Крыса в Клетке

Эрен понял, что падает, когда небо перевернулось, а земля рванула навстречу. Рванул рукоять — слишком резко, на голом импульсе. Газ вырвался из баллонов с воем, трос впился в опору под критическим углом. Тело швырнуло вбок. Мир превратился в круговерть синевы неба и серой пыли. Секунда — и удар: спиной, затылком, плечом. Треск ящиков, металлический скрежет — и тишина в ушах. Эрен лежал в обломках, вдыхая запах щепы и собственной паники. Над ним кто-то крикнул, наверное, Петра. Твёрдо, как приказ, но до Эрена доходило будто сквозь воду. Он попытался подняться, опереться на руки, но правая лодыжка вспыхнула резкой болью, и из горла вырвался сорванный хрип. Перед глазами плясали красные пятна. Что-то горячее стекало по брови, щеке, попадало на губы. Кровь. Опять этот вкус. — Вот, — произнёс над ним спокойный голос. Эрен замер. Голос продолжил — сухо, ровно, с ленивой аккуратностью: — Думаю, этого достаточно. Акт агрессии? Нет, я бы не стал так квалифицировать. Скорее — потеря контроля. Зафиксирую как непреднамеренное нападение на старшего по званию в условиях утраты моторного контроля. С рекомендацией пересмотреть условия содержания. Карандаш зашуршал по бумаге. Этот звук Эрен узнал бы где угодно. Он слышал его в огромном зале суда, стоя на коленях, сплёвывая кровь на камни. Слышал между ударами Леви, между вопросами, чужими голосами, которые решали, кем он будет: оружием, угрозой или трупом. Тогда этот человек тоже писал, не торопился. Просто рассчитывал рентабельность его казни. Леви наклонился, взял Эрена за подбородок, повернул его голову к свету и осмотрел рану. — Жить будешь. Вставай. Тренировка на сегодня окончена. Эрен попытался вдохнуть глубже, но воздух застрял в горле. Он не смотрел на Леви. Он смотрел мимо — туда, где у края разбитых ящиков стоял лейтенант Военной полиции. Светлые волосы. Зелёная шинель с Единорогом. Кристофер фон Штейн. Лейтенант не отступил ни на шаг. Стоял слишком близко. Если бы Эрен врезался чуть левее, удар пришёлся бы прямо в него. И он, кажется, был вполне доволен тем, насколько близко это случилось. Леви выпрямился и повернулся к Штейну. Когда капитан заговорил, его голос был сухим и ровным: — Ты закончил писать? — В процессе, — ответил Штейн, не подняв головы. Грифель продолжал выцарапывать слова на желтоватой бумаге. — Но если потребуется, я детализирую этот эпизод в рапорте. — В рапорте будет «отказ снаряжения». Ты меня услышал? Штейн опустил взгляд на трос. Крепление Эрена было целым, газовый клапан — открыт до упора. Никакого отказа. Он провёл большим пальцем по краю страницы, аккуратно, почти нежно разгладил бумагу. — Услышал. Пауза была слишком короткой, чтобы принять приказ. — Однако, если бы я стоял на два шага левее, ваш подопечный мог бы сломать мне позвоночник. И тогда «отказ снаряжения» превратился бы в политический кризис, который ваша организация не переживёт. Я здесь именно для того, чтобы такие риски минимизировать. Один из способов — переместить актив туда, где он не сможет никому навредить. У Эрена дёрнулась рука. Актив. Слово не ударило громко. Вошло под кожу и осталось там, холодное мерзкое, как игла. Не человек. Не солдат. Актив. — Оставь свои советы при себе, — сказал Леви. — Я предлагаю вам задуматься. До конца инспекции у вас есть время доказать, что объект управляем. Сегодня вы этого не доказали. Если говорить вашим языком, капитан, — поводок провис. Леви сделал один шаг к нему, но у стоявших рядом солдат лица стали каменными. — Я запомню твою заботу о моём отряде, — произнёс он тихо. — Ты своё увидел. А теперь — пошёл вон с моего полигона. Штейн не сдвинулся с места. В его глазах не было ни страха, ни юношеской злобы. Только уверенность человека, за спиной которого стоял Митрас. — Капитан, — сказал он, взяв паузу на один вдох, — я здесь по распоряжению короны. Мои полномочия не ограничены вашим настроением. Я буду стоять там, где