Крыса в Клетке

      Бараки Гарнизона, примыкавшие к Тросту, спали в летней ночи. В коридорах было пусто. Часовых убрали заранее, показав им правильную бумагу, и люди, привыкшие исполнять приказы, вдруг вспомнили, что служебное любопытство часто заканчивается дисциплинарной ямой. Или могилой.       В подсобке для хранения инвентаря, среди штабелей ветоши, вёдер и черенков лопат, на стуле, обмякнув, сидел пастор Ник. Его некогда безупречная суконная ряса висела клочьями, обнажая мокрую от пота и запекшейся сукровицы грудь. Босые ступни тупо упирались в дощатый пол, время от времени мелко и ритмично вздрагивая. Пальцы рук без ногтей — багровые, со снятой кожей — казались неестественно длинными.       На полу под ножками стула медленно наливалась лужа крови, вязнувшая в глубоких щелях между половицами.       Джел Санес не спеша вытер испачканные худые пальцы о грязную тряпку и швырнул её в угол, прямо на кучу старого инвентаря.       — Упрямый хрен, — сказал он почти с уважением. — Настоящий святоша. Обычно эти суки ломаются на третьем пальце, как только понимают, что их Стены глухи к молитвам.       Штейн стоял у стола, на котором в идеальном, пугающем порядке были разложены щипцы, скальпели и хирургические иглы. Китель был заранее снят и бережно повешен на спинку чистого соседнего стула. Белая рубашка на предплечьях была закатана ровными складками. На правой манжете, прямо у шва, темнело пятно, почти чёрное в неровном пламени оплывающей свечи.       Штейн перевернул страницу протокола, нарочно удерживая взгляд на шероховатой бумаге. Смотреть на собственные ладони было нельзя — старое, въевшееся в подкорку правило. Стоит дать глазам сфокусироваться на чужой крови, как мозг перестаёт воспринимать происходящее как «служебную процедуру». Начинаешь видеть живую человеческую кожу. А у кожи всегда есть имя.       — Повторим, — произнёс Кристофер.       Голос вышел ровным, сухим, без малейшей хрипоты или раздражения. Настоящий «митрасский» тон, каким он зачитывал конфискации имущества или сообщал вдовам, что тело их мужа «не подлежит выдаче ввиду обстоятельств службы».       Пастор Ник тяжело, с хрипом качнул головой. Левый глаз полностью заплыл, превратившись в багровую, лоснящуюся гематому, но правый — воспалённый, с лопнувшими капиллярами — уставился прямо на Штейна. Страха там больше не было. Санес выжег его ещё в первый час, оставив на дне зрачка лишь пустоту.       — Сколько информации ушло в Разведкорпус? — Кристофер слегка наклонился над столом, мерно стуча кончиком карандаша по дереву в такт словам. — Вы сказали имя девочки?       Старик резко, судорожно втянул воздух носом. Попал. Санес мгновенно уловил это движение. Его грубое, рябое лицо с глубокими складками у рта оживилось, глаза плотоядно блеснули.       — О-о, погляди-ка. Значит, Смит всё-таки пронюхал про девку.       Кристофер не повернул головы, продолжая держать карандаш над строкой.       — Санес, отойди от него. Не дави на точку, которую он только что обозначил. Старик сейчас уйдёт в молитвенный ступор, и мы потеряем ещё сорок минут на то, чтобы вернуть его в сознание.       — Ты мне теперь указывать будешь, Крис? — Санес недовольно прищурился, но шаг назад всё же сделал. Не из подчинения — младший по званию Штейн не мог ему приказывать, — а из уважения к холодному расчёту Первого внутреннего отряда. В комнатах без окон ярость была плохим помощником; здесь требовалась хирургическая точность. Ник зашевелил разбитыми, распухшими губами. Изо рта, лишённого нескольких зубов, вырвался свистящий звук. Санес подался вперёд, почти касаясь ухом его лица. Кристофер замер с занесённым грифелем. — Стены… — выдохнул пастор. Из уголка его рта потянулась густая струйка. — Стены… видят всё. — Ах ты падаль церковная! — Санес не выдержал, глухо взревел и с размаху съездил Нику открытой ладонью по лицу. Хлёсткий удар отдал по подсобке сухим эхом. Бил не как врага — как сломавшийся комод, который заклинило в самый неподходящий момент. Голова старика безвольно мотнулась в сторону, ремни на коленях натянулись с противным скрипом. Кристофер медленно опустил карандаш. Когда-то, ещё до Леса гигантских деревьев, это было проще. Человек на стуле был «объектом», боль — «инструментом воздействия», а результат — «успешным закрытием дела». Теперь всё иначе.       Штейн цыкнул сквозь зубы, обошёл стол и приблизился к пастору, нависая над ним, загораживая своей высокой фигурой свет свечей.       — Ник, — произнёс он негромко, почти интимно, наклоняясь к самому уху старика. — Посмотрите на меня. Я не верю в ваше писание. Санес не верит в него тем более. Люди, которые выписали нам этот ордер, верят исключительно в свой собственный завтрак. Если вы молчите ради Стен, это бесполезно. Если ради девочки — поздно. Если ради Разведкорпуса, то хотя бы отдавайте себе отчёт, что они не успеют сказать вам спасибо.       Ник с трудом поднял веко уцелевшего глаза, пытаясь сфокусироваться на лице Кристофера. На его безупречно уложенных волосах, тонком, едва затянувшемся розовом шраме на щеке. На человеке, который выглядел так, будто в любую минуту может выйти из этой каморки и вернуться в «приличный» мир.       — Они… — пастор хрипло закашлялся, выплевывая кровь на сапог Кристофера. — Они… не такие, как вы. Они видят дальше этих Стен.              Санес за спиной шумно, презрительно фыркнул.       Кристофер застыл, чувствуя, как в груди что-то болезненно повернулось. Перед глазами на секунду возникли чистый кабинет, резкий запах полыни, недопитый чай и тяжёлая, сухая ладонь Леви, сжимающая его предплечье. «Смотри не сдохни там…»       — Это не ответ, пастор, — Штейн заставил свой голос звучать жёстко.              — Для вас… да, — Ник слабо улыбнулся окровавленным ртом. — Вы уже мертвы. Все вы.              Санес грубо оттолкнул Кристофера плечом, вынимая из кармана тяжёлые стальные щипцы. Штейн не стал спорить — он молча отступил назад, к своему журналу, чувствуя, как комната сужается до размеров гроба.              Допрос кончился на рассвете, когда сквозь узкую щель под потолком пробился первый холодный луч июльского солнца. Пастор Ник окончательно затих. Его голова упала на грудь, тело неестественно выгнулось вперёд, удерживаемое только широкими кожаными ремнями. Он ушёл туда, где приказы Первого внутреннего отряда больше не имели силы.              Санес подошёл, грубо схватил старика за подбородок, подержал два пальца на сонной артерии и раздражённо сплюнул на пол.       — Сдох.       Кристофер аккуратно вывел финальную точку в рапорте. Он положил карандаш на край стола — пальцы слегка подрагивали от многочасового напряжения. Карандаш качнулся, покатился по неровной доске и с сухим стуком упал в лужу у ног пастора. Штейн даже не наклонился.              — Ничего толкового не выудили, — Санес зло намыливал руки в жестяном тазу, взбивая пену. — Одно мычание про Стены.       — Он подтвердил главное, — Кристофер закрыл папку. — Смит знает достаточно, чтобы спрятать Ленц. Значит, он в курсе.       — Ленц… — Санес скривился, вытирая ладони чистым полотенцем и уже деловито натягивая свежие кожаные перчатки. — Рейсс, Ленц. Какая к чертям разница, под какой фамилией эта девка числилась в кадетских списках. Главное — вернуть её отцу.       