Крыса в Клетке

Кристофер расправил плотную ткань шинели Военной полиции, застёгивая последние пуговицы до самого горла. Пальцы двигались туго. Чернила въелись под ногти, а на среднем пальце, прямо у сустава, ныла тонкая красная трещина — кожа лопнула, пока он всю ночь, не отрываясь, скрёб пером по бумаге. Вчерашний рапорт уже мчался в Митрас, а в руках Штейна остался лишь пухлый конверт, скреплённый тяжёлой сургучной печатью Королевского банка. Кристофер сорвал с лица пропитанную сукровицей марлевую повязку и взглянул в мутное, подёрнутое пятнами зеркало над умывальником. Из рамы на него смотрело чужое лицо с тонким красным шрамом. Привычный столичный лоск, который он годами выдерживал перед зеркалами в столице, сошёл, как дешёвая побелка. Глаза запали, под ними проступила желтушная тень. Смешно: подставился под удар титана в лесу, едва выжил, а теперь руки трясутся от жалкого гусиного пера. Штейн вышел в коридор. У стены на секунду замер, прижавшись затылком к прохладной извести и прикрыв глаза. Голова гудела. Снизу, из внутреннего двора штаба, доносились глухой плеск воды и шарканье щёток — кто-то драил телеги. Вода с лязгом ударялась о доски, стекала на булыжники розоватыми струями, унося остатки чужой крови. Дальше, со стороны лазарета, вырвался короткий надрывный крик и тут же захлебнулся, оборванный плотным матерчатым кляпом или потерей сознания. Кристофер открыл глаза и пошел к лестнице. У первой ступени его уже ждали. Человек в тёмно-зелёном дорожном плаще стоял неподвижно, спиной к окну. На нём не было знаков какого-либо полка, но у самого горла плащ скрепляла маленькая серебряная застёжка: два скрещённых пера под рельефной короной. Внутренняя канцелярия Митраса. Курьер вытянулся при виде старшего лейтенанта по-чиновничьи — сухо, без армейского рвения, но с той безмолвной весомостью, которая бывает только у псов Короны. — Старший лейтенант фон Штейн? — голос у парня был бесцветным. — Если это ещё один отчёт, передайте моему начальству, что у меня закончились чернила, терпение и, по всей видимости, целые рёбра. Курьер, не говоря ни слова, запустил руку под плащ и достал узкий пакет из плотной серой бумаги. На сургуче темнела глубокая служебная печать Центрального отдела Военной полиции. — Срочное распоряжение. Под личную подпись, — парень протянул планшет с журналом учёта. Быстро же они среагировали. Кристофер молча взял пакет, черканул фамилию в журнале, оставив на бумаге едва заметный серый след от испачканных чернилами пальцев. Курьер коротко наклонил голову, развернулся на каблуках и зашагал к выходу. Его шаги быстро потонули в привычном утреннем шуме штаба: плеске вёдер, командах санитаров, скрипе колёс и тихом, простуженном ржании лошадей в конюшнях. Кристофер остался у лестничного пролёта один и не спешил ломать сургуч. Какое-то время переминал конверт в пальцах, чувствуя жёсткие края сложенного листа. Центральный отдел никогда не присылал писем, чтобы узнать о самочувствии офицеров после экспедиции. Центральный отдел присылал поводки. Иногда — удавки. Вся разница заключалась лишь в том, насколько полезной для них оставалась твоя шея. Ногтем поддел край печати. Сургуч хрустнул и посыпался на пол мелкими крошками. Внутри лежал всего один лист. Никаких формальных приветствий, соболезнований или благодарностей за предоставленные сведения. Строгий каллиграфический шрифт канцелярии: «Явиться в распоряжение Внутреннего отдела для уточнения обстоятельств рапорта о 57-й экспедиции Разведкорпуса. Принять участие в ряде служебных поручений по линии особого надзора. До отдельного распоряжения не покидать территорию Стены Сина без письменной санкции старшего состава Центрального аппарата». Кристофер пробежал глазами по строчкам один раз, затем медленнее — второй. Не арест. И даже не официальное обвинение в соучастии. Пока нет. Его просто дёргали за верёвочку обратно, поближе к кормящей руке, чтобы при первой же необходимости пальцы начальства могли бесшумно сомкнуться на горле. Рапорт, который Штейн отправил вчера вечером, дошёл до нужного стола. И там его прочитали достаточно внимательно, чтобы не поднимать панику, а действовать наверняка. Кристофер аккуратно, стараясь попадать в старые складки, сложил лист вчетверо и убрал во внутренний карман шинели, прямо к сердцу. Он повернулся к узкому окну, выходящему во внутренний двор, и опустил взгляд вниз. Там, среди грязи и луж, вовсю шла уборка. Криста Ленц, согнувшись, помогала пожилому санитару придерживать тяжёлый деревянный таз, до краёв наполненный грязной водой. Рукава форменной рубашки были закатаны выше локтей, тонкие бледные запястья сильно покраснели от ледяной воды и утреннего ветра. Она тяжело дышала, но упрямо держала край, закусив губу. Прямо за её спиной, как тень, стояла Имир. Высокая, сутулая, она заложила руки в карманы штанов и смотрела на суетящихся вокруг солдат Корпуса таким взглядом, словно была готова прямо сейчас перегрызть глотку любому, кто посмеет дать Кристе ещё хоть одно поручение. Девка зубы обломает, но куклу свою никому не отдаст.

