Крыса в Клетке

Полигон для экспериментов обустроили в полумиле к северу от штаба. Место выбрали не ради удобства — ради безопасности: если мальчишка сорвётся в трансформацию, пусть это случится здесь, а не среди казарм. Леви опёрся плечом о штабель запасных лезвий, скрестил руки и смотрел на дорогу, по которой ещё никто не шёл. Там, в центре полигона, Ханджи уже что-то втолковывала Эрену, и скоро должно было начаться то, ради чего их всех сюда притащили. Особый отряд рассредоточился в тени перевёрнутой повозки. Солнце, злое и белое, дробилось о спицы колёс, нарезая тела солдат на куски света и тени. Гюнтер сидел на корточках, вминая пальцы в трещины земли. Во рту он гонял сухую, горькую травинку. Рядом Эльд, прислонившись спиной к кованой ступице, методично водил ветошью по лезвию клинка. —  Слышал, что этот из ВП вчера сказал? «Предоставьте подтверждение». Это он про пацана, который недавно в первый раз превратился. — Гюнтер сплюнул травинку, и она прилипла к земле, свернувшись. — Подтверждение... Как будто мы тут цирк устраиваем.  — Тише, — сказал Эльд, не отрываясь от клинка. — Он затем и приехал. Чтобы мы начали гавкать. — А мы что, должны улыбаться? — Мы должны дожить до вечера. Желательно — без рапорта на три страницы. — У него уже страниц больше, чем у нас живых людей после Троста, — усмехнулся Гюнтер. — Вот поэтому и молчи. Чем меньше мы даём ему слов, тем меньше он из них верёвок сплетёт. — Эльд наконец посмотрел на товарища. Неподалеку Олуо Бозард, привалившись спиной к колесу телеги, затачивал лезвие. Движения у него были резкими, почти сердитыми. Он пытался выдержать маску ледяного безразличия, но взгляд то и дело соскальзывал в сторону Петры. Петра Рал сидела на жерди в нескольких метрах от него. У неё в руках была маслёнка. Она работала с шарнирами УПМ сосредоточенно, втирая в металл желтоватую смазку. Олуо на мгновение замер: в этом царстве пыли и запаха конского пота Петра казалась чем-то запредельно живым и важным. Сейчас. Выдам что-нибудь капитанское. Ей понравится. Олуо прокашлялся, задрал высоко подбородок. Он всегда так делал перед тем, как сказать что-то, что, по его мнению, должно было звучать весомо. — Петра, ты заливаешь механизм. Лишнее масло соберёт на себя всю грязь, и шарнир заклинит. Я видел, как в прошлой вылазке парня разорвало пополам потому, что у него заел трос. — Он поднялся, чересчур резко дёрнув ремни на груди. Пытаясь скопировать ту хищную, скупую грацию, с которой двигался Леви, Олуо лишь неловко качнулся, едва не зацепив ножнами землю. Петра не подняла головы. Её пальцы продолжили работать с маслёнкой — плавно, уверенно. — В прошлой вылазке, Олуо, ты болтался на дереве, вцепившись в сосну так, что мы не могли разжать твои пальцы полчаса, — сказала она почти ласково. — И шарнир у меня не заклинит, потому что я его смазываю, а не точу лезвие так, будто собираюсь рубить дрова. Болтался на дереве. Помнит. Каждую секунду моего позора помнит. Олуо почувствовал, как лицо наливается жаром. Обида смешалась с идиотским восторгом: она смотрела на него, пусть даже через память о его ошибках. — Не заливай. Я тогда удерживал фланг под градом обломков, пока капитан... — Капитан просто стоял на земле и ждал, когда ты перестанешь орать и соизволишь спуститься, — засмеялся Гюнтер. — Мы все это помним, Бозард. Ты вопил: «Это тактическое отступление!» Так громко, что титаны, наверное, сдохли со смеху. Эльд фыркнул, не прерывая чистки клинка. Олуо метнул в них взгляд, полный бессильной ярости, но наткнулся лишь на спокойствие людей, которые знали его слишком хорошо. Он снова повернулся к Петре. — Вы просто не понимаете, что такое предчувствие. У меня чутьё на смерть. Если бы не моя