Вид у командира Первого внутреннего отряда был почти умиротворённым. Не радостным — Санес не был идиотом и прекрасно понимал, что молчание мёртвого пастора оставило им больше проблем, чем ответов. Но грязная физическая работа была закончена. А для таких людей, как Санес, завершённый процесс всегда приносил приятное, успокаивающее чувство наведённого порядка.       — Сегодня Смита возьмут, — бросил он между делом, поправляя воротник. — Хватит. Доигрался однорукий лис. В Митрасе наконец-то перестали сопли утирать. Королевский совет подписал приказ.       Кристофер замер. Пальцы, лежавшие на кожаном переплёте папки, сжались так сильно, что ногти побелели, глубоко вдавившись в тиснение.       — Сегодня? — голос Штейна остался идеально ровным. Чиновничья маска вернулась на место.       — К обеду повяжут, если канцелярия опять бумажки не растеряет, — Санес раздражённо дёрнул плечом, направляясь к выходу. — Разведкорпус и так слишком долго жрал королевские налоги. После того погрома, что они устроили в Стохесе с Женской Особью, их всех надо было вздёрнуть на площади. Но нет, развели комедию: комиссии, трибуналы, допросы… Бумагомаратели хреновы. Хуже подземных девок. Те хотя бы честно отрабатывают свои медяки.       Кристофер молча кивнул.       Стохес отгремел месяц назад, но его тень до сих пор душила Митрас. В закрытых столичных клубах, где Штейн бывал по долгу службы, об этом говорили шёпотом, как о постыдном недуге. Энни Леонхарт лежала где-то в глубоких подвалах Центрального отдела, замурованная в кристалл, который не брали ни кирки, ни раскалённое железо. Эрвина Смита таскали на бесконечные комиссии Военного совета, но действовали пугающе осторожно — старый командор умел задавать такие вопросы, от которых у министров холодели спины. Йегера им так и не отдали. Разведкорпус не расформировали, но связали по рукам и ногам: обложили проверками, засыпали запросами, словно тушу солью, чтобы не сгнила раньше времени. Кристофер помнил это крайне хорошо. Сам трижды сидел под слепящими масляными лампами Внутреннего отдела. Штейн тогда отвечал ровно. Не защищал Корпус и не пел дифирамбы Смиту. Выдавал им только то, что можно было подтвердить документами, и умалчивал обо всём, что могло ударить в спину тем немногим, кто ещё держал на своих плечах Стены.       Его не повысили — в Сине звания давали за принесённые головы, а не за верность слову, — но на службу вернули. И это оказалось хуже любой опалы.       За эти тридцать дней Кристофер вернул себе прежний столичный лоск. Шрам на щеке превратился в тонкую, аккуратную розовую нить. Кости больше не ныли при глубоком вдохе. Он снова пил дорогое вино в «Оленьем роге», курил табак первого сорта и слушал бархатный смех женщин в элитных домах Митраса. Он платил им щедро, лишь бы они не спрашивали, почему среди ночи он вдруг замирает, глядя в окно на тёмные силуэты Стен.              Ничего не помогало. Вообще ничего. Полынный запах въелся куда-то глубже, чем под кожу.              — Эй, барон, ты оглох там? — Санес громко щёлкнул пальцами перед самым носом Кристофера, вырывая его из мыслей.       Штейн медленно моргнул, возвращаясь в душную реальность подсобки.       — Извини. Задумался. О чем ты?       — Протокол допишешь сам. Мне нужно гнать в комендатуру, пока Смита не упаковали без моего участия. Хочу лично видеть лицо этого святоши, когда на него наденут кандалы.       — Разумеется. Я всё закончу.       — И умойся, ради Стен, — Санес кивнул на руки Штейна. — Выглядишь так, будто тебя впервые пустили на приличную работу, а ты измазался с непривычки, как кадет.       