***

Штейн пошёл дальше по коридору. Перед дверью кабинета Леви Кристофер остановился. Поправил жёсткий, царапающий горло воротник мундира и коротко, официально, трижды стукнул костяшками по дубовой панели. — Если не по делу, вали, — донеслось изнутри. Штейн толкнул створку и переступил порог. Кабинет встретил его густым лазаретным духом: едкая горечь заваренной полыни мешалась с резким шлейфом дегтярного мыла. Капитан сидел у окна, откинувшись на спинку стула. Его забинтованная левая лодыжка, неестественно толстая от слоёв марли, покоилась на низком табурете. Кристофер невольно зафиксировал взгляд на его лице. Леви выглядел так, словно из него по капле выцедили всю кровь. На полу остывал глиняный таз с тёмным отваром. На краю стола сиротливо темнела фаянсовая чашка с недопитым чёрным чаем — на поверхности уже успела образоваться тонкая плёнка. А рядом, в пугающем, почти безумном порядке, возвышались три идеально ровные стопки отчётов. Края листов шли строго параллельно кромке столешницы. Взгляд серых глаз капитана, медленно переполз с начищенных до блеска мысов сапог Штейна вверх по золотым пуговицам кителя, пока не остановился на плотном кожаном конверте в его руках. — Я уезжаю в Митрас через полчаса, — негромко произнёс Кристофер, мягко закрывая за собой дверь. Замок тихо щёлкнул. — Эрвин сказал, — Леви даже не повернул головы. Только пальцы на его колене едва заметно дрогнули, сминая ткань штанин. Чего ему надо? Штейн подошёл к столу, стараясь ступать как можно тише, протянул руку и опустил тяжёлый конверт на стопку рапортов — прямо поверх листа, где мелким ровным почерком значилось имя Петры Рал. Леви скосил глаза вниз. Крупная сургучная печать Королевского банка с рельефной короной тускло блеснула в полумраке. — Что за грязь? — тихо спросил капитан. Никакой ярости — просто глубокое, брезгливое удивление человека, которому под нос сунули что-то тухлое. — Облигации на предъявителя. Четыре пакета. Для семей Джинна, Рал, Шульца и Бозарда. Леви медленно, словно через силу, поднял голову. Это молчание давило на плечи Кристофера сильнее, чем каменные своды Подземного города, которые ему доводилось видеть по долгу службы. — Решил купить себе совесть, жандарм? — уголок губ Леви дёрнулся вверх в ядовитой усмешке. — Нет, — Кристофер выдержал этот взгляд. — Совесть Королевским банком не оплачивается. Капитан. — Тогда забери это дерьмо и верни туда, откуда вытащил. Мне в кабинете мусор не нужен. Кристофер не отступил. Шагнул вперёд, упёрся ладонями в край стола и слегка наклонился, чтобы Леви не приходилось напрягать голос. — Послушай меня, капитан Леви. Оставь свою гордость для трибунала. Этим людям не станет легче от того, что их дети умерли со славой на устах. Старику Ралу этой зимой не на что будет купить дрова. Семье Гюнтера нужен хлеб. У Олуо братья. А Эльд… — Кристофер сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле. — Я не могу вернуть долг мертвецу. Но я могу сделать так, чтобы их матери не побирались у стен Розы. Сколько им выплатит казна Корпуса? Ничего. Твой Эрвин выбил гроши на похороны без тел, и всё. А здесь — обеспечение семей на два года вперёд. Возьми. Не для себя. Передай им. — Передать?.. — Леви опустил взгляд на свои ладони. Передать… Посмотреть в глаза их старикам и отдать цветные бумажки вместо детей. Скажи им, Леви, что это цена за то, что Йегер жив, а они сгнили в лесу. Капитан долго всматривался в плотную кожу конверта. Его пальцы на столе едва заметно вздрогнули. Прежней колючей вражды, которая заставляла их при каждой встрече сыпать взаимными обвинениями, больше не было — её начисто выжгло общими потерями. Осталась лишь голая реальность. — Эрвин