интуиция... Петра наконец посмотрела на него. Большие, ясные глаза, сейчас были чуть сощурены от яркого солнца и смеха. И в этом прищуре читалось лёгкое, почти нежное удовольствие от игры. — Олуо, твоя интуиция сработала один раз: когда ты споткнулся о корень и свалил с ног Захариуса. Он тогда чуть не спустил газ в пустоту. — Она отставила маслёнку и вытерла руки о ветошь, сжимая губы от прорывающегося смеха. — Это называется гравитация, а не предчувствие. И да, спасибо, что предупредил о корне своим падением. Гюнтер заржал еще сильнее. Эльд покачал головой, не сдерживая улыбки. Олуо захлебнулся словами. Лицо, и без того красное от жары, пошло пятнами. Он вогнал лезвие в ножны и грузно опустился на землю. Скрестил руки на груди, пытаясь втиснуться в образ Леви, как в чужую, слишком тесную форму. Ничего они не видят. Но она... она улыбалась мне. Смеялась. Он кормил себя этой мыслью, глядя в дрожащий от зноя горизонт. Леви стоял в пяти метрах от Особого отряда, всё так же опираясь плечом о штабель лезвий, не оборачиваясь. Он хорошо их слышал. Его поза была обманчиво расслабленной; только пальцы, впились в предплечье скрещённых рук. Край его губ дрогнул в улыбке. Идиоты. Живые ещё. Мысль обжигала теплом, но он скорее позволил бы отрубить себе руку, чем признал, что этот нелепый шум греет его больше, чем огонь в камине штаба. Ханджи стояла в центре выжженного круга, практически нависая над Эреном. Ветер бросал ей в лицо выбившиеся пряди, и те цеплялись за дужки очков. Моблит, застывший в паре шагов с планшетом, видел, как мелко дёргается её верхняя губа. Этот нервный тик всегда предшествовал моменту, когда она переходила черту между наукой и безумием. Моблит молча протянул ей воду. Ханджи не заметила. Бернер переставил флягу ближе; только тогда она наконец взяла её и сделала глоток. — Если я начну звучать как столичный мясник — пни меня. — пошутила Ханджи, но Моблит не улыбнулся и даже не закатил глаза по привычке. — Ханджи, я пинаю вас взглядом уже третий год. — ответил Моблит, провожая её взглядом к Эрену. — Слушай меня, Эрен. — В голосе Ханджи звучала голодная нота. — Нам не нужно всё тело. Только рука. До локтя. В Тросте ты сделал это, потому что хотел жить. Сейчас ты должен сделать это, чтобы не оказаться в клетке. Разница лишь в том, что сейчас на тебя смотрит не мусор из гарнизона, а человек, который пришёл замерить длину твоего поводка. Эрен кивнул. Он вытянул правую руку. Солнце жгло затылок, тени под ногами казались слишком чёрными для такого дня. Если не смогу... они просто вскроют меня, как консервную банку. Мысль была холодной и липкой. Но под ней, глубже, шевельнулось другое. Нет. Не они решат. Штейн подошёл бесшумно. Зеленую шинель, наброшенную на плечи, трепало летним ветром, пока он подходил к Ханджи. Здесь все держатся на пределе и гордятся этим так, будто саморазрушение — это форма присяги. Его взгляд скользнул по сгорбленной спине Йегера, по следам старых опытов на земле и остановился на затылке Ханджи. Она раз за разом заправляла прядь волос за ухо — дёрганый жест человека, чей мозг работает слишком быстро. Штейн остановился рядом, не вторгаясь в её пространство, и лишь кашлянул, обозначая присутствие. — Майор Зоэ. — Голос был ровным, без привычного для ВП пренебрежения. — Надеюсь, я не пропустил самое интересное? Ханджи обернулась, очки блеснули, скрывая зрачки. Она окинула Штейна быстрым взглядом. — Лейтенант. Нет, мы как раз на этапе... моральной подготовки. Эрену нужно время. Это не та сила, которую можно вызвать свистом, как собаку. Штейн кивнул. Блокнот он не достал; просто сложил руки за спиной и посмотрел на выжженную землю. — Я читал отчёты от командора Смита. Ваша гипотеза о нервной связи между