Кристофер опустил взгляд на свои ладони. Под ногтями чернела засохшая каемка. Кровь Ника. Ещё полчаса назад она была тёплой. Теперь — просто сухая улика в деле государственной важности.       — Приличная работа редко оставляет после себя столько грязи, — улыбнулся Кристофер.       Санес хрипло, коротко рассмеялся.       — Значит, ты слишком давно не заглядывал в министерские кабинеты, Крис. Инсценируй тут всё под налёт грабителей. Переверни пару шкафов, девке какой-нибудь внизу звякни, чтоб прибрала. Тело вели перетащить в его покои, пусть думают, что старика кончили ради церковной кассы. Бывай.              Дверь за ним закрылась с противным, протяжным скрипом.              Кристофер остался один. В углу сиротливо белел таз с мыльной водой, на верстаке лежала закрытая папка с протоколом, а рядом, на табурете, медленно остывал пастор.              Смита берут. Сегодня. Если Центральный отдел решился на арест командора Разведкорпуса, значит, они пошли ва-банк. Это не просто проверка — это начало полной зачистки.              Штейн подошёл к железному ведру в углу, где оставалась чистая, нетронутая вода. Опустил туда ладони. Бледные розовые разводы лениво закружились вокруг его пальцев. Кровь сошла неохотно, забившись под кутикулу и в мелкую трещину на среднем пальце. Кристофер тёр кожу сильно, до боли, пока ладони не стали пунцовыми.              Он остановился, тяжело, прерывисто дыша, и посмотрел на свои мокрые руки.              Не смывается. В этом мире определённо существовали вещи, которые нельзя было отмыть ни колодезной водой, ни столичным вином, ни ложью в рапортах.              Кристофер насухо вытер ладони обрывком чистой ветоши. Спокойно, точными движениями продел руки в рукава изумрудного кителя, застегнул все золотые пуговицы. Подхватив со стола тяжёлую папку с протоколом, Штейн шагнул в тёмный коридор барака, где уже пахло пригоревшей чечевичной похлёбкой с нижней кухни. Время пошло на часы.              

***

      Временный архив Первого внутреннего отряда обустроили подальше от столичных глаз — в полуподвальном, пропахшем сыростью аппендиксе служебного крыла в гарнизоне Троста. Массивная дубовая дверь, явно снятая с какого-то интендантского склада, выглядела чужеродно среди побеленных стен.       Прямо в коридоре, за шатким канцелярским столом, упираясь лбом в раскрытую учётную книгу, дрых дежурный писарь. Нижняя челюсть парня отвисла, и тонкая, блестящая нитка слюны уже потянулась к обшлагу его кадетской куртки. Рядом тускло чадила масляная лампа, копоть от которой въедалась в неровную стопку входящих циркуляров. Кристофер остановился, не издав ни звука. Его взгляд скользнул по бледной, нетронутой шее мальчишки, на которой ещё не зажили прыщи. Восемнадцать лет.              Его прислали сюда из Сины по протекции какого-нибудь дядюшки-судьи, — Кристофер почувствовал, как к горлу подступает раздражение.              Штейн с оттяжкой ударил костяшками пальцев по краю столешницы.       — Подъем.       Писарь подскочил так, словно под ним взорвался пороховой погреб. Локоть парня мазнул по закрытой чернильнице, едва не перевернув её на ворох бумаг. Он судорожно уставился перед собой, шаря глазами по тёмному коридору, пока взгляд не упёрся в пуговицы на кителе Кристофера.       — Л-лейтенант! — Мальчишка попытался вытянуться в струнку, но лишь больно ударился коленями о нижнюю полку стола.       — Ключ, — Кристофер протянул руку ладонью вверх.       — Архив… архив опечатан до личного распоряжения капитана Санеса! — Писарь сглотнул. — У меня строгий приказ, господин лейтенант. Жандармерия Митраса не имеет доступа без…              Кристофер не стал тратить слова. Он медленно, почти бережно опустил на ворох рапортов тяжёлую кожаную папку с протоколом допроса пастора Ника. Края переплёта ещё лоснились в жёлтом свете лампы от густой, не успевшей подсохнуть сукровицы.       