Гиннунгагап

1

      Был холодный мартовский день — на удивление морозный и снежный, каким он не бывал уже довольно давно. Посильнее закутавшись в тёплый шарф, Сидни торопливо толкнула массивную деревянную дверь жилого дома «Превосходство». Та поддалась с трудом, ведь стабильно каждую осень и весну от сырости разбухал дверной косяк.       В вестибюле пахло варёной капустой, пылью и старыми половицами. Прямо напротив входа висел плакат, слишком громоздкий для данного места. На долю секунды лицо на нём переменилось: от длинных волос и бороды не осталось и следа, лицо вытянулось, а кожа истончилась и покрылась чешуёй. Сидни моргнула. Иллюзия исчезла.       Она поднялась по лестнице на второй этаж и повернула ключ в замке двери B18. Из камина в комнате доносились уже привычные слова: «Маглы — тупые и грязные животные! Они своим коварством загнали волшебников в подполье! Но нормальный порядок скоро будет восстановлен!»       — Ты где шлялась опять? Сидни посмотрела на его лицо, искажённое злостью. Красное, опухшее, с прожилками лопнувших сосудов на носу. Он был пьян. Как и последние лет пятнадцать точно. Но сегодня в его глазах было что-то другое. Что-то тёмное. Хищное.       — В отличие от тебя, работала. Она достала сигарету из ящика. Табак неприятно осыпался на язык и отдавал жжёной бумагой. Нынче достать хорошие сигареты было непросто, особенно если работать в Министерстве. Подобное не допускалось, как и любая маггловская продукция вроде бритв, алкоголя или косметики. Но на такие незначительные нарушения внимания не обращали — во всяком случае, если не прибегать к ним ежедневно.       Сидни скинула пальто на стул. В кармане лежал мешочек с рунами. Их тепло ощущалось даже сквозь грубую ткань.       — Чёртова дрянь, ты такая же потаскуха, как и твоя мамаша!       Он поднялся и, шатаясь, попытался схватить её за локоть. Сидни отшатнулась, и её рука, сжимающая сигарету, дрогнула.       — Отъебись. Иди проспись.       Сидни закатила глаза. В последние дни он стал пить ещё больше, отчего сделался совершенно невыносимым.       Она сжала край чёрной рубашки. На её запястье под рукавом была намотана кожаная нить, на которой висела руна матери, Algiz. Защита.        Самой не верилось, что когда-то всё было иначе.        Когда-то…        Когда не было Тёмного Лорда, вершившего свои порядки.        Когда была жива мама…       Сидни прикусила щёку изнутри.             Воспоминания были болезненными и каждый раз кололи грудь изнутри. Но чаще всего ей хотелось именно забыться в них — далёких, светлых, почти невесомых. С каждым днём, месяцем и годом они ускользали дымкой сквозь пальцы, терялись где-то на окраинах сознания и путались, не поддаваясь её воле.       Из размышлений её вывел звонкий шлепок по ягодице.       — Я нашёл тебе отличную партию, потаскушка. И ты должна быть рада, что он согласен взять тебя, грязную. — Его губы расползлись в сальной ухмылке. Толстые пальцы смахнули с потного лба редкие мышиные волоски.       Он подошёл ближе. От него пахло немытым телом, дешёвым одеколоном и алкоголем. Сидни скривилась. Она не заметила, как он приблизился; казалось, алкоголь уже начал отпускать его тело, возвращая ему прежнюю настойчивость.       Его ладонь коснулась бедра, скользнула вверх, очерчивая изгиб талии и поднимаясь к груди. Она была мягкой, совершенно неаккуратной и совсем не такой подтянутой, о какой мечтали мужчины, просматривая очередной выпуск магического журнала «Сирена».       — У тебя ужасные сиськи, Сидди. — Его рот презрительно вытянулся. Рука резко скользнула вниз, пытаясь нащупать пуговицу на брюках. — Давай, помоги же мне с этой чертовой пуговицей, Сидди. Будь хорошей девочкой. Я хочу трахнуть тебя в последний раз!       