а единственную целую руку стягивал массивный железный браслет, зафиксированный короткой цепью прямо к вбитому в стену костылю. Лицо Смита оставалось нетронутым. На высокой скуле темнела подсохшая дорожная пыль, у ворота запёкся пот. Он медленно поднял оценивающий взгляд на вошедшего Кристофера, но не произнёс ни слова. Густые светлые брови едва заметно сдвинулись. Опять этот его взгляд… Будто просчитал мой приход ещё в Тросте. Адлер стоял в центре камеры с раскрытой кожаной папкой в руках. Высокий, широкоплечий, выбритый до идеальной гладкости, он выглядел так, будто только что вышел с парадного плаца. Серебряные капитанские знаки на погонах ярко ловили жёлтый свет чадящего фонаря. На его губах застыла мягкая, отрепетированная улыбка, которая традиционно не доходила до глаз. — Кристофер? Неожиданное пополнение следственной группы, — произнёс Адлер, поворачиваясь. — Не помню, чтобы приглашал тебя на эту беседу. Кристофер вошёл в камеру и протянул приказ Найла. — Командование назначило меня вторым следователем по делу командора Смита. Адлер не спеша принял бумагу, бегло скользнул взглядом по первой строке, задержался на зелёном воске и медленно поднял глаза. — Комиссия тебя не запрашивала, Кристофер. — И поэтому запросила Военная полиция, капитан Адлер.