Святые грешники

      Карета проезжает по рытвинам, оставленным дилижансами, повозками и даже машинами, которые всё ещё нечасто увидишь в этих краях, несмотря на набиравшую обороты механизацию и потоковое производство автомобилей. Кажется, эти полудикие земли ещё не готовы мириться с прогрессом.       Экипаж приближается к городку. Появился он здесь совсем недавно, несколько зим назад, и быстро разросся. Этому поселению прочат серьёзное будущее: он должен стать центром торговых путей – именно здесь планируют сделать развилку железных дорог, соединяющих Массачусетс и Род‑Айленд. За этот контракт многие промышленники и железнодорожники пролили немало крови… Победа досталась одному нефтяному магнату, ещё до начала строительства набившему себе немало шишек на этой затее.       Чтобы реализовать эти планы – примкнуть дорогу ко множеству городов, через которые идёт торговля, и превратить её фактически в сердце нового Шёлкового пути, – за несколько зим Ад на Колёсах из нескольких рабочих палаток и пары деревянных срубов преобразился в приличный молодой городок почти на тысячу душ.       Много людей нашли здесь своё пристанище – даже слишком много, городок уже переполнен. Есть маленький приезжий театр в тентах, и даже диафильмы туда привезли – мы втроём уже несколько раз видели их плёнки. Поодаль, на пологом холме, стоит небольшая церковь рядом со свежим кладбищем. Люди приезжают сюда, остаются, селятся, живут… умирают. Естественный ход вещей, как бы мы к нему ни относились.       Есть салун – место, в котором собираются люди самого разного пошиба, и где осталось немало денег из семейного бюджета О’Нилов. Есть гостиница, где я ночевал в тот недобрый час, когда моей малышке снились кошмары. Даже шерифня есть – заправляет ею, как говорят, очень справедливый мужик. Лично я с ним не знаком, но, глядя на то, как за два года его правления Ад на Колёсах превратился во вполне приличный город, и как местные забулдыги больше не тревожат лишний раз честных граждан, могу сказать, что со своей работой он явно справляется.       Там, в отдалении – мясной дворик. К счастью, мы заехали с другого конца улицы и избавлены от амбре мясных фрагментов, целый день лежащих на жаре на радость мухам.       Мой экипаж (как звучит!), несмотря на откровенное бездорожье, всего лишь легонько покачивался, словно лодка в спокойных водах. Да, совсем не похоже на зубодробительную поездку за досками для курятника… Кто знает, кто знает. Может, пройдёт немного времени – и у нас с Джейн появится не менее удобный транспорт?       На главной улице нет жилых домов: только лавочники живут наверху своих лавок. Мне не очень нравится город – дома стоят слишком близко друг к другу, улица запружена лошадьми, повозками и людьми.       Кучер, замедлив ход, склонился к маленькому окошку, которое я прежде не заметил. Зачем оно тут – подглядывать, что ли?       – Где остановить, мистер Киран? – спросил извозчик.       – Да вот у салуна, пожалуйста, – ответил я.       Лошади остановились, поравнявшись с броской вывеской «Слепая ночь», и я выбрался из экипажа. Ух, как он сияет на фоне… вот этого всего.       Очнувшись от раздумий, я обратился к вознице:       – А сколько господин судья сказал вам подождать? Я… сколько у меня есть времени?       Извозчик, глянув на солнце, ответил:       – Мистер Киран, времени у вас столько, сколько нужно, не переживайте. Если вдруг задержитесь, я буду в отеле. А карету сможете найти около той коновязи, – он указал рукой в сторону большого стойбища, где продают и подковывают лошадей, и даже могут подремонтировать повозки. – Но если вы собираетесь остаться здесь больше, чем на сутки, то наутро точно найдёте меня в отеле. В общем, место встречи – либо экипаж, либо отель, – он спохватился. – Ах, ну и ещё я могу есть где‑то в одной из этих забегаловок. В любом случае, я буду поглядывать на карету – вам не придётся долго меня ждать.       – Спасибо, – сказал я.       