человеком и титанической массой — единственное внятное чтиво, которое я видел. Остальные в столице либо молятся Стенам, либо предлагают резать парня на куски, пока он не «заговорит». Ханджи моргнула. Она ждала допроса, давления, формализма. Но это... это был голос человека, который понимал логику. Она стянула перчатку и невольно сделала шаг ближе к Штейну. — Вы... разбираетесь в физиологии, лейтенант? — Только в той части, где она пересекается с эффективностью. — вежливо улыбнулся Штейн. — Я знаю, что без ваших исследований мы — просто мясо, которое ещё не успели прожевать. И ваш отдел — последняя преграда между нами и полным неведением. Я ценю это. Несмотря на мои... инструкции. — Штейн потёр переносицу; резкие дневные тени легли на его лицо, делая его старше. — В третьем приложении вы пишете, что регенерация начинается до полного восстановления сознания. — Вы читали приложения? — уши Ханджи покраснели. — В отличие от ваших начальников в столице — да. Там меньше молитв и больше смысла. Ханджи смотрела на него несколько секунд, не мигая. Либо он лжец, либо в этой ВП клоаке нашёлся кто-то живой? — Знаете, Штейн... вы первый из вашей конторы, кто не начал с фразы о «превышении полномочий» и «О, Святые Стены» После всего... заходите, я покажу вам схемы? Штейн склонил голову. Где-то на задворках сознания Штейна шевельнулась тень невольного уважения к женщине, которая не сломалась под гнётом потерь и продолжала копаться в кишках титанов с тем же энтузиазмом, с каким дети копаются в песочнице. Она была фанатиком. Но она была настоящей. — С удовольствием, майор. А теперь — продолжайте. Я здесь, чтобы убедиться: шанс, который дала вам Корона, не будет потрачен впустую. Ханджи кивнула, развернулась к Эрену и тут же сорвалась в свой привычный, лихорадочный ритм. Но когда она шла к центру полигона, её спина была прямее, чем пять минут назад. — Эрен, цель! — скомандовала она. Прошла минута. Единственным звуком было только монотонное жужжание жирной мухи, ползавшей по ржавому колесу. Эрен кусал себя яростно, до крови. — Я... я пытаюсь! — выдохнул Эрен. Пот заливал глаза. — Ничего. — Ханджи выпрямилась. Разочарование мелькнуло в глазах и тут же исчезло. — Перерыв пять минут. Воды. И тут Штейн открыл записную книжку и начал писать, произнося слова вслух будничным, почти уставшим голосом. — «Разведкорпус не контролирует объект Йегера...» Ханджи замерла. На пустыре остался только скрип грифеля о бумагу да жужжание мухи. — «...глава научно-исследовательского отдела, майор Ханджи Зоэ, не способна обеспечить предсказуемость актива...» — Лейтенант. — В голосе Ханджи не осталось симпатии. — «...объект непредсказуем. Дальнейшее нахождение актива в ведении Разведкорпуса нецелесообразно и опасно». Он закрыл книжку и посмотрел на Ханджи. В его взгляде не было ненависти — только усталость палача, который просто делает свою работу. — Я не издеваюсь, майор. Я констатирую. У вас нет времени. И если Разведкорпус не выполняет обещаний, данных на суде, я напишу об этом. И, поверьте, радости мне это не доставит. Это был удар в самое уязвимое место. Внутри Ханджи всё сжалось в ледяной узел. Он не блефует. Он заберёт его, сукин сын. Заберёт. И тогда — конец. Никаких ответов. Никакого смысла во всём этом дерьме. Олуо сорвался первым. Он шагнул вперёд, слюна брызнула из его рта на чистый аскот. — Вы, блядь, хоть слышите себя?! Он пацан, а не игрушка! Куда ему ещё... Эльд резко дёрнул Олуо назад за локоть. — Хватит. Он этого и ждёт. Олуо замолк, наткнувшись на взгляд Эльда. От Джинна исходила такая аура ледяного бешенства, что Олуо прикусил язык. — Ханджи, разрешите промыть раны Эрену. — Голос Петры был подчёркнуто официальным. Пальцы на рукоятях