нужно. Хотите изменить мой отчёт? Измените ситуацию. Пока что я вижу опасный актив, который чуть не убил наблюдателя, и командование, которое закрывает на это глаза. Леви смотрел на него ещё секунду, а затем просто отвернулся. Перестал тратить слова. — Олуо. Эльд. Гюнтер. Продолжать тренировку. Без Йегера. Ханджи — за мной. Он пошёл к штабу, и только по тому, как чуть быстрее обычного двигались его плечи, можно было понять: внутри всё уже рассчитано. Эрвин отдал приказ — не трогать крысу. Пусть пишет свои бумажки. Главное — продержаться. Йегер останется здесь. А ведь десять минут назад всё ещё можно было притворяться, что это обычная тренировка. Ветер тянул со стороны Троста горький запах пепелища — слабый, но въедливый, будто город всё ещё тлел где-то за стеной. На дальней стороне тренировочного полигона работал Особый отряд. Петра Рал сорвалась с верхней платформы первой — рыжее пятно волос хлестнуло по воздуху короткой вспышкой. Олуо приземлился с лязгом креплений и тут же рванул следом, будто первенство можно было отгрызть зубами. Гюнтер с Эльдом замкнули манёвр парой — два УПМ слились в единый свист, привычный, как собственное дыхание. В центре этого железного вихря болтался Эрен. Он двигался быстрее, чем неделю назад, но тело всё ещё слушалось плохо — будто задерживалось на долю секунды после каждого приказа. Левый трос запаздывал. У старого ангара стояла Ханджи, не сводя глаз с Эрена. Моблит Бернер, сгорбившийся над планшетом рядом с ней, кропотливо фиксировал каждое её слово.  Леви стоял у стойки с УПМ недалеко от входа. Звук точильного камня о лезвие был мерным и раздражающим. На Леви не было ни единой пылинки, белый аскот был повязан с пугающей аккуратностью, но костяшки пальцев, когда он перехватывал клинок, влажно блестели — пот, смешанный с металлической пылью. Он не смотрел на солдат, но каждый кадет, проходивший мимо, инстинктивно втягивал голову в плечи. Штейн появился на пороге именно тогда, когда Эрен в очередной раз сорвался и повис на тросах — дёргающийся, как муха в паутине. Проходящий мимо сержант медленно обвёл взглядом форму Военной полиции: золочёное литьё пуговиц, до блеска начищенные сапоги. Но когда его взгляд опустился на ладони гостя, он нахмурился. На пальцах столичной ищейки бугрились жёсткие мозоли — такие бывают только у тех, кто годами не выпускает из рук поводья и сталь. Сержант сплюнул: — Единорог прискакал. Из породистых. Штейн будто не услышал. Или услышал слишком хорошо, чтобы придать этому значение. — А, гость из столицы, — сказала Ханджи, шагнувшая из тени. — Как там, в Митрасе, розы ещё не завяли? У нас тут воздух специфический. Рекомендую дышать через раз. — Майор Зоэ. Капитан Леви. — Штейн чуть склонил голову — ровно на тот угол, который не обязывал ни к чему. — О вас в Митрасе ходят легенды. Церковь Стен поминает вашу грешную душу в каждой молитве, майор. А ваши подвиги, капитан, центральная пресса описывает почти с любовью. Приятно видеть вас в добром здравии. Он сделал паузу, обводя взглядом истоптанный плац и бурые пятна на стене — старые, въевшиеся, подозрительно похожие на засохшую кровь. Место, где люди безуспешно учились не умирать. — Старший лейтенант Военной полиции Кристофер фон Штейн, — произнёс он. — Прибыл с инспекцией. Надеюсь, мой быт не сильно стеснит вашу… полевую идиллию. На дальней стороне площадки Гюнтер сорвал манёвр. Тросы лязгнули о железную скобу — тот самый звук «зубов смерти», от которого у каждого разведчика холодеет в паху. Лезвие в руке Леви ушло в ножны с коротким сухим щелчком — точка. Он взял со стойки чистую ветошь и медленно, палец за пальцем, вытер руки, не глядя на Штейна. — Пуговицы блестят. А толку — ноль. Слова Леви упали в пыль и остались висеть над двором. Штейн медленно повернул голову. На мгновение его лицо осталось совершенно пустым — не оскорблённым, не злым, просто закрытым. — Толк — вещь проверяемая, капитан. Именно