Он сильнее надавил, и пуговица с гулким стуком ударилась о деревянные половицы. Сидни будто вышла из транса. Что-то внутри дало трещину. Она увидела его глаза — мутные и безумные.       — Ты такая шлюха, Сидди… — прохрипел он, вжимая её в стену. — Я удивлен, что Лестрейнджу нравятся такие. Ну же, давай, я хочу в последний раз. Твоя мать была так хороша в постели, ты бы знала, Сидди!       — Уйди от меня, кретин!       — Я смотрю у кого-то прорезался голос. — Бёрк хищно улыбнулся.       Его пальцы сжали её горло, и она почувствовала, как воздух уходит из лёгких. Он рванул ткань на её груди, и рубашка разорвалась, обнажая шрамы, которые остались от ножа. Он смотрел на них с удивлением, и она видела, как его глаза расширяются.       — Что это?       — Плата.       Она сжала руну Þursar, которую спрятала в кармане брюк, и почувствовала, как магия проникает в её тело.       — Þursar, — прошептала она.       Руна засветилась ярким светом. Волна тёмной энергии вырвалась из неё и ударила его в грудь. Он отлетел к стене, и она слышала, как хрустнули его кости.       Сидни встала, не смотря на боль и саднящую глотку. Скинула остатки рубашки и схватила новую, лежащую на тумбе.        — Желаю тебе сгнить!       Наспех застегнув пуговицы, она накинула пальто и выбежала из этой чертовой комнаты, слыша за спиной лишь глухое рычание.

***

      Сидни не знала, куда ей податься. Всё состояние семьи, накопленное столетиями, кануло к чёрту. И всё благодаря отцу.       Они едва перебивались капустой и картошкой, жили в предоставленном им Тёмным Лордом и Министерством общежитии для таких же обедневших чистокровных семей. От прежнего богатства остались лишь потемневшие портреты, несколько фамильных безделушек и непомерная гордость, которую теперь было не на что опереть.       Ей было невыносимо жаль себя. Она винила отца, судьбу и всех, кто когда-либо был причастен к их неудачам.       Она не заметила, как оказалась рядом с пабом. На улице уже сгущались сумерки, а мороз становился всё крепче, упрямо забираясь под тонкое пальто. Сидни прикусила губу и неуверенно толкнула массивную дверь.       Раздался звон колокольчика, оповещавшего о приходе нового посетителя. После уличного мороза в пабе было почти жарко. Воздух пах дымом, пролитым алкоголем и старым деревом. Скинув пальто и повесив его на вешалку, Сидни прошла к стойке.       — Чего желает дама? — Бармен приветливо улыбнулся.       — Сто граммов водки.       Бармен протянул ей рюмку, которая мгновенно опустела.       — Трудный день, да?       Сидни лишь хмыкнула и отвернулась, не желая продолжать разговор. В пабе было почти тихо, посетителей практически не было. Лишь компания старых байкеров сидела в углу за столиком и что-то тихо обсуждала, да одинокий мужчина расположился в противоположном конце зала.       Словно почувствовав её взгляд, он поднял голову. В тусклом освещении было трудно разглядеть его лицо, и Сидни заметила лишь длинные вьющиеся волосы и глаза, необычного серого цвета. В них читалось то самое высокомерие, которое Сидни видела с детства у представителей самых древних чистокровных семей. Он держался чертовски дерзко, но в его осанке сквозила породистая грация, которую не способна была скрыть даже потертая кожаная куртка.       — Это наш завсегдатай. Не обращай внимания, он бывает иногда… — Бармен помедлил, будто подбирая слова. — Слегка вспыльчивый. И, пожалуй, не особо разговорчивый.       Сидни кивнула.       Через несколько минут мужчина подошёл к стойке. Вблизи он казался ещё более заметным: высокий, широкоплечий и с насмешливой улыбкой.       — Том, — представился он, протягивая руку. — К тебе или ко мне?       — Ко мне нельзя. Отец тяжело болеет.       Он понимающе кивнул, не задавая лишних вопросов.       — Тогда пойдем.       Том протянул ей пальто и первым направился к выходу. Сидни помедлила, затем накинула тяжелую ткань на плечи и последовала за ним.       