клинков дрожали совсем немного — достаточно, чтобы заметил только тот, кто знал, куда смотреть. Штейн не смотрел на Петру, а на Эрена, который тяжело дышал, прижимая к груди окровавленное запястье. — Офицер Рал, вы так разбрасываетесь временем? Не слишком ли расточительно? Я здесь не для того, чтобы мешать, я здесь, чтобы напомнить: каждая секунда промедления работает против вас. Ханджи резко развернулась к Эрену. Она схватила его за плечи, и потрясла. Эрен увидел своё отражение в заляпанных очках — маленькое, перекошенное, чужое. — Ещё раз, Эрен. Не для нас. Для себя. Если не сможешь сейчас — завтра ты будешь сидеть в подвале Военной полиции. Прикованный к стене. Тебя будут резать каждый день, потому что это дешевле, чем учить. Никаких друзей. Только боль и холод. Ты этого хочешь? Эрен вскинул голову. Чистый, животный ужас выплеснулся наружу. Они меня разрежут... как собаку... Нет. Не они решат! Эрен вдруг подумал, что Армин наверняка нашёл бы для этого слова. Объяснил бы, почему страх мешает телу слушаться. Почему приказ «сделай» не работает, когда внутри всё орёт: «беги». Микаса слов бы не искала. Она просто встала бы между ним и всем миром. От этой мысли стало хуже. И лучше. Эрен сглотнул кровь и слюну. Страх никуда не делся — он сидел под рёбрами. Но под ним поднималось другое. Злое. Упрямое. Я сам решу, что я такое. Хоть раз — сам. — Ханджи. — Сказал Леви, предупреждая. — Леви, не смей! — рявкнула она, не оборачиваясь. — Я принимаю решения. Ты понимаешь, что он сделает? Если мы не покажем результат, всё было зря. Все смерти, всё дерьмо, через которое мы прошли... всё сгниёт в подвале вместе с ним! Ты этого хочешь? Леви замер. Пальцы на рукояти клинка сжались до скрипа, а затем медленно разжались. Она права. Но если пацан сломается, это будет на ней. И на мне, потому что я ей это позволил. — Давай, Эрен! — крикнула Ханджи на весь полигон. — Ты не тварь! Ты обязан доказать это! Или я сама подпишу твой перевод. Я от тебя откажусь! Ты сгниёшь один! Последнее слово ещё висело в воздухе, а в затылок Эрену уже ввинчивался другой звук — не её крик, а мокрое, настырное жужжание. Жирная муха, та самая, что облизывала ржавое колесо, теперь сидела на лужице его крови у самого колена. Она деловито тёрла передние лапки, словно священник перед трапезой. Её синее брюшко подрагивало. И она жужжала. Не затыкаясь. Снова. И снова. Муха была ни при чём. Она просто делала свою работу — жрала. Но именно это обожгло Эрена до чёрной ярости. Она сейчас нажрётся моей крови. МОЕЙ. А потом улетит. А я... я останусь здесь. Она — свободна, а я... Нет. Нет, тварь. Ты не улетишь. Эрен закричал, снова вонзая зубы в ладонь. Раздался хруст — челюсть не выдержала напора. Кровь брызнула Ханджи на лицо, липкими каплями осела на очках. Вся боль из разодранного запястья, весь ужас перед камерой — всё схлопнулось в точку размером с эту муху. Он не мог ударить Штейна: палач стоял слишком далеко. Не мог ударить Ханджи: она выла на него, но она была своей. Но эту муху — эту мелкую равнодушную тварь, пьющую его — он мог достать. Из ран повалил густой, обжигающий пар. На месте кисти начала расти титанья конечность — грубая, дымящаяся, состоящая из перекрученных жгутов мышц. — Есть! Пиши, Моблит! — выдохнула Ханджи с восторгом и ужасом. — Трансформация через агрессивный стимул! Эрен, держи её! Но Эрен не слышал. Плоть поползла выше, захватывая плечо. Пар стал таким густым, что скрыл его лицо. Мальчишка кричал, но звук тонул в шипении. Раздавлю. Пальцем. Одним пальцем. Я только дотянусь... Больно! Горю! Не могу остановить... Сознание тонуло в алой пелене. Леви сорвался в прыжке. Сталь клинка сверкнула в воздухе. — Ханджи, назад! — рявкнул он, отталкивая