поэтому я здесь. Ханджи чуть приподняла брови и почти присвистнула, но вовремя себя остановила: — Осторожнее, лейтенант. У нас тут люди нервные. — Нервные люди обычно особенно убедительно объясняют, почему их нельзя проверять. — Повтори. — Леви снова поднял взгляд. — Не стоит, — сказал Штейн, глядя сверху вниз. — В рапортах я формулирую точнее. Ханджи перестала улыбаться. Не то чтобы её лицо стало серьёзным — нет, улыбка никуда не делась, но сменила форму. Она медленно сложила руки на груди, откинувшись на косяк ангара. Пальцы забарабанили по рукаву куртки — раз, два, три — и остановились. Леви смотрел на Штейна ещё секунду. Ровно столько, чтобы человек, ещё способный мыслить трезво, успел ощутить холодок в позвоночнике. Потом капитан просто отвёл взгляд. Перестал видеть Штейна, как перестают видеть предмет, лишённый ценности. Развернувшись, Леви пошёл к полигону, на ходу вытирая ладони ветошью. Ханджи, глядя ему вслед, усмехнулась — почти тепло — и повернулась к Штейну. — Не берите в голову, лейтенант. Он такой со всеми. Даже со мной, когда я пытаюсь его обнять. Если хотите зрелищ — милости прошу. Штейн смотрел на неё, и в его глазах был только лёд на поверхности мелкой лужи: блеск есть, а глубины — никакой. Он достал серебряный портсигар, щёлкнул крышкой, но тут же убрал его обратно, так и не закурив. Оттолкнувшись от стойки, он молча последовал за Ханджи — туда, где было лучше видно, как ломается под весом тросов Йегер. Эрен сразу его увидел. Этот силуэт намертво въелся в Эрена ещё там, в зале суда. Смотрит. Опять. Как тогда. Рукояти УПМ впились в ладони, а в груди закипал липкий, горячий ком тошноты. Чего он смотрит? Решил, что я… Мысль оборвалась, не додумалась — остались только гул в ушах и далёкий, как сквозь воду, голос Петры. — Я не… Что именно «не», он не мог сформулировать. Челюсть свело так, что заныли зубы. Костяшки пальцев побелели. Эрен попытался сосредоточиться на опоре, на угле захода, но мир вокруг плыл. Трос выбросило с запозданием; он лязгнул о деревянную грань слишком звонко, фальшиво. Штейн перевернул страницу: — Угол — сорок градусов. Компенсация веса — ноль. При такой инерции в реальном бою он просто размажет собственный строй. Любопытно. Эта нестабильность — дефект подготовки или врождённая особенность носителя? Зафиксируем. Эрен замер на тросе. «Врождённая особенность». Слово не прозвучало как «монстр», но оно было там, внутри, — свернулось клубком под «особенностью», пульсировало. Особенность. Как болезнь. Как… Оно лишало Эрена права быть человеком. Дыхание стало слишком частым. Правая рука задрожала, передавая вибрацию на стальной трос. Где-то в стороне Олуо выплюнул ругательство, но Эрен видел только кончик карандаша в пальцах Штейна. — Лейтенант, вы здесь меньше четверти часа. Может, позволите нам закончить, а бумаги испачкаете позже? — под бодростью Ханджи уже звучало раздражение. Штейн даже не повернул головы. Он смотрел на Эрена, и в его глазах была спокойная уверенность оценщика, знающего цену товара. — Протоколы, майор, пишутся жизнями тех, кто стоит рядом с такими… активами. — Он специально повысил голос, чтобы слова долетели до Эрена. — Если он не чувствует разницы между макетом и человеком, изоляция — единственный разумный выход. Ради безопасности ваших же людей. Изоляция. Слово ударило под дых. Цепь. Эрен почувствовал, как дрожь поднялась от колен к позвоночнику. Он этого ждёт. Мысль вспыхнула коротко, зло, почти ясно. Штейн хотел, чтобы он дёрнулся. Хотел, чтобы все увидели: зверь рвёт поводок, зверя надо запереть. Нет. Хрен тебе. Эрен сжал рукояти так, что заболели пальцы. Я не твоя запись в рапорте. Не монстр. Докажу. Эрен резко рванул рукоять. Газ взвыл, трос впился в опору под критическим углом. И небо перевернулось. Теперь, уже после удара, после крови и слов Штейна, Эрен сидел на разбитых ящиках и пытался не смотреть на чужой блокнот. Петра подхватила