Крыса в Клетке

Солнце уже приподнялось над Стеной Роза и заливало двор густым летним золотом. Ночная прохлада стремительно сдавала позиции. Утренняя разминка шла своим чередом, словно этой ночью в западном крыле ничего не произошло. В кабинете Эрвина Смита было по-утреннему свежо. Окно, открытое настежь перед рассветом, впускало тонкую струю воздуха, которая лениво шевелила тяжёлые занавески. Солнечный луч, медленно ползущий по паркету, добрался до массивного стола и высветил тонкий слой пыли на столешнице. Там, придавленный пустой чернильницей, лежал лист. Сухой список: имя, возраст, причина. Сам Эрвин сидел за столом, и утренний свет лежал на его плече, заставляя вытертую латунь погона сиять. Леви стоял спиной к комнате и сверлил взглядом кадетов, тащивших вёдра через плац. Ханджи пристроилась на низкой скамье у стены. Её длинные ноги в нечищеных сапогах были вытянуты через весь проход, а пальцы переплетены в замок на коленях. Штейн вошёл без стука и встал по правую руку от командора. Синяк на скуле почти утонул в утренней тени, но, если приглядеться, можно было заметить, как по краю он уже начал желтеть. Руки лейтенант сцепил за спиной, и лишь приметливый глаз заметил бы, что кожа на костяшках, иссушенная мылом и холодной водой ночной уборки, побелела и местами пошла мелкими трещинами. Сержант Лоренц вошёл сам. Форма была застёгнута в спешке — верхняя пуговица не попала в петлю, воротник криво топорщился. На шее, прямо над линией сукна, горела рваная красная полоса — след от собственных ногтей, оставленный в попытке унять зуд. Небритый, с клочковатой светлой щетиной, он казался старым. В его взгляде не было хмеля, но пустота, пришедшая ему на смену, пугала куда сильнее. Эрвин не начинал сразу. В кабинете тикали напольные часы — старые, с хрипотцой в механизме, — и Лоренц слышал каждый их удар. Командор смотрел на сержанта. Не торопил. Просто смотрел — и от этого спокойного, почти врачебного внимания было только хуже. — Сержант Лоренц, — наконец произнёс Эрвин. Голос был ровным, лишённым и тени сочувствия или гнева. — Вы понимаете, по какому поводу мы здесь собрались? Лоренц поднял голову. Мышцы его шеи напряглись, кадык дёрнулся. — Потому что Рид мёртв. Никто не стал поправлять формулировку. За окном в стекло с глухим стуком ударился шмель, пожужжал мгновение и стих. Ханджи хрустнула пальцами. — Позавчера ночью вы с кадетом Ридом напали на офицера Военной полиции, — сказал Эрвин. — После этого капитан Леви приказал вам обоим явиться на рапорт утром. Вы проигнорировали приказ. Рид — тоже. Лоренц молчал, глядя куда-то поверх головы Эрвина. Его кадык судорожно дёрнулся. — Я... я искал его. Весь день. Бегал по казармам, по конюшням... — Он осёкся, и голос сорвался на хрип. — Я не думал, что он решится. — Что именно вы сказали ему в то утро? — Вопрос Эрвина был мягким, но бил в самую цель. Ханджи на скамье выпрямилась. Штейн сменил позу, и половица под его сапогом едва слышно пискнула. Лоренц моргнул; его веки дрожали. Красный след на шее стал ещё заметнее. — Я сказал ему не ныть, — голос сержанта стал глухим, почти сиплым. — Сказал, что раз сам бил, то пусть сам и стоит. Он замолчал, тяжело дыша. Леви у окна даже не шелохнулся, но по его спине было видно, как он подобрался. — Я ведь учил его, — вдруг заговорил Лоренц, и его голос окреп, в нём прорвалась горечь. — Учил, как ремни не путать, как клинок держать, чтобы пальцы не растерять… Я хотел сделать из него