Извозчик направился к коновязи, оставив меня у салуна. И этот не представился… да что ж такое‑то. Я побрёл прочь. Давно меня здесь не было – появилось немало новых строений, и далеко не все из дерева: есть кирпичные, а напротив шерифни красуется новомодная конструкция из металлических реек и бетона. Неподалёку от недособранного каркаса лежат большие буквы – Б А Н К, а кто‑то рядом выбивает надпись на латунной табличке.       Вокруг будущего банка, оплетённого строительными лесами, царит деловая суета: много рабочих, кто‑то несёт доски на плече, кто‑то разгружает повозку с блоками, стянутыми канатами. В отдалении виден маленький кран с лебёдкой. Стройка – прибыльное дело, и строить я умею. Может быть, им нужны лишние руки? Там, где банк, там деньги. У меня разбегаются мысли. Могу ли я остаться здесь, наняться, как обещал Джейн? Или после встречи с судьёй это стало неактуально, и не стоит мне ввязываться в стройку? Чёрт…       Громогласный окрик, гневное ржание – смятённый своими мыслями, я остановился прямо посреди дороги, и мужчина, правящий повозкой, едва успел разминуться со мной. Я ловко отскочил, но, увязнув в грязи, поскользнулся и весьма болезненно приземлился задницей на ступени какой‑то лавки. Да это же бакалея, куда меня и отправила Джейн! Как удачно.       Когда‑нибудь это место вполне может стать большим городом, если продолжит так развиваться, – главное, чтобы оно не поглотило близлежащие ранчо. Но если всё пойдёт так, как идёт, это уже не будет моей проблемой…       Привалившись к лестничным перилам, я возвращаюсь мыслями к сегодняшней беседе. Не встреть я судью, это был бы мой шанс: большая стройка, банк, серьёзные ребята, явно знающие своё дело… В своих плотницких навыках я действительно уверен и не сомневаюсь, что мог бы здесь пригодиться. Я бы тут пришёлся ко двору. Но после того, что рассказала Джейн, я не хочу оставлять моих девочек надолго. И судья сказал, что мне нужно оставаться на ранчо… Как сделать правильный выбор? Как понять, какой выбор – правильный?       А что, если судья потребует от меня какой‑то дичи? Чего‑то… даже не представляю, что ему может понадобиться. А если он просто меня кинет? С другой стороны, чего бы он ни захотел, это уже с лихвой оплачено кольцом… Ладно.       Этот банк явно не выглядит так, будто мастера закончат завтра – в любом случае, если с моим таинственным меценатом ничего не выгорит, я успею присоединиться к стройке. К тому же уйма незнакомых лиц в городе оставляет мало сомнений: все они вряд ли приехали наслаждаться сомнительной роскошью двух местных магазинов и салуна. Похоже, это новые обитатели Ада на Колёсах, которым тоже нужно где‑то жить. Стройки здесь будет достаточно.       А вот и список покупок. Ох, кофе… Цены на него в последние годы кусаются. Ладно, чего я только не сделаю для моей красавицы. Хорошо, что Майкла здесь нет – иначе он опять развёл бы меня на деньги… А так я смогу со спокойной совестью спустить их все на продукты, иначе Джейн потом заклюёт. А после этого можно будет и делами заняться…       Дверной колокольчик отсекает гул разношёрстной публики; внутри лавки – прохлада и порядок. Место за большим кассовым аппаратом пустует, а приоткрытая дверь в углу, ведущая на лестницу второго этажа, явно подсказывает, куда делся владелец. Город растёт вверх – это сильно экономит площадь земли. Возможно, когда‑нибудь люди будут думать только о том, как достроить свои здания до неба.       Я уже читал в газете, что первые небоскрёбы задали новое направление градостроительства: теперь каждый крупный город считает себя обязанным отстроить хотя бы пару этих неестественных сооружений. Пока только цены на подобные проекты вносят коррективы в эти уравнения, но не сомневаюсь, что однажды «жемчужина Манхэттена» станет новым стандартом застройки, и большинство будет жить в вертикальных муравейниках из бетона и стали.       На прилавках и полках разложен немалый ассортимент: жевательный табак, шоколад, сигареты разных марок, консервы; немного свежего мяса, что на фоне предложений мясного дворика выглядит довольно убого. Целая полка выделена под оружейное масло, шомпола и прочие инструменты для ухода за оружием. Появилась даже небольшая вешалка с готовой одеждой – несколько рубашек, какая‑то верхняя одежда, немного штанов. Вот куда нужно отправить Майкла, чтобы он перестал таращиться на мои новые джинсы.       