От него пахло табаком, мокрой кожей и холодным ночным ветром. В нем чудилась какая-то дикая, звериная опасность. То, как уверенно он заводил тяжелый мотоцикл, казалось почти привычным для него — словно этот железный монстр подчинялся ему не лучше, чем волшебная палочка.       Том протянул ей шлем.       — Только не облапай меня раньше времени, пташка.       Том хохотнул — его смех, хриплый и резкий, был до странности похож на собачий лай.       Сидни уселась позади него, обхватив руками его торс. Даже сквозь кожаную куртку она почувствовала напряжение каждой мышцы.       Мотоцикл рванул с места. Холодный воздух ударил в лицо, а городские огни растянулись по сторонам размытыми полосами. Сидни крепче прижалась к Тому, стараясь не думать о том, куда именно едет.       Ей нравилась его лёгкость — то, как беззаботно он держался, словно ни одна беда в мире не могла по-настоящему его коснуться. Он был чертовски красив и привлекателен. Сидни определённо лгала бы себе, если бы стала это отрицать.       Дорога не заняла много времени. Они остановились возле небольшого четырёхэтажного здания. Фонари истошно мигали, испуская последние вздохи тусклого света. На мокром асфальте дрожали их отражения.       Сидни слезла с мотоцикла и взглянула на Тома. Под мигающим светом фонаря его профиль казался высеченным из мрамора: резкий подбородок, хищный разлет бровей и эти невыносимо серые глаза.       Блэки? Нет, бред…       Мысли путались, и образ никак не складывался воедино. Но это лицо — опасное, красивое и до безумия знакомое — она точно видела. Возможно, на старых колдографиях в семейных альбомах или на колдоснимках в газетах, которые отец когда-то со злостью швырял в камин. Том взял её за руку и повёл в дом.

***

      В прихожей было темно. Он зажёг свечу. Языки пламени подрагивали. Прямо за зрачки к себе тянули, не хуже, чем стоящий рядом Том. Ей нужно было забыться. Стереть из памяти все сальное и мерзкое, а он отлично для этого подходил.       — Знаешь… я чертовски хочу кое-что сделать. — Губы Тома растянулись в улыбке.       Он поцеловал её — жадно и напористо, вжимаясь всем телом. Его руки скользнули по её спине, и что-то в животе Сидни подскочило и рухнуло вниз. Она слышала, как отлетают пуговицы её одежды, чувствовала его горячие ладони и собственное сбившееся дыхание.       Он посадил её на тумбу в прихожей и хищно улыбнулся. Внизу живота Сидни приятно тянуло. Его прикосновения становились всё настойчивее, а дыхание обжигало кожу. Она запустила пальцы в его длинные волосы и притянула его ближе. У нее перехватило дыхание, когда язык Тома, важный и жаркий, коснулся подвижных складок кожи, осторожно лаская. Сидни посильнее раздвинула ноги, позволяя Тому скользнуть в нее пальцами.       На этот раз ей не хотелось думать о прошлом, об отце, о холодной комнате и пустых семейных счетах. Ей хотелось только чувствовать.       Том смотрел на неё с той же хищной улыбкой.       — Встань и повернись.       Сидни подчинилась. Руна на её запястье нагрелась — Algiz чувствовала его.       За окном завывал мартовский ветер, а в комнате становилось всё темнее. Одежда соскользнула на пол, слова оборвались, и вскоре весь мир для Сидни сузился до тяжёлого дыхания, горячих прикосновений и резкого биения собственного сердца. Она чувствовала, что с каждым толчком болезненно упирается в тумбу все больше и больше, но ей это нравилось. Ей нравилась его грубость, граничащая с диким и необузданным желанием. Ей нравилось, как его пальцы до боли сжимали ягодицы, как он болезненно прикусывал кожу на шее, оставляя на ней следы. Она вжималась в его тело, чувствуя его живот, его грудь, его дыхание, сбивающееся у её уха, и позволяла себе быть только здесь, только сейчас, только с ним.       Она закрыла глаза, позволяя себе хотя бы ненадолго забыться.