Мальчишка опустил глаза на папку. В тусклом пламени свечи багровый след казался чёрным. Писарь медленно перевёл взгляд на пальцы Кристофера — покрасневшие, с содранной у ногтей кутикулой после ледяной воды. Кадык кадета судорожно дёрнулся, на лбу выступили крупные капли пота.       — С-слушаюсь, лейтенант, — пролепетал парень. Он дрожащими пальцами полез в карман брюк и вытащил тяжёлый латунный ключ. Металл, влажный от ладоней писаря, скользнул в руку Штейна.       Архив оказался очередным тесным помещением без окон. Полки ломились от картонных коробок, тубусов с картами и пухлых учётных книг. Пыль лежала ровно, серой бархатной коркой, но Штейн сразу заметил проплешины. Коробки с надписью «Служба снабжения Троста» были покрыты вековым слоем пыли, а вот папки «Особого надзора» на уровне груди блестели чистотой. В архивах люди врали хуже, чем в допросных.       Нужное дело обнаружилось в глубине стеллажа: тонкая картонная папка с вызывающей свежей красной полосой по диагонали. Кристофер вытащил её.       На обложке мелким почерком столичной канцелярии было выведено:       «Оперативное распоряжение. Объект: Йегер Эрен. Объект: Ленц Криста (Хистория Рейсс). Сопутствующие лица: капитан Леви, майор Ханджи Зоэ, рядовые 104-го кадетского корпуса, прикомандированные к особому отряду».       Кристофер раскрыл папку. Листов внутри оказалось немного — Первый внутренний отряд не любил плодить лишнюю бюрократию. Сверху лежала детальная топографическая карта лесного массива на окраине Стены Роза. Чернильный крестик стоял на каком-то богом забытом старом доме охотника. Чуть ниже — списки задействованных групп наблюдения, поминутное время выдвижения и короткий, как удар топора, приказ на силовой захват.              Штейн перевернул страницу. В самом низу, отдельным абзацем, шла приписка, от которой у него перехватило дыхание:       «В случае оказания сопротивления со стороны капитана Леви — огонь на поражение. Приоритет операции: изъятие объектов Йегер и Рейсс живыми. Ответственный за исполнение: Антипехотный контрольный отряд».              Антипехотный отряд… Твою мать. Кенни-Потрошитель.       Кристофер почувствовал, как спина покрывается ледяным потом. Это были не те тыловые жандармы, с которыми он привык пить вино в Митрасе: толстые, ленивые, умеющие только разгонять шлюх в Подземном городе. Люди Кенни использовали другие приводы. Они маневрировали в воздухе не для того, чтобы резать загривки титанам. Они учились выпускать кишки людям.              Смит взят. Деятельность Корпуса заморожена. Девчонку и мальчишку-титана забирает Род Рейсс. А Леви… Леви просто спишут в утиль, как бешеную собаку.              Кристофер захлопнул папку. В голове сейчас не играла героическая музыка и даже не звучали пафосные клятвы о спасении человечества.       Если Йегер окажется у Центрального отдела, корона закроет Стены навсегда. Если Леви поймает пулю в этой глуши, Разведкорпус потеряет единственного ублюдка, способного прорубить им дорогу сквозь этот правительственный кошмар. И если всё это случится сегодня… Митрас останется прежним. Болотом, где ради покоя жирных лордов пасторов забивают до смерти в подсобках.              А в Митрасе, на улице Роз, сейчас спала его Лиззи.              Может, уже проснулась. Возможно, сидит за огромным дубовым столом, болтает ногами в воздухе и смешно кривит губы, пытаясь ложкой убрать молочную пенку из кружки. Няня ворчит, заплетая ей светлые косы, а Лиззи заливисто, звонко смеётся, глядя на своё отражение в окне.       