солдата. Настоящего. — Он опустил голову, и его плечи бессильно поникли. — А в итоге… Солнечный луч добрался до чернильницы, зажигая в её гранях холодный синий огонёк. — Я больше не могу, командор, — выдохнул сержант. — Не могу вести людей. Не смогу делать вид, что всё будет в порядке. Потому что ни черта не будет. Эрвин молчал. В его взгляде не было жалости — лишь признание факта. — Прошу перевода в Гарнизон, на северную линию Стен. — сказал Лоренц. Ханджи вскинула голову; очки съехали ей на переносицу. Штейн остался неподвижен, лишь его челюсть чуть сильнее сжалась. Леви наконец отошёл от окна. Солнце на мгновение высветило его бледное лицо, но не добавило ему мягкости. Капитан посмотрел на Лоренца — прямо, оценивающе. Так смотрят на человека, который споткнулся, но ещё стоит. — Это не наказание, — сказал Эрвин. — Вы понимаете? — Понимаю. Это по моей просьбе. Я хочу уйти. Я больше не годен для вылазок и не годен для новобранцев. Гарнизон — это Стены. Там я хотя бы не угроблю никого своей… — Он осёкся: слово «заботой» застряло в горле. Эрвин смотрел на него ещё несколько секунд, пока шмель снова не забился в стекло. Затем командор коротко кивнул. — Будет подготовлен приказ о переводе. Вы отбываете завтра. — Есть. Лоренц не сказал «спасибо». Не стал извиняться ещё раз. Просто стоял, и в его лице не было облегчения. Леви направился к выходу; его шаги были почти неслышными на старом паркете. Проходя мимо Лоренца, он притормозил. — Сержант. Сапоги почисть. — Так точно, капитан. Леви вышел, не дожидаясь ответа. Ханджи поднялась, коротко кивнула Эрвину, бросила мимолётный, странный взгляд на Штейна и тоже покинула кабинет. Лейтенант, выполнив формальность присутствия, последовал за ними, плотно прикрыв дверь.

***

В столовой стоял привычный гомон: жестяной лязг ложек о края мисок, скрип тяжёлых лавок и приглушённый мат на раздаче. Саша Браус, втянув голову в плечи, с почти религиозным экстазом уничтожала второй кусок серого хлеба, макая его в мутный бульон и зажмуриваясь так, будто это был сочный окорок из королевских лесов. Но за этим шумом пряталась пустота. Смех в дальних углах обрывался слишком резко, стоило кому-то повысить голос. Имя «Рид» не произносили вслух — его выдыхали вместе с паром над кружками. Слухи расползались по углам: Рид. Западное крыло. Комната ВП-шника. Конни Спрингер пробирался к своему столу, балансируя миской, от которой валил пар, когда дорогу ему преградил Олуо. Бозард поднялся из-за офицерского стола одним движением. Он замер перед кадетом, заставив того едва не выплеснуть суп на сапоги. Олуо оглядел его сверху вниз быстрым, оценочным взглядом. Затем шагнул ближе, и его жёсткие пальцы сноровисто подтянули ремень на груди Конни. Пряжка звякнула, встав на место с глухим, окончательным щелчком. — Спрингер, — голос Олуо был хриплым и сухим, — после обеда — тренировка на УПМ. Если бы ремень болтался так во время манёвра, твои кишки сейчас украшали бы какую-нибудь сосну в лесу. Понял? Конни сглотнул, не в силах кивнуть из-за горячего пара в лицо. Олуо, не дожидаясь ответа, вернулся на место, мгновенно включившись в разговор с Гюнтером и Эльдом. У стола 104-го кадетского корпуса было тихо. Армин Арлерт смотрел в свою миску. Серая, вязкая жижа уже подёрнулась сизой плёнкой, медленно остывая. Жан Кирштайн, сидевший напротив, раздражённо отложил горбушку. Его всегда бесила эта привычка Армина уходить в себя — она заставляла чувствовать собственную