сказал, пацан остаётся у нас, — Леви резко перевёл тему, не желая больше смотреть на конверт. — В итоговом рапорте я указал, что объект Йегер должен находиться под исключительной юрисдикцией Разведкорпуса для дальнейшего изучения, — Кристофер выпрямился, закладывая руки за спину и возвращая себе привычную деловую выправку. — Военная полиция временно отступит. — Не строй из себя благодетеля, Штейн. Мы оба знаем, что ВП не раздаёт подарки просто так. Чего тебе это стоило? — Леви прищурился, и во взгляде снова скользнула привычная подозрительность. — Нескольких седых волос и пары услужливых подписей под чужими ведомостями, — Кристофер усмехнулся, но его глаза оставались холодными. — Моё руководство в Митрасе попытается сожрать меня за этот рапорт. Но я знаю какому волку первому бросить кость. Это даёт время. — Кому именно это даёт время? — Леви попытался откинуться на спинку стула, но травмированная нога отозвалась острой вспышкой. Он едва заметно поморщился, сдерживая шипение. Штейн отвернулся к окну, рассеянно поправляя идеально сидящий воротник мундира. — Смиту, разумеется. У твоего командира теперь развязаны руки как минимум на месяц вперёд. — Зачем? — тихо донеслось со стороны стола. — Зачем жандарму рисковать местом ради Разведкорпуса? Кристофер ссутулился, чувствуя, как под этим прямым вопросом окончательно осыпается стена их короткого противостояния. Он медленно поднял руку, расстегнул верхнюю пуговицу кителя и запустил пальцы под ворот белой рубашки. Леви непроизвольно, со своей обычной цепкостью, проследил за каждым его движением. На свет показалась тонкая золотая цепочка. На ней висело самое простое женское кольцо — без драгоценных камней, с глубокими неровными царапинами на ободке. — Моя жена была в Шиганшине в восемьсот сорок пятом году, — произнёс Кристофер ровно, почти монотонно, стараясь вытравить из голоса любые эмоции. — Уехала к сестре на два дня. Без меня. У меня же вечно дела, рапорты, дежурства в Митрасе… Я искал её три месяца среди беженцев в лагерях. Нашёл только её кольцо у перекупщика в подворотне округа Трост. В кабинете стало пронзительно, оглушительно тихо. Было слышно лишь, как на стене мерно и равнодушно отстукивают секунды старые маятниковые часы. Леви не отводил взгляда от поцарапанного золота. Для капитана, который мерил свою жизнь именами погибших товарищей, это кольцо сказало больше, чем любые многостраничные отчёты. — Я ненавидел ваш Корпус, Леви, — Кристофер опустил руку, но не стал убирать кольцо под ткань, оставив его лежать на груди поверх зелёного сукна мундира. — Ненавидел за то, что вы уходили за стены, тратили королевскую казну, а в нужный день не смогли защитить даже чёртовы ворота. — Мы не были в Шиганшине в тот день. На кого ты злился, Штейн? — тихо, почти беззвучно обронил Леви, продолжая буравить взглядом кольцо. — На тех, чьи зелёные плащи мелькали перед глазами. Мне просто нужно было ненавидеть кого-то, у кого есть форма и название. Штейн перевёл дыхание. Его пальцы, упёршиеся в столешницу, едва заметно подрагивали, но взгляд оставался прямым и жёстким. — В ВП служат свиньи, Леви. Жирные, трусливые свиньи. Если титаны дойдут до внутренней Стены, в Митрасе начнётся бойня. А там у меня дочь. Элизабет. Ей восемь лет. И она… она смеётся точно так же, как её мать. И если мне нужно подделать десять отчётов, чтобы вы держали этих тварей подальше от моей девочки… я сделаю это. И мне плевать, если после этого меня вздёрнут на королевской площади. За окном глухо заскрипела телега — санитары везли пустые бочки. Леви долго всматривался в лицо Кристофера. И видел перед собой не просто мужчину, а отца, который забился в угол от