Кристофер увидел этот смех так ясно, что на секунду стало нечем дышать.       — Да блядь, — процедил он сквозь зубы, чувствуя, как внутри закипает глупая, злая решимость.       Он не стал забирать папку. Аккуратно отцепил тонкий лист с картой маршрута, сложил его вчетверо и глубоко засунул за подкладку внутреннего кармана кителя. Остальные документы выровнял по краю, вернул папку на полку и ребром ладони провёл по деревянному ящику, смазывая следы собственных пальцев в пыли.       Когда Кристофер вышел в коридор, замок на дубовой двери громко щёлкнул. Писарь тут же вскочил, едва не выронив перо.       — Лейтенант, ключ…       Кристофер небрежно швырнул ключ на стол. Железка со звоном ударилась о чернильницу.       — Спал? — Кристофер остановился, глядя на парня сверху вниз.              — Никак нет, господин лейтенант! Ознакомлялся с текущими…              — Врёшь паршиво, рядовой, — Кристофер даже не улыбнулся. — В Центральном отряде за такую ложь тебя бы уже спустили в подвал. Тренируйся.              Во дворе Троста солнце уже нещадно палило, высушивая лужи на брусчатке. Дежурный конюх в засаленном фартуке громко матерился, пытаясь накинуть уздечку на сытого гнедого мерина. Кристофер быстрым, чеканным шагом пошёл вдоль денников, на ходу застёгивая перчатки. Кадетские лошади его не интересовали — слишком заезженные, ленивые, привыкшие к неспешному бегу по кругу. Ему нужен был зверь, способный выдержать многочасовой галоп без передышки.              В самом конце конюшни, за прочной дубовой загородкой, стоял крупный вороной жеребец курьерской службы. Поджарый, с мощной грудью и сухими, жилистыми ногами — таких породистых коней держали исключительно для экстренной связи со столицей. Завидев человека, жеребец не стал пятиться, лишь предупреждающе заложил уши и шумно выдохнул горячий воздух сквозь ноздри, демонстрируя тяжёлый норов кавалерийской выучки.              Этот не сдохнет на полпути, — Кристофер остановился напротив денника.              Конюх, наконец заметивший офицера Внутренней полиции, мгновенно бросил своего мерина и засеменил следом, на ходу вытирая руки о грязный подол фартука.       — Чего изволите, господин лейтенант? Подготовить коляску? Или вам кобылу посвежее для города?              — Этого — седлай, — Кристофер кивнул на вороного. — Кавалерийское седло, двойную узду. И живее.       Через пять минут вороной жеребец, бешено хрипя и высекая подковами искры из камней, пулей вылетел из ворот гарнизона Троста, унося Штейна прочь из города, вглубь лесных массивов Стены Роза.              

***

Воздух в старом охотничьем домике стоял чистый, выскобленный до блеска, со стойким, смолистым привкусом сосновой коры и едва уловимым горьковатым дымком из печи. Окна были отмыты так, что утреннее солнце резало глаза, не находя ни одного застарелого развода на стёклах. Леви отжал белую ветошь над ведром, бросил быстрый взгляд на чистоту столешницы и, проходя мимо Жана, без лишнего стука опустил перед ним фаянсовую кружку. — Пей, — процедил он. Кирштейн, до этого тупо разглядывавший безупречные волокна древесины на полу, вздрогнул. Уставился на воду с такой миной, словно ему под нос сунули касторку. — Я не просил, капитан, — буркнул он, со сна утыкаясь лицом в ладони. — А я не нанимался смотреть, как ты тут с самой ночи изображаешь дохлую кобылу, — ровно, без единого намёка на крик отозвался Леви. — Пей. Расселся тут, рожу повесил, — Леви мысленно раздражённо цыкнул, подмечая каждую деталь в позе парня. Толку от его длинных ног, если он их переставить без команды не может. Жан дёрнулся было