Со второго этажа с ящиком в руках спустился мужчина в кепке с козырьком и очках.       – О! Здравствуйте, сэр! – он отставил коробку к изножью лестницы и вошёл за кассу. – Чем могу быть полезен?       – Добрый день! – сказал я. – Хочу кое‑что набрать и оставить у вас на пару часов. Это возможно?       – Конечно, сэр. Что угодно?       Я достал список ещё раз:       – Так, мне бушель муки, столько же сахара, масло для жарки, масло оружейное… три банки кофе и фунт шоколада.       – Шоколад сейчас хороший, из самой Мексики! – одобрительно заметил лавочник.       – Отлично. А карандашей у вас не найдётся?       – Карандашей, карандашей… – бубня себе под нос, он полез в пристенок за занавеской, откуда выглядывали какие‑то коробки и палки. – Карандаши, карандаши… Детского отдела у нас пока ещё нет… да и взрослого тоже…       – Или, может, игрушка какая‑нибудь? Для дочки, – с надеждой предложил я.       – Игрушка для дочки… Так, подождите, сэр, давайте сначала разберёмся с карандашами.       Он достал небольшую деревянную коробочку и протянул мне. Внутри оказалось шесть длинных, довольно толстых карандашей с маслянисто поблёскивающими грифелями. Цвета были приятные, насыщенные – Мишель должны понравиться.       – Да, наверное, это последнее, что осталось, – сказал лавочник. – Цветными карандашами сейчас мало кто пользуется, да и детям развлечения, знаете, не все стараются найти… Хотя мы пытаемся развиваться в этом направлении, как видите. Не знаю, здешний вы или нет, но как будто раньше вас не видел. Не похожи на местного.       – Да, я работаю на ранчо неподалёку, – ответил я.       – Оно и видно, что вы тут редкий гость. Люди снуют туда‑сюда, прибавляются новые – всех не упомнишь, но ваше лицо мне совсем незнакомо. Нечасто вы навещаете Ад на Колёсах, верно? Мне из окна хорошо видно, кто в город приезжает… Красивая у вас повозка, сэр. Ваша?       – О, нет, нет. Просто дали покататься. Не подумайте, я не украл!       – Ну что вы, сэр! И в мыслях не было, – улыбнулся лавочник. – Вы выглядите как приличный джентльмен. Просто такие кареты редко к нам заезжают, вот и отметил сразу. Очень уж приметная она.       – Да, это точно. Так а что по цене? – я кивнул на карандаши.       Он взял у меня коробочку и перевернул. Ценник безжалостно сообщал: 2,50, и мы оба поморщились.       – Знаете, конечно, всему своё время… – сказал лавочник. – Товар, который не портится, рано или поздно кто‑нибудь да купит.       – Конечно, сэр, – отозвался я с сожалением. – Само собой, товар купят, хотя и недёшево…       С другой стороны, как дочку не порадовать? Понимаю, что ей этих карандашей надолго не хватит. Но знаете, если у вас есть дети, вы понимаете, что для ребёнка ничего не жалко. В конце концов, можно ли измерить счастье деньгами?       Перед глазами всплыло лицо судьи – строгая, печальная красота, и я невольно вздохнул. «Деньги всегда ответ для таких людей, вместо того чтобы дать любовь – единственное, что имеет цену…»       Лавочник, очевидно, неверно истолковал мой вздох: в его глазах мелькнуло что‑то вроде жалости. Сорвав ценник, он положил коробочку на прилавок.       – Для вас, сэр, сегодня всего доллар.       – Спасибо вам огромное! – смутившись, сказал я.       – Бог знает, сколько они ещё пролежат, а хорошего покупателя грех обидеть, – ответил он.       – Ох, сэр, я вам очень благодарен! Может быть, я могу чем‑то помочь? Приколотить что‑то? – предложил я.       Лавочник оценивающе взглянул на меня, задержав взгляд на моих руках – явно руках рабочего человека.       – А чем вы зарабатываете на жизнь, позвольте спросить?       – Лошадей у МакМиллана объезжаю, – ответил я.       – А, жадный МакМиллан! – хмыкнул он. – Да, приезжают от вас иногда люди, тоже в основном за кофе и шоколадом, ну и виски, конечно, закупают…       – Да, у нас там не очень много развлечений, сэр, – признал я.       – А вы в город, я погляжу, не ходок? Вроде и неподалёку обитаете, а я вас как будто не видел… Что же, а что нынче люди МакМиллана умеют?       – Да всего понемногу, – сказал я. – Крышу починить, стол сколотить, с животными помочь… Что вам нужно, сэр?       – Ручной труд, значит?       – Он самый. Ещё могу на охоту сходить, на рыбалку.       – У меня есть подмастерье, мой сын, – сказал лавочник. – В принципе, многие моменты он сам закрывает, пока я пропадаю в лавке. Но слушайте… – он глянул на мой нож, висевший на поясе. – Вы сказали, что охотник?       – Медведя вряд ли принесу, но насчёт остального можем договориться, – спокойно ответил я.       – У меня неплохие отношения с мясником, – задумчиво произнёс он, – но, скажем так, было бы неплохо, если бы в моей лавке было мясо посвежее, чем у него, понимаете? Особенно сегодня. Очень уж много людей, которые жаждут приложить руку к моим товарам – в хорошем смысле, конечно же. А я чувствую, что следующей поставки свежатинки не дождусь, а то, что есть, быстро исчезнет с полок. А когда тебе нечего продавать, не на чем и заработать. Может быть, вы могли бы принести мне из леса жирную индюшку, или уток, или даже гуся?       Я пожал плечами:       – Без проблем, сэр. Если у вас найдётся шнур, не слишком толстый канат, да хоть моток крепкого джута в долг – наловлю вам, сколько скажете.       – Да мне много не надо, в такую жару всё попортится быстро, – ответил он. – Тут внизу, на берегу озера, много кто кормится – сходите туда. Не беспокойтесь, все дикие, никаких домашних. Вы меня сильно выручите, мистер…       – О’Нил. Киран О’Нил, – представился я.       – Очень приятно! Фрэнк, – сказал он и протянул руку, которую я пожал.       – Жаль, что я не знал, что всё так обернётся, – добавил я. – Пришёл бы с винтовкой, может, и оленины бы вам принёс.       – О, нет, с большой тушей мне делать нечего, разделкой я не занимаюсь – это вон лучше к мяснику на углу, – отмахнулся Фрэнк. – Мне бы побольше маленьких тушек: от индеек до перепелок, всё сгодится, мелочь всегда раскупается быстро. А вы какими судьбами, за продуктами?       – Да, за продуктами, по делам… – сказал я. – Сейчас вот смотрю: банк, что ли, строят?       – Да‑да, вот несколько недель назад начали – и смотрите, уже сколько отгрохали! Денег сюда вкладывают, просто караул. Да ещё и железная дорога… Скоро здесь будет совсем шумно. Поговаривают даже об открытии настоящего театра!       – Да ладно? – удивился я.       – Да! Не местечковые представления с пьяными фокусниками и не три диафильма по кругу – настоящие спектакли, целые представления, как в больших городах!       – Хотелось бы это увидеть, – признал я.       – Да, города растут сейчас с такой скоростью, что мы, простые люди, не успеваем следить за этим, – сказал Фрэнк.       – Но чем больше работы, тем больше достаток, не так ли?       – Абсолютно верно! Здесь я с вами полностью согласен, – кивнул он. – Что ж, Киран, если вы мне окажете эту услугу – не думаю, что это займёт у вас много времени, – всё, что вы взяли, вам обойдётся словно одна упаковка карандашей.       – Ох, сэр, огромное вам спасибо! Мне нужно, может быть, пару часов, – сказал я.       – Да, отлично, вряд ли человеку с вашими навыками понадобится больше, – ответил он. – Принесите мне буквально… если в весовом эквиваленте, то фунтов двадцать мяса, не больше. Ни к чему перетруждаться.       – Если у вас найдётся верёвка… я верну, – напомнил я.       – Ах да, конечно, – он вытащил из‑под прилавка моток и протянул мне. – Пожалуйста.       – Ну тогда ждите с добычей и хорошей торговлей! – сказал я.       – Стойте, Киран. Это всё? Может, ещё что‑нибудь возьмёте? – он указал на горку моих покупок.       – Не хочу злоупотреблять вашей добротой, Фрэнк. Может, разве что пару пачек сигарет, – ответил я.       Фрэнк хитро улыбнулся, достал три пачки, две сложил к остальным покупкам, третью протянул мне:       – Держите, Киран. Аванс за вашу работу.       – С вами приятно иметь дело, Фрэнк, – сказал я. – Что ж, не буду задерживаться – вдруг кто‑то всех гусей переловит?