беспомощность. — Эй, Арлерт, — Жан постарался, чтобы голос звучал по-солдатски грубо, — ты собрался съесть эту дрянь или ждёшь, пока она эволюционирует и сама подаст рапорт об отставке? — Она может? — с совершенно серьёзным лицом спросил Конни, усаживаясь рядом. В его ложке дрожал комок неразваренной крупы. Под холодным взглядом Микасы он тут же пригнулся к миске. Саша, не переставая жевать, осторожно, почти материнским жестом подвинула к Армину кусок хлеба. — Возьми. Горячее всё равно не будет. Тебе нужны силы. Армин моргнул, выходя из оцепенения. — Спасибо, Саша. Микаса сидела рядом с ним — прямая, затянутая в ремни, как натянутая тетива. Алый шарф на её шее казался единственной живой деталью в этом тусклом зале. Она не ела. Её взгляд был прикован к дверям офицерской зоны — холодный, сосредоточенный, ожидающий угрозы. — Ты видел это? — Жан наклонился вперёд, понизив голос до шёпота. — Кровь. — Достаточно, — Армин опустил глаза. — Это этот... из ВП? — Жан кивнул в сторону Штейна. — Нет, — отрезал Армин. Слишком быстро. Жан подозрительно прищурился, сжимая кулак на столе. — Ты уверен? Армин, они все там — лицемерные ублюдки. Он просто записал, как парень сдох, и пошёл пить свой элитный чай? — Нет, Жан, — Армин наконец поднял голову, и в его взгляде была странная горечь. — В том-то и дело. Он пытался его спасти. По столу разлилось тяжёлое молчание. Конни перестал жевать. Где-то в глубине столовой кто-то громко заржал. Жан хмыкнул, но в этом звуке не было прежней бравады — только растерянность. — Конни, — пробормотал Жан, не зная, что сказать. — Просто... жри. — На голодный желудок всё хуже, — изрёк Конни, глядя в пространство. — Даже смерть. — Конни, ради Стен, просто заткнись, — громко выдохнул Жан, прижимая пальцы к переносице. Армин вдруг коротко рассмеялся. Это был не весёлый смех, а скорее выдох облегчения. Саша улыбнулась ему, а Микаса на мгновение расслабила плечи. Напряжение в их маленьком кругу чуть спало, став почти терпимым. На другом конце столовой, за офицерским столом, царил иной мир. Кристофер Штейн сидел в стороне от общего котла. Местную еду он не ел, предпочитая раз в два дня наведываться в город к знакомым лавочникам, пополнять собственные продовольственные запасы и ужинать у себя, но чай пил именно здесь. Перед ним стояла фарфоровая чашка на блюдце, от которой шёл терпкий, острый аромат бергамота и дорогих чайных листьев — запах столицы. Рядом лежал раскрытый блокнот. Кристофер крутил между пальцев карандаш; его взгляд скользил по строкам отчёта, а мысли вились. Смерть кадета Рида. Реакция Корпуса. Поведение майора Зоэ после инцидента. Поведение капитана Леви. Стабилизация объекта Йегера после контакта с кадетами Арлертом и Аккерман. Риски внешнего давления. Риски внутренней дестабилизации... Всё можно было назвать. Всё, кроме того, что Рид умер у меня на полу. Штейн выдохнул — медленно, сквозь зубы, — и отпил чаю. Горячая жидкость обожгла нёбо, и он поморщился. Тень упала на страницу, перечеркнув текст. Лейтенант не поднял головы, но карандаш в его пальцах замер. Он узнал этот невесомый шаг. — Если вы пришли сообщить, что мой чай пахнет лучше вашей похлёбки, капитан, — голос Штейна был обманчиво ленив, — то я в курсе. И я не делюсь. — Чернила кончились? — раздался над ним холодный голос Леви. Штейн медленно поднял голову. Леви смотрел на него сверху вниз, лениво опираясь ладонью о край деревянного стола. Обычно Кристофера раздражали люди низкого