огрызнуться, но наткнулся на серые глаза капитана и заткнулся, поспешно хватая кружку. Колодезная вода — ледяная, аж зубы свело — пахла сырым железом. Кирштейн осушил её в три глотка, шумно выдохнув в пустую ёмкость. Пробрало. Леви едва заметно мазнул подбородком сверху вниз — одним бесполезным элементом в этой комнате стало меньше. Порядок. В углу, у самого окна, Армин воевал с пожелтевшим рулоном. Карта Стены Роза упрямо сворачивалась обратно в тугую трубочку. Армин сопел, прижимая упрямые края увесистыми томами полковых реестров и хмуря светлые брови над путаницей лесных дорог. Конни, устроившись на коленях у сундука, сосредоточенно ковырял охотничьим ножом толстую щепку, отщепленную от полена. — Ты чё там рожаешь? — Эрен, сидевший на лавке, подтянул колени к груди и с явным скепсисом уставился на товарища. — Спасаю твои остатки мозгов, Йегер, — не оборачиваясь, буркнул Конни, аккуратно снимая стружку. — Этой палкой? — А ты раскинь тем, что у тебя в черепушке вместо опилок, — Конни поднял на него излишне серьёзную физиономию. — Ножка у стола короче остальных на три линии. Стол ходит ходуном. Стол шатается — Армин трёт виски и тупит в карту. Армин тупит — ты начинаешь зудеть под ухом. Ты зудишь — капитан выходит из себя. Капитан выходит из себя — мы до ночи вылизываем дом. Так что завали хлебало, Эрен. Моя щепка — это залог того, что мы сегодня выспимся. Армин оторвался от чертежей и слабо, утомлённо улыбнулся: — А ведь ты тактически прав, Конни. Логика железная. — То-то же, — важно хмыкнул Спрингер. Он с силой вогнал обструганное дерево под перекошенный брус стола и для верности пристукнул по нему тяжёлой рукоятью ножа. Стол замер, как вкопанный. — Смотри не загордись, — Жан криво усмехнулся, ставя пустую кружку на место. — Твой единственный проблеск гениальности за весь месяц. — Зато я делом занят, в отличие от некоторых породистых, — Конни легко вскочил, хрустнув плечевыми суставами, и небрежно подтолкнул Жану свою кружку, где на дне ещё плескался тёмный травяной отвар. Кирштейн без лишних брезгливых мин перехватил её и допил. Кадетские привычки, — Леви проследил за этим коротким обменом глазами. Жрут из одного котелка, допивают друг за другом. Хоть в чём-то три года в кадетском корпусе пошли им на пользу. Эрен у самого стекла тихо, ядовито фыркнул. — Выглядите как старая супружеская пара в лавке Митраса, — бросил он, упорно утыкаясь лбом в оконную раму. — Слышь, Йегер, может, вместо того чтобы дырявить глазами сосны, ты руки к карте приложишь? Или у тебя от твоей титаньей силы последние извилины спеклись? — Жан мгновенно выпрямился, закладывая руки на груди. Внутри у него явно зачесалось. Кирштейну, судя по всему, просто жизненно необходимо было задеть Эрена, пока в комнате висела эта душная, выжидательная тишина. — Мои извилины на месте, Кирштейн, — Эрен обернулся, в зелёных глазах плеснуло той самой бездумной, бешеной злобой. — И не твоё собачье дело, куда я смотрю. — Да мне плевать на твои гляделки! Просто твой вечный вид великомученика уже у всех поперёк горла стоит! Ты вечно… — Кирштейн. Йегер. Леви даже не повернулся к ним лицом, продолжая методично, с нажимом протирать идеально чистый деревянный подоконник. Голос его прозвучал тихо, но оба рядовых осеклись на полуслове, будто им на загривки опустили по свинцовой плите. Эрен моментально сбросил спесь, вытягивая руки по швам — вдолбил-таки я в него этот рефлекс в подвалах трибунала, — а Жан лишь шумно втянул воздух сквозь зубы, досадуя на собственную несдержанность. — Раз у вас столько лишней дури в лёгких, — Леви медленно развернулся, складывая влажную ветошь вчетверо. Взгляд его