***

      Значит, охота на птиц… что ж, задачу легче и придумать было нельзя. Тем более что верёвка есть верёвка – пусть ей далеко до моего пенькового лассо, да и силки из неё не сплести, но при известной ловкости гуся можно и руками поймать. Ловля птиц – первое, чему научил меня отец, и, думаю, в следующем году уже пора будет обучать этому Мишель. Да, наконец она будет приносить нам дичь, а не исполнять её…       С той стороны, откуда мы приехали, показался всадник на взмыленной лошади, отягощённой поперёк крупа связанным человеком. Даже отсюда видно, как пленник суетится, пытаясь освободиться, но его похититель пресекает все попытки ударом по лицу. Промчавшись по улочке, наездник спрыгнул в грязь у шерифни и, взгромоздив обмякшего пленника на плечо, направился по ступенькам вверх.       Дверь шерифни открыл мужчина в возрасте; усы‑подкова сурово встопорщились на его обветренном лице, когда он произнёс: «Заноси его». Его въедливый взгляд на секунду пересекается с моим – он щурится, но ничего не говорит и отворачивается. Отчасти работа шерифа именно в том, чтобы знать всех своих горожан и заезжих чужаков в лицо. Кто знает, от кого в следующий раз можно будет ждать пьяный дебош или кражу?       Опершись на парапет бакалейной лавки, я благодушно смотрел, как норовистая чёрная лошадь охотника за головами, тяжело раздувая бока, пьёт воду из большой бочки. В моей руке дымилась свежая сигарета, и настроение неудержимо стремилось вверх. Пройдёт не так много времени – и нас здесь не будет…       Вокруг течёт жизнь. Люди, набившиеся так тесно, изрывают и уродуют всё вокруг, словно бесчисленные муравьи, взрыхляющие ровную лесную почву. Здесь всё меньше места для природы, одна только грязь – не спасают даже горшки с цветами, перекинутые через балкончики вторых этажей. Деревья растут поодаль, как и хоть сколько‑нибудь приличная трава. Почему в городе всегда грязно и топко, даже если вокруг него лужи давно просохли? Мне не нравится здесь. Возможно, развитие инфраструктуры имеет какие‑то преимущества, возможно, другие города устроены иначе – но я никогда там не был, и для меня все они одинаково безлики и отталкивающи.       Мне не нравится, что город растёт вверх, облепляя всё вокруг грязью и шумом. К здешним людям у меня нет претензий, но их пугающе много; и то, в каких скотских условиях они живут… Да свиньи у нас на ранчо и то имеют лучшие условия, выглядят благополучнее и привольнее. И тут я подумал о Вилли в его отвратительном гнилом сарае. М‑да, вот чья жизнь точно не дотягивает до благополучия… Может, ему коновала какого‑нибудь найти? Или священника…       Вдалеке над лесом к небу вознеслось целое облако чёрного дыма, и протяжный гудок возвестил о прибытии поезда. Он неспешно выехал из‑за деревьев, блестя стальным угловатым щитком на морде. Не так давно я узнал, что это называется скотосброс, и с тех пор не могу взглянуть на него без дрожи отвращения. Да уж, на ранчо у нас точно такой же дикий поезд в сарае, только не воняет гарью…       Состав остановился, площадь перед ним тут же запрудили люди. Гомон стал оглушающим: пассажиры прибывшие и отбывающие, носильщики, растаскивающие содержимое грузовых вагонов… С одной стороны, я прекрасно понимаю, что это чудо техники, которое ускорит междугороднее сообщение в десятки раз: в дилижансе или верхом такое расстояние никогда не преодолеешь так быстро. С другой… насколько же это всё ненастоящее. Насколько же оно… не горе от ума, нет, ни в коем случае – в прогрессе не может быть ничего плохого. Плохое может быть только в его реализации: в том, как искажается природа, как она прогибается, пытаясь уложиться в новые, чуждые рамки, выстроенные жадностью и недальновидностью. Надеюсь, в прибрежном городке судьи нет железной дороги. Надеюсь, там вообще мало что есть.       Ещё одно строящееся здание подозрительно походит на оружейный магазин – именно этого не хватало Аду на Колёсах. Уже совсем скоро из салуна будут доноситься не только крики в поножовщине, но и фразы: «Не уходи никуда, я сейчас куплю оружие и поговорю с тобой по‑другому». Благословенная Америка… Идиотов слишком много, чтобы давать им оружие в руки.       Что ж, если этот поезд не распугал всех птиц, у меня есть шанс вернуться домой до заката. Прицепив верёвку на пояс и отбросив окурок, я направился к реке. Путь проходил мимо конюшен, где я наконец смог рассмотреть в полный рост своего извозчика: мужчина средних лет в сюртуке, чьи фалды спускаются ниже бёдер. Прямая осанка, котелок с округлыми полями – «чужак» написано на каждом элементе его облика.       