Гиннунгагап

      Мать Сидни умирала семь дней.       Она лежала на кровати в их маленькой комнате в общежитии «Превосходство». Её дыхание было подобно хрипу умирающего зверя. За окном шёл дождь, но Сидни не слышала его. Она слышала только, как мать кашляет кровью. Каждый раз, когда Бёрк-старшая пыталась вдохнуть, из её горла вырывался влажный, булькающий звук. Кровь стекала по её подбородку, падала на подушку, и та становилась всё темнее.       Сидни сидела на полу, сжимая руку матери. Отчего-то она знала, что делает это в последний раз. Мать была бледна. Даже слишком. Под её кожей проступали синяки — фиолетовые, жёлтые, почти чёрные.       Отец входил в комнату каждую ночь. Сидни слышала его шаги, его дыхание, его голос — хриплый, пьяный, шепчущий слова, которые она не могла разобрать, но которые заставляли мать сжиматься в комок. Она слышала удары. Слышала, как мать падала на пол. Слышала, как он бил её ногами, пока она не переставала дышать. И в этот момент Сидни до боли прикусывала пальцы, чтобы не закричать. Чтобы не издать ни единого звука. Она лежала, отвернувшись к стенке и молилась, чтобы все это скорее кончилось.       Мама умирала не из-за болезни. И Сидни это знала.       — Ты должна помнить, — сказала мать. Её голос был слабым, почти мёртвым, но в нём всё ещё жила та самая сила, которой она учила дочь. — Боги видят тебя. Всегда.       — Я помню, — прошептала Сидни, чувствуя, как слёзы душат её. Она сжимала руку матери так крепко, что её кости хрустели.       Мать протянула ей маленький мешочек, отделанный кожей. Внутри что-то звенело — сухо и глухо, как камни, падающие в воду. Её пальцы дрожали, и Сидни видела, как кровь сочится из-под её ногтей.       — Это руны, — сказала она. — Они твои теперь. Ты должна научиться слышать их, милая. Они защитят тебя, когда я не смогу.       Сидни развязала мешочек и высыпала содержимое на ладонь. Маленькие кусочки дерева с вырезанными на них символами. Некоторые были старыми, почти чёрными от времени, другие – светлее. Каждый брусок был тёплым, будто кишащий магией и светом.       — Что это?       — Это голоса богов. Каждая руна – это слово. Имя. Обещание. Они ждут того, кто сможет их услышать.       — Научи меня, — прошептала Сидни.       Мать слабо улыбнулась.       — Запомни каждую, милая. Запомни, что они значат.       Она взяла одну руну из руки Сидни. На ней был символ — две линии, пересекающиеся, как ветви дерева.       — Это Algiz. Защита. Носи её всегда, и никто не сможет причинить тебе зло.       — Как тебе? — спросила Сидни, глядя на синяки на её теле.       — Я носила её, дочка. Она спасла мне жизнь. Много раз.       — Но не сейчас?       — Сейчас другое, — Мать поджала губы. Каждое движение давалось ей с трудом. — Сейчас я ухожу к ним. К богам. Они ждут меня.       Она кашлянула, и из её горла вырвался хрип. Кровь брызнула на руку Сидни, отчего та вздрогнула, но не убрала руку. Она смотрела на кровь и знала, что это — последние капли, которые она увидит.       — Я не хочу, чтобы ты уходила, — прошептала Сидни.       — Я всегда буду с тобой, — сказала мать. — В рунах. В ветре. В вóронах. Помни это. Всегда.       Она сжала руку Сидни. Пальцы её были холодными, как лёд.       — Algiz, — прошептала она. — Verr minn. Forsíðr.       Она закрыла глаза. Сидни чувствовала, как тепло уходит из руки матери.       Она не плакала. Она знала, что мать теперь с богами. Сидни сидела на полу, сжимая в руке руну и чувствовала, как та нагревается, как магия богов проникает в её тело.       — Algiz, — прошептала она. — Verr minn. Forsíðr.       На подоконник приземлился ворон. Чёрный, с глазами, которые горели золотым светом. Он смотрел на неё, и она знала, что он — посланник. Она сжала руну и знала, что мать слышит её. И она знала, что боги слышат её.

***

      Отец вошёл в комнату, когда она сидела рядом с телом матери. Его походка была шатающейся, он едва не упал и не выронил бутылку из рук.       — Мертва. — он усмехнулся и поправил редкие мышиные волосины.       — Она умерла из-за тебя!        — Не смей говорить так, — он наклонился к ней ближе. Нос обжег запах потного тела и алкоголя. — Ты такая же потаскуха, как и она.        Удар был резким. Сидни чувствовала, как звенит у нее в ушах, как тело ударяется о деревянный паркет. Он бил снова и снова, пока не услышал хруст костей, сладкий и манящий. Тогда он отступил. Сделал глоток из бутылки и вышел из комнаты.       Глаза Сидни защипало от слез. И тогда она пообещала себе, что выживет любой ценой. Ради матери. Ради ее веры. Ворон, наблюдающий за ней, каркнул и исчез.