серых глаз придавил обоих к полу. — На заднем дворе ждёт куча нерасколотого ясеня. А пол в сенях мне до сих пор не нравится. Кирштейн, пошёл во двор, берёшь топор и работаешь, пока руки не отвалятся. Йегер, хватаешь вёдра, валишь к ручью и драишь сени заново. Чтобы до заката я вашей вони в этой комнате не слышал. Вперёд. Жан посмотрел на Эрена с такой чистой, незамутнённой ненавистью, словно тот лично подсыпал ему песок в сапоги. Эрен же, сдержав глухой выдох, коротко рубанул воздухом: — Есть, капитан. Они слаженно, не сталкиваясь плечами в узком проёме, вымелись за дверь. Входная створка закрылась мягко — знали, что за хлопанье дверью Леви заставит их мыть и потолок. Капитан снова вернулся к подоконнику, проверяя углы на наличие невидимых пылинок. Справа от него, пристроившись на кожаном вещмешке, Саша Браус увлечённо занималась сортировкой. Она раскладывала сухие серые сухари на три абсолютно ровные кучки: «на сейчас», «на дорогу» и «на самый хреновый день». Конни подошёл ближе, наклонив голову: — Слушай, а почему кучка «на самый хреновый день» у тебя в три раза больше остальных? — Потому что хреновые дни у нас наступают в три раза чаще, Конни, — серьёзно, без тени привычного дурачества ответила Саша, аккуратно подравнивая края пайка. Леви остановился прямо над ней. Тень от его фигуры упала на сухари. — Браус. Саша подпрыгнула на месте, едва не смахнув локтем всю свою нехитрую бухгалтерию. Ошмёток ржаного коржа с сухим стуком отлетел к стене. — Д-да, капитан Леви! — Третью кучу заверни в чистую мешковину. Твой мешок провонял конским потом, сухари сгниют через двое суток, — Леви проследил, чтобы она вытащила из закромов именно сухой холст. — И убери это похоронное выражение с лица. Мы не на поминках по твоей деревне. Цени припасы, но не смей выть над ними, как над покойниками. — Есть, — притиснув холст к груди, пискнула Саша. Хистория сидела у противоположной стены, в самом тёмном углу. Перед ней исходила слабым паром миска с серой овсянкой, к которой она за полчаса даже не прикоснулась. Прежней Кристы Ленц — той фальшивой, приторно-сладкой куклы, которая пыталась угодить каждому встречному в казарме, — больше не было. На лавке сидела Хистория Рейсс. Бледная, с пустыми глазами и плотно сжатыми губами. Леви подошёл к печи, снимая тяжёлый чугунный чайник. — Жрать тебя никто не заставляет, — бросил он, разливая крутой кипяток с сушёной ромашкой по кружкам. — Но если ты свалишься с седла посреди дороги от истощения, я просто привяжу тебя ремнями к луке и потащу волоком. Мне балласт в отряде не нужен. Хистория медленно подняла голову. В её глазах, лишённых прежнего живого блеска, на секунду мелькнуло что-то острое, упрямое. — Это ваша форма заботы, капитан? — Это предупреждение. Не путай тёплое с мягким, — Леви даже не повёл бровью, выставляя кружки на середину стола. Девчонка коротко, едва слышно хмыкнула и всё-таки подцепила ложкой немного размазни. Саша в углу облегчённо выдохнула, а Микаса, стоявшая у печи, скрестив руки, едва заметно кивнула Хистории, одобряя это маленькое усилие. На пару минут в домике стало почти спокойно. Стол больше не ходил ходуном благодаря щепке Спрингера, сухари были упакованы, а ромашковый чай отдавал приятной домашней горечью. Обычный перевалочный пункт на грани краха показался жилым. Вдруг снаружи, у самого крыльца, едва слышно, на грани восприятия скрипнула старая, подгнившая доска. Микаса вскинулась первой — рука мгновенно легла на рукоять скрытого под курткой лезвия, глаза сузились. Леви даже не шевельнулся, лишь плавно опустил последнюю чашку на дерево. Через секунду за дверью раздался знакомый голос Ханджи Зоэ.