Самого извозчика, кажется, совершенно не смущало, насколько он не вписывается в местный колорит. Он деловито обсуждал что‑то с парнем в рабочем комбинезоне, указывая на карету. Довольно странно осознавать, что этот щегольски одетый человек на самом деле такой же наёмный работник. Интересно, насколько дико смотрелся бы здесь сам судья? И куда он вообще пошёл – посреди леса, под палящим солнцем…       За конюшнями, в огромном вольере, резвились лошади – крепкие, ещё не подбитые, безо всяких стремян и седел. Почти свободны… но только почти. В один прекрасный день ничто не помешает им перемахнуть эту ограду и отправиться в прерии, вернуться к жизни, которую они, возможно, никогда не знали… если, конечно, не предпочтут привычное зло страшной неизведанности.       Чем дальше от города, тем приятнее пейзаж и спокойнее на душе. Стоит обернуться – и взор угнетает чёрное облако смога, лежащее на городе, как дьявольская дымка.       Замусоренность, миазмы паровозов, поднятая пыль бесконечным мельтешением людей… Пройдёт совсем немного времени, и даже электричество доберётся досюда, не удержавшись в пределах крупных городов. Что ж, судя по трудам господина Теслы, оно хотя бы не воняет… Это не тот прогресс, который я представляю. На ранчо у нас довольно много людей, но нет этой грязи, нет самого ощущения… прилипающего к коже воздуха. Грязь можно найти в хлевах животных, да после победы над деревянным стражем немного выплеснется вода – и всё. А здесь… после посещения этого места хочется помыться. Господи, неужели я старею? Начинаю брюзжать, как мой отец. Ох, бедняга Мишель… ей придётся это терпеть, а ведь ей всего четыре года, она и не видела папку молодым.       Но вот если задуматься… У богатых людей есть возможность жить подальше от городов. Судья не выглядит как тот, кто живёт в подобном муравейнике. Слишком плавно двигается, слишком вдумчиво и медленно говорит – как человек, у которого достаточно времени и простора вокруг, чтобы не забивать разум пустым шумом роящихся вокруг людей. Скорее всего, у него тоже есть ранчо или… что там на побережье строят, виллы? Или нет, это в Европе…       Я вдруг ощутил неуместное веселье – словно воспоминание о пережитом удовольствии: как приходилось подбирать слова, скользя по кромке чужого разума, исследуя чужое сознание… и ощущать, как тебя исследуют в ответ. Я никогда не чувствовал, как исследуют меня, как кто‑то анализирует фрагменты моего мира, словно осторожными пальцами ощупывая грани в темноте. Так вот каково это…       Это и радость, и волнение, и страх обманутых ожиданий – словно раскрывать очень редкую книгу, предвкушая, что окажется у неё внутри. Возможно, его слова о возможной дружбе и в самом деле были предложением сблизиться, а не просто данью этикету. Если это так, я был бы счастлив общаться с подобным человеком – я даже представить не могу, как много он знает, как глубоко может рассуждать… Этот уровень столь недостижим для меня, что даже зависти не вызывает, только благоговейное восхищение. Имея все привилегии и возможности мира, чтобы познавать и развиваться, он именно так ими и воспользовался… восхитительно. Вряд ли ему намного больше двадцати, но я чувствую себя подростком в беседе с ним – туповатым, но старательным.       Если хотя бы с какой‑то периодичностью мы станем общаться, как же много я смогу узнать, господи! Как минимум, столь образованный и интеллигентный человек наверняка поймёт мой голод и сможет посоветовать (или даже одолжить?) книги, которые действительно стоят внимания.       За этими размышлениями я отошёл уже довольно далеко от города. Солнышко припекало, пытаясь прожечь шляпу, но против воловьей кожи у него нет ни единого шанса. Спасаясь от жары, я расстегнул жилетку и снова подумал о судье – о мгновенных солнечных ожогах на его нездорово белой, как хрусткий первый лёд, коже. А наощупь он тоже холодный? Вроде нет… руки, сжимавшие мою, были вполне тёплыми.       Если подумать, он не очень‑то похож на жителя солнечного побережья. Кажется, солнце вообще не знает о его существовании – будь он девицей, стал бы иллюстрацией к понятию «лунный загар». Устье Маннескет… география у меня не идеальная, но это самый восток нашего штата – не может же быть так, чтобы там солнце не светило? Если в его регионе все жители в таком состоянии, нужно ли нам туда ехать… Я представил Джейн и Мишель – таких же лилейно‑бледных, измождённых, и поморщился. Ну уж нет, мои принцессы не должны выглядеть как вампиры, слишком уж это неестественно… Может, он просто болен?       Сняв шейный платок, я сунул его в карман и тут же наткнулся на что‑то лишнее. Ух, точно… Я извлёк на свет божий крупный кусок необработанного золота. Солнечные лучи охотно вспыхнули на нём – я не знаток золота (не уверен, что вообще видел его, кроме как в главном доме и у того заезжего ювелира), но какое‑то оно… ну да, блестящее. Большое. Но и странное: форму даже не назовёшь – разве что изогнутая объёмная трапеция с выпуклыми гранями. Неужели именно такие кольца носят в высшем обществе? Больше – не всегда лучше…       Неужели он носил это? Да, размер маленький, мне дай бог на мизинец, но какое же оно тяжёлое и несуразное. Я попытался представить по‑девичьи тонкие пальцы судьи, отягощённые этим кастетом… ну не знаю, сомнительно. Эта угловатая грубая штука больше подошла бы моим рукам. На нём бы она смотрелась как кандалы – даром, что для пальца.       