её. Горячий пар лизнул ей щёку, оставляя ожог. Особый отряд вскочил. Все обнажили лезвия, готовые рубить дымящееся мясо. Леви стоял перед Эреном. Ждал момента, чтобы либо спасти пацана, либо отсечь ему руку, пока трансформация не сожрала целиком. Моблит шагнул вперёд — глупо, машинально, вслед за Ханджи, как всегда. Штейн перехватил его за ремень на пояснице и рывком дёрнул назад. — Стоять. Моблит обернулся, бледный от злости и страха. — Вы... — Если вас сварит паром, писать будет некому. Через секунду Штейн, отошедший с Моблитом на безопасное расстояние, перевернул страницу. Его голос прорезал шипение пара: — «Трансформация запущена под давлением. Контроль отсутствует. Риск для персонала критический. Рекомендация: ограничить доступ майора Ханджи Зоэ к активу из-за эмоциональной нестабильности». Ханджи медленно повернулась к нему. Он не просто болтал, а провоцировал меня. Загнал в этот угол, чтобы я сорвалась и показала свою «нестабильность» при свидетелях. У него теперь есть идеальное основание для рапорта. В её взгляде впервые промелькнуло горькое уважение к врагу, который играет тоньше, чем она ожидала. Плоть на руке Эрена замерла, дёрнулась и начала опадать. Он рухнул на колени, и его тут же вырвало на спёкшуюся почву. Рука снова стала человеческой — покрытой красными волдырями, вывернутой, но целой. Леви опустил клинок. Йегер был опасен, и это стало очевидно всем на полигоне. Штейн должен был почувствовать удовлетворение и поставить жирную точку. Вместо этого лейтенант ощутил только усталость, которая приходит, когда мир снова оказывается ровно настолько гадким, каким ты его считал. — Эксперимент окончен. — Голос Леви был тихим, но в нём звенел металл. — Оттащите пацана в тень. Живо. Леви убрал клинок и направился к телеге. Спина была прямой, но Штейн заметил побелевшие костяшки на рукояти. Он проследил за движениями Леви — слишком плавными для человека, который только что был готов рубить. Я бы на его месте уже сломал мне челюсть. А он остывает. Опасный. Это не было симпатией, скорее Штейн трезво оценил силу чужой дисциплины. Ханджи сняла очки. Она долго тёрла переносицу, будто пыталась стереть не грязь, а собственные слова, размазывая по лицу пыль, пот и каплю крови Эрена — та уже запеклась, стягивая кожу. Я от тебя откажусь. Фраза вернулась к ней уже без крика. Тихо. Внятно. Хуже, чем когда она произнесла её вслух. Надела очки обратно. Мир стал чётче, и в этой чёткости не осталось места иллюзиям: Штейн выиграл раунд. Но он только что научил её играть. — Моблит. В протоколе: всего, что я говорила Эрену о переводе, не было. Ты меня понял? Ханджи не спрашивала, приказывала. Моблит посмотрел в её красные от пыли и напряжения глаза — и осознал: сейчас перед ним не учёная, которая мечтает раскрыть тайну титанов. Сейчас перед ним командир, по-настоящему принявшая правила войны с людьми. И воевать она будет долго, прежде чем ляжет. — Понял, Ханджи. Штейн закрыл книжку и убрал её под китель. Внутри него шевельнулось странное чувство, похожее на укол совести. Он подавил его почти сразу. Солнце палило нещадно. Запах гари и рвоты смешивался с ароматом оружейной смазки. Ханджи стояла у края полигона, глядя в землю. В этот момент Штейн увидел в ней смертельно уставшую женщину, которая только что едва не погубила своего подопечного — и уже успела понять это. Но она перестроилась за несколько секунд. Так умеют только те, кто носит в себе стержень не из стали, а из чего-то более редкого. В другой жизни, майор Зоэ, я бы предложил вам союз. Но не в этой. В этой вы служите Смиту, а я — порядку. Жаль. Он закурил. Дым смешался с остатками пара. Мы все здесь ходим по колено в крови. Но я не остановлюсь. Иначе она зальёт всё.