Крыса в Клетке

В час, когда даже самые ретивые новобранцы уже видели десятый сон, в ворота въехал всадник. На плече курьерского плаща, подбитого тонкой кожей, темнела эмблема внутренней канцелярии — скрещённые перья под короной. Вестовой из Митраса. Один из тех «почтовых голубей» правительства, чьё появление обычно предвещало либо новые налоги, либо чью-то отставку. Штейн ждал его у западного крыльца. Он стоял, прислонившись плечом к массивному каменному столбу. Не курил, не переминался с ноги на ногу — просто смотрел в темноту. Как только всадник осадил коня, Штейн отделился от колонны плавным, текучим движением, словно давно ждал этого момента. Леви увидел их из глубины конюшен. Он как раз заканчивал возиться с гнедой кобылой: какой-то криворукий новобранец затянул подпругу так, будто пытался перерезать животное пополам. Ремень перекрутился, впиваясь в нежную кожу, и лошадь нервно шевелила ушами. Леви, сжав губы в тонкую линию и тихо цедя сквозь зубы ругательства в адрес всех бестолковых рядовых мира, осторожно ослаблял пряжку. Голоса у крыльца не долетали до него: ночной ветер, пахнущий сеном и лошадиным потом, уносил звуки в сторону жилых корпусов. Леви видел лишь пантомиму. Курьер, не слезая с седла, чуть склонил голову. Штейн, сохраняя дистанцию, извлёк из внутреннего кармана сложенный вдвое запечатанный конверт. На мгновение задержал большой палец на сургуче, будто проверяя его на прочность или оставляя невидимую метку. Затем передал письмо. Курьер ловко спрятал его в сумку под плащом, поближе к теплу тела. — Куда ты его шлёшь? — негромко спросил Леви, обращаясь скорее к пустоте конюшни. Кобыла фыркнула, обдав его горячим влажным дыханием, и легонько ткнулась мордой в плечо, требуя овса или хотя бы внимания. Леви машинально, не глядя, потрепал её по мягкому храпу, но взгляда от крыльца не отвёл. Штейн бросил вестовому пару слов — губы шевельнулись едва-едва, три или четыре слога, не больше. Курьер кивнул, натянул поводья и, развернув коня, пустил его в галоп. Недавно смазанные створки ворот разошлись почти бесшумно, и дежурный часовой, вытянувшись во фрунт, отсалютовал кулаком у сердца. Тяжёлый стук копыт по утоптанной земле быстро стих, сменившись едва слышным шелестом листвы. Леви провожал глазами всадника, пока тот не скрылся за поворотом на южный тракт. Эта дорога вела прямиком в Митрас — город высоких потолков, чистых рук и людей, которые вершат судьбы целых полков, не выходя из-за полированных столов. Штейн не обернулся. Постоял ещё секунду, глядя вслед ускакавшему гонцу, а затем так же бесшумно, как и появился, скрылся за дверью штаба. И именно эта его уверенность, это отсутствие необходимости проверять, не наблюдает ли кто, показались Леви самым скверным знаком. Штейн не скрывался — он просто делал свою работу. И это делало его присутствие в Разведкорпусе ещё более чужеродным. Капитан отпустил узду и брезгливо вытер руки о серую ветошь, висевшую на гвозде у стойла. Бросив тряпку обратно, он вышел из конюшни в прохладу ночи. Леви поднял взгляд на окна верхнего этажа: там, в западном крыле, в кабинете Эрвина всё ещё горела лампа, тусклым жёлтым пятном выделяясь на фоне каменной кладки.