роста, но Леви умудрялся делать своё физическое положение настолько оскорбительным, что под этим тяжёлым взглядом Штейн чувствовал себя препарируемым. В глазах капитана не было насмешки — только острота. — Нет, — ответил Кристофер. Леви кивнул на раскрытую страницу: — Тогда почему не написал «цепной пёс»? Штейн опустил взгляд на страницу и перечитал фразу: «Капитан Леви является необходимым стабилизирующим фактором при содержании и использовании актива Йегера…» — и лишь потом захлопнул обложку с негромким хлопком. — Хотел, — признался он, пригубив горячий чай. — Но Корона любит обтекаемые формулировки. «Цепной пёс» звучит слишком поэтично для рапорта. — Заботливый ты ублюдок, — без тени улыбки произнёс Леви. Он не насмехался над строкой. Он её просчитал. — Не привыкайте. — Значит, пацан остаётся здесь? — спросил Леви, прямо обозначая причину своего визита. — В предварительной оценке — да. — Предварительной? — Не цепляйтесь к словам. Это мой хлеб. — Дерьмовый у тебя хлеб, — Леви отвёл взгляд к столу кадетов. — Зато не ваша похлёбка, — парировал Штейн. За их спинами Олуо громко закашлялся, подавившись чаем. Петра, сидевшая рядом, что-то зло и на удивление громко шикнула ему на ухо, и Олуо мгновенно залился пунцовой краской, уставившись в свою тарелку. Леви даже не обернулся на подчинённых. Его внимание снова вернулось к Штейну. — Ты мог написать иначе. Сделать из нас виновных. Почему не сделал? Штейн сделал долгий глоток. Вкус чая — горький, вяжущий — осел на языке. Он смотрел в окно, на небо. — Потому что изъятие сейчас — это математическая ошибка. Йегер нестабилен. Единственное, что удерживает его в человеческом облике, — доверие к своим и... ваш надзор, разумеется. Это арифметика рисков, капитан. Ничего личного. — Врёшь, — Леви слегка прищурился. — Частично, — Штейн едва заметно усмехнулся углом рта. Пауза между ними пока не требовала ножа. Этого молчаливого понимания было достаточно, чтобы раздражать обоих. — О, вы только посмотрите! — В дверях появилась Ханджи, размахивая кружкой с мятным отваром и брызгая на всех подряд. Она быстрыми шагами подошла к их столу, весело щурясь сквозь очки. — Вы двое сейчас ругаетесь или заключаете тайный союз против здравого смысла? — Нет, — бросил Леви. — К сожалению, — добавил Штейн. Ханджи довольно хмыкнула, переводя взгляд с одного на другого: — Ужас. Они начинают синхронизироваться. Скоро будут вместе выбирать сорт чая. — Четырёхглазая, — Леви развернулся к ней, и в его голосе прорезалась привычная угроза, — если ты сейчас сделаешь из этого эксперимент, я утоплю твой дневник в супе Бозарда. — Эй! — возмутился Олуо. — Мой суп и так пахнет, как старая подошва! — Твой суп уже мёртв, Олуо, — бросил Гюнтер, вызвав сдержанный смех у Эльда. По столовой пошла волна оживления. Жизнь, грубая и неостановимая, брала своё. Армин Арлерт, поймав взгляд Штейна, на мгновение замер, а затем решительно откусил кусок хлеба. Саша радостно заработала ложкой. Райнер Браун хлопнул Армина по плечу, едва не впечатав того в стол. Имир вытянула голову, чтобы посмотреть поближе, пока Криста мягко, почти незаметно не одёрнула её за рукав, шепнув что-то с укоризненной нежностью. Солнце продолжало заливать зал, и в этом свете вчерашняя кровь на полу западного крыла казалась чем-то далёким. Но Штейн отчётливо чувствовал тяжесть блокнота под пальцами, а Леви — скрытую рукоять ножа за голенищем сапога. Мир не стал добрее: он просто дал им передышку на обед.