Поддавшись какому‑то порыву, я воровато огляделся и попытался натянуть кольцо на палец. Холодное, очень гладкое внутри, оно неожиданно легко соскользнуло до основания мизинца. С удивлением я обнаружил, что оно слишком велико для него, и предпринял ещё одну попытку – на этот раз надел на безымянный, рядом с моим обручальным кольцом.       Я вздохнул, рассматривая их по соседству. Наши с Джейн кольца не из золота – это просто тоненький латунный ободок, который благодаря уходу и аккуратности выглядит вполне прилично. С другой стороны, вспомнился его упаднический максимализм, когда мы заговорили о браке. Не сомневаюсь, что его собственное обручальное кольцо было роскошным… и что, помогло ли это сохранить отношения? Вряд ли любовь и преданность можно купить, но их можно построить вместе, используя доверие и честность, тут же отозвался в ушах его проникновенный голос. Бедный, бедный парень. Очевидно, ему самому доверие и честность в самом главном союзе не помогли ничего построить – и теперь, обжегшись в столь юном возрасте, он так настойчиво дует на воду.       Мне трудно даже представить, как такое возможно – чтобы твоя избранница, свет твоей жизни, просто… что? Изменила? Разлюбила? И не через десятилетия брака, а так быстро… Я сочувственно погладил оба кольца, и моё отозвалось естественным живым теплом против холодной тяжести золота.       Тяжести… где‑то на подкорке всплыло, что кольца могут передавать тяжесть грехов человека, тяжесть его характера – или горя. Определённо, моё кольцо намного легче, практически невесомое по сравнению с этим, и я давно перестал его чувствовать. Вряд ли за свою недолгую жизнь маленький судья успел накопить столько грехов, да и невыносимым мудаком он не выглядит. А вот горе… кто знает, какой была его жизнь; каково вообще расти там, где есть абсолютно всё, кроме любви. Разве тогда богатство и возможности не превращаются в постылую золотую клетку? Нелюбимый отцом, преданный женой, скованный судейским долгом… поневоле усомнишься, решает ли богатство проблемы или создаёт новые взамен.       Кольцо слегка болталось, умудряясь при этом сдавливать палец, и это сильно раздражало. Может, если надеть его до конца, оно будет более терпимым?       Я попытался продеть его дальше, насадить до сустава, и золотой булыжник застрял поверх моего кольца, сжимая его. Да господи… это было не лучшее моё решение. Иногда мне кажется, что пока Джейн не смотрит, разумность покидает мои идеи. Возможно, стоило снять обручальное перед этим, а, мистер О’Нил?       Неприятное ощущение. Не моё кольцо; подходящее по размеру, да, но не по чувствам – может быть, из‑за тяжести. Хотя даже визуально я не могу сказать, что оно красивое. Гравировка, какие‑то толстые линии переплетаются друг с другом – никакое оно не «природное», сейчас я отчётливо вижу сложность его внутреннего узора, словно клубок грубой золотой пряжи, скомканный и сплющенный в неправильную форму. Уже около четырёх пополудни, пик жары скоро пойдёт на спад, однако я чувствую себя так, словно перегрелся – то самое состояние, когда на жаре долго не пил, и от этого горизонт начинает слегка подрагивать. Кажется, что золото вибрирует, толстые струпья его нитей еле заметно сдвигаются, лениво переплетаются, как разморенные зноем змеи.       А может быть, я просто перенервничал из‑за череды необъяснимых и тревожных событий? Очевидно, мне просто нужно умыться, выпить воды и посидеть в тени – голову явно напекло. Нравится оно мне или нет? Смешанные чувства. По размеру подходит, довольно красивое, если присмотреться – красивое и уродливое одновременно. Но эта тяжесть, это давление, когда оно сжимается поверх моего кольца… всё противоречиво. Нужно время, чтобы понять моё отношение к нему.       Что это? Разменная монета, которую я волен превратить в доллары? Интересно, как отреагирует на это судья. Зачем он мне его дал? Чтобы я продал и заработал денег – или как знак внимания и приязни? Чтобы проверить, не пренебрегу ли я его авансами? Он ничего не сказал. Означает ли это, что судьба кольца теперь полностью на моей ответственности? Какая изящная, очень книжная манипуляция: сказать о колоссальной ценности, назвать подарком отца – и вручить незнакомцу, чтобы проверить, хватит ли у него совести продать его; проверить, что увидит человек в этом подарке – наживу или залог дружбы.       