2

      После пробуждения, ещё не открывая глаз, всегда осознаёшь, если находишься не в своей постели. Не по запаху, а по тому, как под тобой лежит матрас: слишком мягко, слишком податливо, словно он запоминает тело, а не просто держит его.       Сидни поморщилась — висок неприятно простреливало, а тело ныло той тягучей болью, от которой хочется лежать ещё час. Но стоило отметить, что боль была приятной. Оставленной чужими пальцами. Внутри неё медленно разливалась странная, почти запретная теплота.       Она медленно вдохнула и здесь же споткнулась.       В комнате пахло терпким деревом и старой бумагой — запах старых книг, пыльных половиц и дешёвого табака. Он совсем не походил на стерильный запах с примесью кислой капусты в «Превосходстве». А вместо привычного утреннего зловония откуда-то с кухни тянуло яичницей с беконом и подгоревшим тостом.       Она рискнула приоткрыть один глаз.       Комната оказалась маленькой и неправильной — со скошенным потолком, под которым висела одинокая лампочка без абажура. Узкое окно выходило во двор-колодец, и серый свет падал на потертый паркет с тёмными разводами. На комоде из тёмного дерева стояла кружка с засохшими следами кофе, лежала раскрытая книга, заложенная мятым автобусным билетом. Рядом пепельница, полная окурков. Тут пахло жизнью. Настоящей, нестерильной, с пылью и оставленным с вечера беспорядком.       И ни одного плаката с лицом Волан-де-Морта. Ни одной надписи «Тёмный Лорд наблюдает за тобой». Ни одного егеря за окном.       Мысль о том, что она не в «Превосходстве», обожгла сладким, почти болезненным ударом. Она сбежала. И оказалась в постели человека, которого вчера впервые увидела в пабе. Том. Только имя. Больше ничего. Ни фамилии, ни прошлого, ни обещаний.       И она не хотела знать больше. Потому что если она узнает — придётся возвращаться. Думать. Бояться.       Сидни перевела дыхание и прислушалась к себе. Она не чувствовала страха. Только странную, почти запретную лёгкость. И где-то глубоко — голод. Не по еде. По свободе. По прикосновениям без торгов. По тому, чтобы хоть на несколько часов забыть, кто она и где живёт.       — Я знаю, что ты не спишь, птичка.       Голос Тома прозвучал низко, с хрипотцой. Сидни замерла. Она ещё не видела его при свете — только в темноте паба и под мигающим фонарём.       Сидни нехотя открыла глаза до конца и потянулась — медленно, позволяя себе эту секунду слабости. Одеяло сползло с плеч, обнажая ключицы, мягкий изгиб груди. Холодный воздух коснулся сосков, и она невольно сжалась — но не от холода. От осознания, что он видит.       Том стоял, оперевшись плечом о дверной косяк, и улыбался. При свете серого утра она могла рассмотреть его по-настоящему: резкие морщины в уголках глаз, глубокая складка между бровей, седина, пробивающаяся в тёмных вьющихся волосах. Ему было под сорок — может, чуть больше. Она не спросила. Ей было всё равно.        