страха за своего детёныша и готов грызть глотки. Это была понятная Леви мотивация. Единственно честная. — Дочь, значит, — тихо повторил капитан. Опустошение в его серых глазах сменилось чем-то похожим на горькое понимание. — Копия матери, говоришь. — Да. — И ты решил вывалить это мне прямо сейчас. Перед отъездом. — Чтобы ты знал, — Штейн криво, устало усмехнулся, пряча эмоции поглубже. — У моих ложных рапортов есть конкретная цена. Я просто защищаю то, что осталось от моей семьи. Точно так же, как ты до последнего пытался защитить своих ребят. Леви медленно, преодолевая сопротивление сустава, опустил забинтованную ногу на холодный пол. Он упрямо поднялся, опираясь ладонью о край стола. Подошёл совсем близко к Штейну — намного ниже ростом, осунувшийся, бледный, но от него по-прежнему веяло той самой опасной, несгибаемой силой. Между ними было не больше полушага. Кристофер отчётливо чувствовал резкий запах полынной мази. В этой удушливой близости чужое прерывистое дыхание казалось слишком личным, почти нарушением границ. Леви не стал язвить. Он коснулся пальцами тяжёлого конверта с сургучом, подтянул его к себе и прижал к столешнице. — Если ты наврал мне про девчонку, Штейн… — тихо, свинцовым тоном произнёс Леви, глядя Кристоферу в глаза. — Я не вру о детях. И о мёртвых тоже не вру, — ответил Кристофер, выдерживая взгляд. Они стояли так несколько секунд, разделяя на двоих застоявшийся воздух кабинета. Кристофер смотрел на Леви — вблизи стало отчётливо видно, какими глубокими были тени под глазами, а отросшая чёлка почти касалась переносицы. Леви сделал короткое, резкое движение и сжал предплечье Штейна чуть ниже локтя. Сухие пальцы, покрытые твёрдыми мозолями, стиснули плотное сукно мундира, сминая его, добираясь до живого тепла под ним. Кристофер замер и медленно, словно преодолевая сопротивление густого воздуха, поднял руку и накрывая холодную ладонь Леви. Чужая кожа под пальцами оказалась почти ледяной, но не отнял руки. Напротив, бессознательно чуть сильнее прижал бледную кисть Леви к своему предплечью, словно пытаясь согреть её, передать часть своего тепла. Леви не вздрогнул, но Кристофер почувствовал, как пальцы капитана под его ладонью на мгновение напряглись и тут же расслабились. Невидимая стена фракций, разделявшая их все эти недели, окончательно осыпалась. Между ними промелькнуло что-то ещё — тонкое, едва уловимое тепло, рождающееся из общего сиротства посреди рушащегося мира. Леви первым отвёл взгляд. Пальцы медленно разжались, скользнув по сукну мундира, и оба неспешно, словно нехотя, отступили друг от друга на прежнюю дистанцию. В комнате внезапно стало слишком просторно. — Садись обратно, — негромко сказал Кристофер, заметив, как мелко дрожит здоровая правая нога капитана от перегрузки. — Тебе нужно сменить компресс, вода совсем остыла. Если сустав воспалится, Эрвин останется без своего главного пса до самой осени. — Тц. Без тебя разберусь, жандарм, — буркнул Леви, поворачиваясь к табурету. Но в этом привычном «тц» больше не было злости — капитан топорно пытался скрыть внезапно возникшую неловкость. Тем не менее он послушно опустился обратно на стул, осторожно вытягивая травмированную конечность. Кристофер отступил на шаг к дверям. Спрятал золотую цепочку обратно под ткань рубашки, механическим движением застегнул верхнюю пуговицу и расправил лацканы изумрудного кителя. Из человека, раздавленного старым горем, он на глазах снова собирался в офицера. — Передай ценные бумаги семьям, Леви. — Передам. Сам съезжу к ним, как только найдётся минута. Штейн кивнул, повернулся спиной и пошёл к выходу. Его ладонь уже легла на круглую латунную ручку, когда сзади раздалось — негромко, но предельно отчётливо: — Штейн. Кристофер обернулся через плечо. Леви сидел вполоборота к окну; его профиль тонул в глубокой тени сгущающихся утренних сумерек, так что видны были лишь резкая линия подбородка и холодный блеск серых глаз. — Смотри не сдохни в Митрасе, — бросил Леви, уже утыкаясь взглядом в очередной рапорт и беря в пальцы перо. — Иначе мне некому будет возвращать долг за этот рапорт Смиту. Кристофер замер на долю секунды. На губах появилась едва заметная, но впервые за сутки совершенно искренняя усмешка. Голос Леви звучал почти обыденно, грубо, но для человека, который никогда ничего не просил и не сочувствовал чужакам, это странное завуалированное беспокойство было высшей формой признания. Надо же. Капитан умеет заботиться не только о чистоте. — Постараюсь, капитан, — тихо ответил Штейн. — Увидимся. Дверь тихо щёлкнула, закрываясь за его спиной. Леви остался один в темнеющем кабинете. Он долго сидел неподвижно, слушая, как чёткие, размеренные шаги жандарма затихают в глубине длинного коридора штаба. Затем капитан перевёл взгляд на кожаный конверт, лежащий поверх личных дел его погибшего отряда. Протянув руку вниз, он нащупал влажную ткань, намочил её в остывшей воде, тщательно отжал и аккуратно, без лишней спешки, прижал к воспалённой лодыжке. В комнате по-прежнему остро пахло горькой травой, и Леви поймал себя на мимолётной, непривычной мысли: возможно, в этом прогнившем мире ещё осталось то — и те, — ради кого действительно имело смысл продолжать эту проклятую войну.

***

Тяжёлая дубовая створка в конце западного крыла глухо отозвалась на два коротких, весомых удара. Эрвин не ждал ответа — он просто обозначил своё присутствие, прежде чем нажать на латунную ручку. — Заходи, — донеслось изнутри, опережая сухой скрип дверных петель. В лицо Смиту сразу ударил прохладный сквозняк из распахнутого настежь окна. Эрвин привычно, за долю секунды, зафиксировал обстановку: таз с тёмной полынной водой у ног капитана; влажную марлю, которую тот мёртвой хваткой выжимал; пухлый кожаный конверт Королевского банка, резко выделявшийся дорогим глянцем на краю заваленного рапортами стола. Эрвин прошёл вглубь кабинета, ступая абсолютно бесшумно — старая привычка вылазок, въевшаяся в подкорку. Смит остановился у кромки стола, глядя сверху вниз на сургучный оттиск с короной. — Что это? — спросил Эрвин без давления, но с той весомостью, которая требовала ответа. — Не твоё дело, — отрезал Леви, даже не повернув головы. Его плечи под тонкой тканью рубашки были напряжены. Пальцы с силой крутили серую ткань, выдавливая последние капли отвара обратно в таз. Меньше знаешь — крепче спишь, Эрвин. Тебе только дай повод пристроить чужие крохи в своё очередное безумие. — Для семей? — Смит чуть приподнял густые брови, скользнув взглядом по верхней строчке рапорта Леви, где читалось имя Петры. Капитан прищурился. Эрвин едва заметно наклонил голову, принимая это тяжёлое молчание как подтверждение. — Вот как. — Ни черта тебе не «вот как», Эрвин, — Леви с резким плеском швырнул тряпку в мутную воду. Брызги долетели до сапог Смита, но тот даже не шелохнулся. Капитан опёрся ладонями о колени, шумно выдохнув сквозь зубы. — Только попробуй сказать, что эти бумажки могли бы пойти на закупку новых поршней. Командор не прикоснулся к конверту. Это было частью их давнего неписаного договора: Эрвин забирал их жизни для человечества, но не имел права трогать то, что эти люди оставляли после себя. Некоторые вещи не подлежали превращению в штабной ресурс. — Ты хорошо поработал со Штейном, Леви, — Эрвин отвернулся к окну, заложив руки за спину. За стеклом рассвет окрашивал штаб в розовые