***

Ночью в казарме 104-го корпуса было душно. Несмотря на жару, дисциплина капитана Леви чувствовалась даже в темноте: сапоги стояли вдоль стен по линейке, а ремни УПМ были свёрнуты у изножий так аккуратно, словно завтра их ждал смотр, а не очередная изнурительная тренировка. Армин Арлерт сидел на нижнем ярусе, подтянув колени к подбородку. Матрас под ним, набитый жёсткой соломой, давно просел, храня память о десятках солдат, спавших здесь до него. Армин чувствовал, как по шее ползёт щекотная капля пота. В руках он сжимал старый блокнот. Днём кто-то из старших сказал, что скоро будет большая вылазка. Не приказ — просто слух у полигона. Но слухи в штабе иногда звучали точнее приказов. С верхней койки над ним свесилась рука Конни. Она бессильно повисла вниз, пальцы лениво подёргивались в такт какому-то внутреннему ритму. — Эй, Армин... — Голос Конни был хриплым, наполовину раздавленным сном. Армин поднял голову. В полумраке был виден только силуэт Конни: бритая голова и вечно любопытный нос. — Чего тебе? — шёпотом отозвался Армин. — Ты опять... это... думаешь? С соседней койки донеслось приглушённое ворчание. Жан, лежавший на спине, даже не открыл глаз, но его лицо, ставшее после Троста каким-то угловатым, недовольно сморщилось. — Если он перестанет думать, Спрингер, у нас в отряде средний интеллект упадёт до уровня титана, — процедил Жан. — Арлерт, спи уже. Твоё пыхтение мешает мне игнорировать эту жару. Армин виновато улыбнулся, хотя в темноте этого никто не увидел. — Извини. Я постараюсь потише. — Потише не получится. — Жан перевернулся на бок, матрас под ним протестующе взвизгнул. — У тебя раздумья воняют. Конни тем временем перекатился на живот, свесив голову вниз так низко, что его глаза оказались в полуметре от лица Армина. — А я вот тоже думаю. Серьёзно. Жан открыл один глаз. — Ого. Исторический момент. И о чём же? — Да заткнись ты, Кирштайн, — Конни почесал щёку о жёсткий край подушки. — Я вот о чём... Когда человек вообще становится солдатом? Ну… по-настоящему. Не когда тебе форму дали, а когда уже всё. Ты солдат. Райнер, лежавший на нижней койке напротив, шевельнулся. Он был раздет до пояса, широкая грудь влажно поблёскивала, а мощная ладонь мерно поднималась и опускалась. Армин знал, что Райнер не спит. На верхнем ярусе над ним Бертольд лежал лицом к стене. Одеяло сползло до пояса, и длинные ступни торчали наружу. Он не двигался — слишком ровно, слишком старательно. — Когда тебе выдали форму, пайку и приказ. Всё. Поздравляю, теперь ты солдат, — лениво ответил Жан, подкладывая руки под затылок. — Остальное придумали люди, которым надо, чтобы мы сдохли с красивым лицом. Конни нахмурился. Складки на его лбу в тенях казались глубже, чем были на самом деле. — Это как-то... пусто. Просто работа? Жан приподнялся на локтях. Лунный свет заострил его черты. — А что ещё? Работа, только хуже. Платят мало, кормят дрянью, уволиться нельзя, начальство может отправить тебя в пасть титану и назвать это долгом. Конни посмотрел на свои начищенные сапоги у стены, надув губы. — Но мы же сами выбрали? Нет, я серьёзно! После выпуска… когда мы стояли там, все такие, с эмблемами… я думал, что должно что-то измениться. А я всё тот же. Только сплю хуже. — Вот именно, — Жан криво усмехнулся. — Значит, мы ещё и дураки. — Нет, — низко и твёрдо прозвучал голос Райнера, разрезав тишину казармы. Жан замер, глядя на него. — О, проснулся. Сейчас будет речь старшего брата? Райнер сел. Дерево под ним тяжело охнуло. Он медленно провёл ладонями по лицу, будто стирая с него невидимую грязь, и взъерошил короткие светлые волосы. — Солдат — это не форма, Жан. И не пайка. Ты выполняешь приказ. Даже когда страшно. Даже когда не понимаешь зачем. Просто… держишься. — И всё? — Конни подался вперёд, едва не свалившись с койки. — Просто «так точно» — и вперёд? — Да. — Райнер смотрел в пол, туда, где тень от решёток окна перечёркивала выскобленные доски. — Если приказ есть, значит, есть куда идти. Даже если это дерьмовое место. Ведь ты не просто солдат — ты воин. — Очень удобно, — Жан фыркнул, но в его голосе не было привычного яда. — Сделал, что велели, и можно не думать. Райнер поднял взгляд на Жана. На мгновение в его глазах проступило что-то такое — измученное, совершенно не вяжущееся с образом лучшего курсанта. — Думать всё равно приходится, даже если приказ плохой. Просто идёшь. Армин слушал их, чувствуя, как внутри него растёт какой-то комок. Он посмотрел на Бертольда — тот по-прежнему лежал спиной к ним, но пальцы его рук судорожно сжимали край простыни. Армин снова взглянул на свою пустую тетрадь. — А мне кажется… — начал он и запнулся. — Мне кажется, солдат — это тот, на кого кто-то смотрит и ждёт, что он выдержит. Разговор на мгновение прервался. Даже ветер за окном стих. — Это как? — спросил Конни. Армин пожал плечами, чувствуя, как краснеют уши. — Ну... Просто… бывает момент, когда ты сам не знаешь, что делать. Вообще не знаешь. Но за тобой кто-то стоит. Или рядом. И если ты сейчас побежишь, он тоже сломается. Жан отвернулся к потолку, глядя на тёмные пятна на побелке. — Опять красиво. — Я не про красиво, — Армин покачал головой. Он замолчал, подбирая слова. — Может, солдат — это тот, кто остаётся на месте хотя бы на секунду дольше, чем может? Райнер долго молчал, глядя на Армина. Его челюсти были плотно сжаты. — Это тоже приказ, Армин, — наконец сказал он. — Только без голоса. Остаться рядом — это тоже приказ. Бертольд на верхней койке резко перевернулся на другой бок, скрипнув досками. — Спите уже, — донёсся его глухой голос. — Достали. — Спит он, как же, — проворчал Конни, но послушно улёгся обратно. — Я почти понял. Значит... это всё сразу? Это когда тебе выдали работу, потом приказ, потом все решили, что на тебя можно опереться, а ты такой: «Ну отлично, теперь точно нельзя падать»? — Похоже на то, — отозвался Райнер, ложась обратно и закрывая глаза. Его лицо снова превратилось в непроницаемую маску спокойствия. — Бесит, — прошептал Жан, натягивая простыню до подбородка. — Бесит, когда вы не даёте мне нормально поспать. Армин убрал блокнот под подушку. Страница так и осталась пустой, если не считать крошечной графитовой точки в самом центре. Он лёг, глядя на доски над собой. Жара начала спадать, уступая место предрассветной свежести. Солдат... — думал Армин, закрывая глаза. — Наверное, мы все просто ищем причину, по которой завтра снова нужно проснуться. Конни фыркнул, повозился с одеялом — ткань шуршала, сбивалась в ком, — потом скинул его почти полностью, оставив только на ногах. — Жарко. — Лето, гений, — шикнул Жан. — Я знаю, что лето. — Тогда страдай молча. — Я солдат. Я страдаю по приказу. — Я тебя сейчас убью. — Нельзя. Я опора. Армин не удержался и тихо рассмеялся в подушку. Казарма наконец затихла. Только за окном снова застучала плохо закреплённая створка.