Всё его тело, насколько позволяла видеть расстёгнутая клетчатая рубашка, густо усеивали старые наколки. Чернила выцвели до сине-зелёного, кое-где расплылись от времени. Витиеватые орнаменты переплетались друг с другом, складывались в ромбы, змей и непонятные руны, а кое-где рвались шрамами — большими, с неровными рваными краями. Тюремные шрамы, — Сидни прикусила губу. — Азкабан. Она читала о том, что делает с людьми долгое заключение с дементорами. Но читать и видеть — разные вещи.       Она хотела спросить, но проглотила слова.       Том не спрашивал про её отца и убогую комнату в общежитии. Она не спрашивала про его шрамы и прошлое. Так было безопаснее. Так можно было не возвращаться в реальность.       — Что? Нравится? — он усмехнулся, заметив её взгляд, и опустился рядом на кровать. Пружины жалобно скрипнули, и его бедро на секунду прижалось к её боку — плотно, горячо, даже через ткань джинсов. От него пахло табаком, мускусом и утренним кофе. — Я не знал, что ты любишь на завтрак, поэтому просто пожарил яичницу. Банально, но сытно.       — Спасибо, — выдавила она. Голос сел, в горле пересохло, то ли от сна, то ли от того, как близко он сидел.       Сидни натянула одеяло до самого подбородка, почти пряча лицо в край простыни. Жест получился детским, отчего она мысленно выругалась. Но Том рассмеялся, хриплым, грудным смехом, похожим на собачий лай. От этого звука у неё внутри всё перевернулось.       — Думаешь, я не успел тебя разглядеть полностью, птичка? — он не спрашивал. Он констатировал факт. И в его голосе не было похоти, лишь тихая уверенность. И что-то тёплое, от чего хотелось заплакать.       Его пальцы скользнули к её волосам — он откинул спутанную прядь, упавшую на лицо, и задержал ладонь у её виска, чуть касаясь большим пальцем скулы. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но Сидни почувствовала, как кожа под его пальцами загорелась.       — Я думал насчёт утреннего продолжения, — сказал он почти шёпотом.       Она зажмурилась.        Том наклонился, и его нос коснулся её щеки. Медленно, мучительно медленно, провёл линию до виска. Горячее дыхание опалило кожу. И оставил поцелуй, невесомый, почти целомудренный, на её виске.       — Возьми футболку в шкафу и приходи завтракать. — Он поднялся, кровать качнулась. — Кофе заварился, но сахар я не положил. Не знаю, сколько ты любишь.       И вышел, прикрыв дверь.       Сидни шумно выдохнула и прижала ладонь к груди. Сердце стучало так, будто она бежала марафон. Она не знала, кто он. Не знала, откуда его шрамы. Не знала, почему он живёт в этой квартире. Но она точно знала, что вернётся сюда снова.       В комнате всё ещё витал его запах, и она поняла, что футболку брать не хочет. Хочет зарыться носом в его подушку — пахнущую табаком, мужским телом и свободой. Хочет забыть о капусте, отце, плакатах с ликом Тёмного Лорда, о егерях, которые патрулируют каждый переулок. Хочет, чтобы это утро никогда не кончалось.       Но она всё равно встала. Нашла в шкафу старую чёрную футболку с изображением группы AC/DC, слишком большую для неё, она сползала с плеча, открывая ключицы и синеющие следы на шее. Она натянула её и вдруг подумала, что, возможно, именно так пахнет свобода для неё. Чужой футболкой. Яичницей. И шрамами, по которым она ещё не успела провести пальцами.