тона. — Я заметил, вы стали весьма… близки за эти две недели. Не стану спрашивать, какими методами ты заставил старшего лейтенанта Военной Полиции пойти против своего руководства в Митрасе. Штейн не из тех, кого можно напугать банальной угрозой перерезать горло в подворотне. Леви хмыкнул, и его тонкие губы исказила привычная ирония. Потянулся к чашке с остывшим чаем, но так и не поднял её, лишь коснулся пальцами фаянсового бока. — Никто его не ломал. Этот жандарм просто наконец сообразил, что его хвалёные Стены сделаны из бумаги. И что его девчонка будет дышать только до тех пор, пока мы кормим титанов собой. Смит замер. На лице не отразилось ни тени удивления или жалости — его разум просто принял новую деталь и уложил её в общую стратегическую схему. — Дочь? — негромко переспросил командор. — Не трогай её, Эрвин, — опасно сказал Леви. Подался вперёд, рассматривая лицо Смита. — Даже не думай вплетать её в свои расклады. — Я и не собирался. — А если бы потребовалось? — Леви прищурился, и пальцы сжались в кулак. — Если бы эта девчонка оказалась единственным способом вытащить человечество из этой задницы, ты бы использовал её? Эрвин повернулся и посмотрел на капитана сверху вниз — абсолютно спокойно, с той леденящей, кристальной честностью, которая заставляла людей идти за ним на бойню. — Да. Леви резко отвернулся к окну, глядя на двор штаба. В горле у него встал сухой, горький ком. Чёртов монстр. Всегда один и тот же ответ. — Рад, что пока обходимся без этого, — тихо обронил капитан. Смит принял этот удар молча, без малейших возражений. Он лучше кого бы то ни было знал, где заканчивается его право распоряжаться чужими судьбами и начинается личная территория человека, который выполнял для него самую грязную работу. — У нас есть зацепка, — Эрвин плавно сменил тему, возвращая голосу прежний рабочий тон. — Ханджи кое-что раскопала в архивных ведомостях кадетского корпуса. Плюс ребята из сто четвёртого дали несколько весьма специфических деталей относительно повадок Женской особи. Нам больше не нужно гадать, Леви. Мы знаем её имя. Капитан медленно перевёл взгляд на командора. — Продолжай. — Через два дня, — Эрвин шагнул к столу, его синие глаза заблестели, ловя красные блики рассвета. — Официально мы конвоируем Эрена Йегера в Митрас на королевский суд. Военная полиция будет принимать конвой лично. Но на деле… Стохес станет для неё капканом. Мы выманим её там. — Мы тащим титана во внутренний район? — Леви медленно опустил взгляд на свою забинтованную лодыжку. В его голосе послышалось глухое раздражение. — Если эта тварь трансформируется в черте города, начнётся бойня. И я… я не смогу участвовать. С этой ногой от меня толку меньше, чем от новобранца. — У нас нет выбора, Леви, — жёстко отрезал Смит. В памяти Леви внезапно, вопреки воле, вспыхнуло лицо Кристофера — то, как жандарм стоял здесь всего полчаса назад, его тяжёлое дыхание, его пальцы, сжимающие поцарапанное золотое кольцо. «Я просто защищаю то, что осталось от моей семьи…» Это было, пожалуй, единственное настоящее и живое чувство, с которым Леви столкнулся за все эти проклятые сутки. И теперь Сина — Стена, где Штейн пытался спрятать свой маленький мир, — должна стать полем боя. — Ясно, — тихо произнёс Леви, переводя взгляд на догорающую свечу. — Отдыхай, — Эрвин развернулся и направился к выходу, загромождая широкими плечами дверной проём. — Завтра будет долгий день. Дверь за командором закрылась. Леви ещё какое-то время сидел в полной темноте, слушая, как тяжёлые шаги Смита затихают в глубине пустого коридора западного крыла. Затем он медленно поднялся, подошёл к столу и двумя пальцами погасил фитиль догорающей свечи.