его под локоть без церемоний — так, как поднимают с земли бойца, который ещё должен дойти до казармы сам. — Вставай, Йегер. Разлёживаться некогда. Эрен попытался подняться. Нога подвернулась, и он снова почти осел, хватая ртом воздух. Вставай. Вставай, чёрт тебя дери. Петра рывком поставила его на ноги. Эрен пошатнулся, навалился на неё плечом — она перехватила его поудобнее, как перехватывают снаряжение. Пальцы Петры сжались на его предплечье с силой, достаточной, чтобы удержать. И одновременно — контролировать. Она знала, кого держит. Знала, как достать клинок за долю секунды, если что-то пойдёт не так. — Нога? — спросила она коротко. — Подвернул. — Эрен не смотрел на неё. Едкий стыд жёг лицо, и он попытался перенести вес на здоровую ногу. Получилось плохо. — Значит, прыгай на здоровой. И не геройствуй: упадёшь — я тебя не понесу. Петра вела его к казарме, задавая темп — быстрый, чёткий, без сантиментов. Её взгляд скользнул по полигону, мазнул по фигуре Штейна: тот всё ещё стоял там, записывая. Петре показалось, что он смотрит на её затылок. Она отбросила эту мысль. ВП всегда смотрят. Штейн уже собирался записать очередную строку, но замер. Он больше не смотрел на Йегера. Его взгляд — вдруг растерявший всю свою столичную спесь — был прикован к ярким волосам Петры, полыхнувшим на солнце. На долю секунды его лицо исказила тень абсолютной, обезоруживающей боли. Рыжина Петры вспыхнула не медью — чем-то другим, слишком знакомым. Штейн замер на вдохе. В памяти мелькнуло движение чужих волос по белой наволочке, короткий смех, пальцы, пахнущие ромашковым мылом. Карандаш в руке лейтенанта остановился. А затем Штейн резко опустил голову, и грифель с ожесточением, до глухого хруста впился в бумагу, едва не прорвав её насквозь. На полигоне остались только тени. Ханджи задержалась у края площадки, посмотрела на Штейна, и её лицо стало непроницаемым. Ни улыбки, ни угрозы — только усталость человека, который видел сотни таких наблюдателей и знает, чем это кончается. Потом посмотрела на Эрена, который, шатаясь, уходил с помощью Петры. — Петра, — тихо сказала Ханджи. — Обработай Эрена. И покорми. Заслужил. Эрен услышал это сквозь гул в ушах. Заслужил. Он не чувствовал, что заслужил. Он чувствовал только, как горит разбитая бровь, как ноет позвоночник после удара о ящики и как где-то за спиной человек с блокнотом уже превращает его боль в доказательство. Ханджи повернулась и пошла за Леви к штабу, бормоча под нос что-то о том, что тросы надо менять чаще, и о креплениях, которые опять не держат нагрузку. Леви не обернулся, но его шаг был на полтакта быстрее обычного. У дверей штаба их догнал голос: — Майор Зоэ. Штейн стоял за спиной ближе, чем она ожидала. К нему уже вернулась обманчивая, ленивая собранность. Он снова был прямым, как лезвие. Леви ушёл в темноту коридора, но Ханджи кожей чувствовала: он замер в паре метров и слушает. — Мне доложили, что завтра днём запланирован контроль частичной трансформации Йегера. — Штейн не спрашивал. — Я намерен присутствовать. — Лейтенант. — Ханджи сняла очки и начала протирать их рукавом куртки медленно, почти медитативно. — Эксперименты — это не театр. Там могут быть… инциденты. — Я осознаю риски и зафиксирую всё, что увижу. Удачи, майор. Он чуть склонил голову и ушёл. Его шаги стихли, оставив после себя странный, неуместный здесь запах дорогого табака и — едва уловимо — полевых ромашек. Ханджи стояла, сжимая очки в руке. Из полумрака донёсся голос Леви. Сухой, безжизненный: — Придёт. — Придёт, — эхом повторила Ханджи. — И мы оба знаем, что он там устроит. Леви молчал. Ханджи посмотрела в сторону полигона, где ветер всё ещё гонял пыль между разбитыми ящиками. — Он не просто проверяет Эрена, — сказала она тише. — Ищет повод. — Пусть смотрит, — ответил Леви наконец и пошёл вглубь штаба. Ханджи не ответила, потому что уже понимала: завтра Штейн будет смотреть не только на Эрена.