***

      Сидни стояла перед старым, исцарапанным зеркалом в тесной ванной и смотрела на себя. Растрёпанные волосы, покрасневшие глаза, бледная кожа — она выглядела так, будто не спала неделю. И в то же время, впервые за долгие годы, в её взгляде не было той тупой, выжженной усталости, с которой она каждое утро просыпалась в общежитии.       Она провела пальцами по шее. Лёгкий синяк. Чуть заметный, но если присмотреться — видно. Чёрт. Ей придётся закатывать воротник на работе.       Вода из крана текла ржавая, с противным запахом металла. Сидни умылась, пригладила волосы и поняла, что больше ничего сделать не может. Расчёски у неё не было. Заколки тоже. Всё, что у неё есть — пальто на вешалке в прихожей, пустой кошелёк и память о вчерашней ночи.       Она уже хотела выйти, когда заметила на стиральной машине аккуратно сложенную стопку вещей. Своих вещей. Черная блузка с отлетевшими пуговицами. И брюки. Чистые, выстиранные, слегка влажные.       Она подошла ближе и взяла блузку в руки. Пуговицы были пришиты. Аккуратно, ровными стежками. Не идеально, но крепко — так, как пришивает человек, который привык делать всё своими руками. На локте — маленькая заплатка из чёрной нитки, почти незаметная. Он заметил дыру. И зашил её.       Сидни смотрела на блузку и чувствовала, как внутри неё что-то сжимается. Она не знала, почему этот жест — обычный, бытовой, почти незначительный, задел её сильнее, чем вчерашняя ночь. Он мог просто выбросить их. Мог оставить в грязной куче. Но он постирал их. Пришил пуговицы. Зашил дыру. Сделал так, чтобы она могла уйти в чистом, целом виде.       Её пальцы дрожали, когда она надевала блузку. Ткань пахла мылом и чем-то ещё, едва уловимым. Его запахом. Она застегнула пуговицы, одну за другой, чувствуя, как они плотно сидят в петлях. Следом натянула брюки.       В зеркале она видела, как несуразно сидели брюки в бедрах, слишком мягких и больших, с неаккуратными ямочками. Отец часто проходился колкими фразами на счет ее тела — слишком несуразного, с краснеющими стриями по бокам и на груди. Сидни провела пальцами по воротнику, прикрывая синяк. Собственное отражение опротивело. Глубоко вздохнув, она открыла дверь ванной.       Запах яичницы ударил в нос сразу — горячий, маслянистый, домашний. Так пахло только в детстве, когда мама ещё была жива и готовила завтрак. Когда в жизни ее отца не появился алкоголь. Сидни почувствовала, как внутри что-то сжалось — то ли от голода, то ли от внезапной, острой тоски.       Кухня оказалась крошечной, меньше, чем их кладовка в «Превосходстве». Старая газовая плита с облупившейся эмалью, раковина с треснувшей керамикой, деревянный стол на двоих, покрытый пятнами от чая и ожогами от сигарет. На столе стояли две тарелки с яичницей, поджаренный хлеб и гранёный стакан, в котором плескалась водка — для него.       Том стоял у плиты спиной к ней, помешивая что-то в маленькой кастрюльке. Рукава его рубашки были закатаны, открывая вид на татуированные предплечья.       — Я добавил перец, — сказал он, не оборачиваясь. — Если не любишь, могу сделать новую.       — Нет, нормально, — Её голос прозвучал хрипло, будто она не разговаривала несколько дней. — Спасибо.       — Садись.       Она села. Деревянный стул скрипнул под ней, шаткий, одна ножка короче других — пришлось немного наклониться, чтобы не упасть. Том поставил перед ней кружку с чёрным кофе. Пар поднимался, и Сидни зачем-то задержала над ним ладони, согревая озябшие пальцы.       — Ты не спрашиваешь, где я работаю, — сказал Том, усаживаясь напротив. Он взял стакан, отпил. — Обычно спрашивают.       — А ты не спросил, что я делала в том пабе одна, — парировала она, беря вилку. — Мне кажется, мы договорились.       Он усмехнулся. Тем же хриплым лающим смехом, который она слышала вчера у мотоцикла. Но сейчас, при свете, он звучал иначе. Ближе. И от этого по позвоночнику пробежала дрожь.       — Договорились, — согласился он. — Просто мне показалось, что ты из тех, кому нужно знать всё наперёд. Контролировать. Планировать.       — Ты ошибся.       Сидни отрезала кусок яичницы и отправила в рот. Горячо, жирно, пересолено и невероятно вкусно. Она почти застонала от удовольствия, но сдержалась.       — Я вообще ничего не планирую, — добавила она, жуя. — Смысл? Всё равно всё идёт не по плану.       Он внимательно посмотрел на неё. Серые глаза прищуренные, изучающие. Сидни почувствовала себя голой. Не физически, она уже была голой этой ночью, а по-другому. Так, будто он видел её насквозь и читал все её мысли.       — Ты прячешься, — сказал он тихо. Не вопрос. Утверждение.       — От кого?       — От отца. От своего прошлого. От того, что ждёт тебя за дверью. — Он отпил ещё водки и поставил стакан. — Вчера, когда я увидел тебя в пабе, у тебя были глаза загнанного зверя. Я знаю такие глаза. Сам так смотрел лет пятнадцать назад.       Сидни опустила взгляд. Вилка застыла в руке.       — Ты не знаешь моей жизни, — сказала она тихо, почти беззлобно.       — И не хочу знать, птичка. — Он вдруг наклонился вперёд, и его рука легла на стол рядом с её тарелкой — близко, но не касаясь. — Но я вижу, что тебе нужно сбежать. Хотя бы на время. Хотя бы на ночь.       Она подняла глаза. Их взгляды встретились.       — И ты предлагаешь себя в качестве побега? — В её голосе невольно проскользнула горькая усмешка. — Каждую ночь?       — А ты против?       Она молчала. Её сердце стучало где-то в горле. Всё внутри кричало, что это безумие. Что он старше, опаснее, с явным прошлым в Азкабане. Но где-то глубоко разрасталось странное, горячее чувство. Свобода.       — Я не знаю, как тебя зовут, — сказала она наконец.       — Знаешь, — он прищурился. — Для тебя – Том.       — А если я хочу знать больше?       — Если захочешь – спросишь. — Он откинулся на спинку стула, снова беря стакан. — Но не сегодня.       Сидни кивнула. Она поняла. Сегодня — только завтрак. Только этот стол. И странный, теплый и одновременно опасный человек напротив. Завтра будет завтра.       Она съела ещё кусок яичницы и запила горячим кофе. Он смотрел, как она ест не сводя глаз. Не откровенно, не похотливо, а как-то… задумчиво. Словно она была не просто девушкой, которую он подобрал в пабе, а чем-то большим. Или чем-то, что могло стать большим.       — Спасибо, — сказала она, когда тарелка опустела.       — За яичницу?       — За всё. — Она помедлила. — И за блузку. Ты пришил пуговицы.       Он усмехнулся. Впервые за всё утро в его улыбке не было насмешки. Только тихая, усталая теплота.       — Ты и так достаточно сломана, птичка. Пусть хотя бы пуговицы будут целы.       Она почувствовала, как к горлу подступил ком. Не от жалости. От того, что он сказал это так просто. Без пафоса. Без ожидания благодарности. Он просто сделал это. Потому что мог.       — Приходи сегодня вечером, — сказал он. — Если сможешь.       — А если я не смогу?       — Тогда я буду ждать завтра.       Она встала. Надела пальто, запахнулась, застегнула пуговицы у самого горла, пряча следы на шее. У двери обернулась.       — Том. Как найти тебя, если я захочу?       — Ты уже знаешь, где я живу.       — А если я не запомнила дорогу?       Он подошёл ближе. Остановился в шаге. Протянул руку — и кончиками пальцев коснулся её подбородка, приподнимая лицо так, чтобы она смотрела на него.       — Ты запомнила, — сказал он тихо. — Я видел твой взгляд вчера. Ты запоминаешь всё. Это твоё проклятие и твоё оружие, птичка.       Он поцеловал её в лоб. Сухо, почти по-отечески. Но в этом жесте было что-то такое, от чего Сидни захотелось разрыдаться.       Она вышла на лестничную клетку, прикрыла дверь и прислонилась спиной к холодной стене. Сердце колотилось. Она знала, что сейчас выйдет на улицу, снова увидит плакаты с лицом Тёмного Лорда, снова пойдёт в Министерство, снова встретит отца.       Но она знала и другое.       Она вернётся. Сегодня. Завтра. Каждый раз, когда сможет.       Она провела пальцами по воротнику блузки — там, где были пришиты новые пуговицы. Ткань была тёплой от её тела. И она знала, что запах мыла и его рук останется с ней на весь день.       Она улыбнулась. Впервые за долгие месяцы. По-настоящему.       И пошла вниз по лестнице, в серый холодный Лондон, чувствуя, как браслет с руной Algiz нагревается на её запястье.