Он велел показать его МакМиллану как какой‑то пропуск – к чему? К тайнам? По затылку пробежала волна мурашек, покалывая и щекоча то место, где базируется голод. О‑о‑о, сейчас я точно его не испытываю – я возбуждён и взволнован, как гончая на охоте, и тем острее предвкушение того, что я и представить не могу, что скрывается за этой интригой и полунамёками, коими судья так щедро рассыпался. Это звучит как детектив с элементами мистики, как начало романа мистера По.       Если бы он хотел дать мне денег, он бы дал денег. А это больше похоже на жест симпатии, доверия – знак внимания, это точно. Это выглядит как проявление намерений, как залог: с одной стороны, я могу использовать его по своему усмотрению, но с другой… если я не продам, а оставлю себе, он увидит моё серьёзное отношение к его предложению, которого пока так и не прозвучало.       По большому счёту, я до сих пор не понял, чего он от меня хочет, кроме того, чтобы я оставался на ранчо. Оставался на ранчо – и что? Построил ещё один куриный дворец? Наконец объездил Вилли, чтобы запрячь его в карету, потому что такой тягловой силы ни у кого больше нет? Эффектно, не спорю. Развлекал МакМиллана дружеской беседой и игрой в карты? Это больше похоже на правду в свете того, что судья прямо направил меня к нему. Может, хотя бы старик сможет объяснить, в чём моя задача?       И почему он не назвал своё имя? Я, конечно, могу звать его просто «судья», но это как‑то странно. Может быть, в высшем обществе не принято представляться тем, кто ниже по статусу? Не помню, чтобы я читал о таком. С другой стороны, мы знаем, что старика МакМиллана зовут Джошуа, ну и как минимум знаем, что он МакМиллан. Хотя, честно говоря, старый скряга не выглядит представителем crème de la crème, его контраст с манерами судьи слишком велик, чтобы причислять их к одному обществу.       Да и бог с ним, с именем. Как будто у меня есть какой‑то другой судья, с которым его можно спутать.       В любом случае, продать я его всегда успею. Хотя где, в этой дыре? Ну разве что в салун заложить. Опять‑таки, это явно ценная и памятная вещь. Есть в этом что‑то неправильное: сперва он с такой тоской говорил о своём отце, а потом просто всучил мне его подарок едва ли не силой. Странно, непонятно. Я бы никому не отдал Науз – разве что Джейн, хотя зачем он ей.       Приложив усилие и вспомнив такую‑то мать, я смог наконец разомкнуть кольца, и они перестали перепиливать мой палец. Фух… словно гирю с руки снял, да что ж такое‑то. На моей ладони два кольца, и моё при таком соседстве кажется ещё тоньше – и оттого краше. Палец слегка горит, но кожа не содрана, только покраснела. Ума не приложу, зачем я вообще попытался продеть их друг в друга.       И как оно на меня налезло? Я сначала думал отдать его Джейн – тогда, в карете, мне показалось, что у них один размер; но теперь это явно неактуально. Да и к тому же… не хочу, чтобы она носила кольцо этого человека. К тому же, это ведь подарок...       Я снова надел кольцо судьи, на этот раз первым. В этот раз оно село очень легко, плотно обхватив основание безымянного пальца и дотянувшись навершием до костяшки. Рядом расположилось обручальное, будто поджимая и удерживая этот здоровенный булыжник. Тяжеленный кастет, а не кольцо – врезать таким в пьяной драке, и можно оставить человека без глаза.       Утяжеление словно распространяется по руке вверх, и она начинает неметь. Кончики пальцев покалывает от веса, но эти два обруча не пережимают кровь, так что вряд ли палец посинеет. Возможно, оно довольно красиво; кажется, я начинаю к нему привыкать. Как будто нужно время, чтобы оно стало моим – в конце концов, если он носил это кольцо годами, то оно ещё долго будет «помнить» старого владельца.       Ладно. Разглядывая безделушки, денег не заработаешь.

***

      В самом низу пологого холма, по которому я спустился, начинался чистый плоский берег реки, уходящей через пару километров в скалистые горы. В такие тёплые деньки водоплавающие птицы большую часть времени проводят на мелководье, поедая улиток и побеги камыша. Гуси бродят по гальке, утки, расплывшись под солнышком, как тесто, дремлют, спрятав головы под крыло. Ветер приносит звуки подлеска – шорох чьих‑то шагов, трепет крыльев, потрескивание древесины… В отличие от нашего леса, этот полнится скрытой жизнью. Если зайти глубже, можно встретить кого‑то покрупнее, кабана, например. Но с одним ножом на него идти – сомнительная идея.       Несмотря на то что ещё только начало мая, гуси выглядят довольно упитанными. Тяжёлые на подъём, они вальяжно расхаживают по берегу, переговариваясь резкими окриками. Вряд ли они дадут серьёзный отпор, хотя щипаются гуси дай бог… Да и характер у них – как метла в каше. Честное слово, я люблю животных, но зубы на языке – это уж слишком. Посреди этого птичьего царства вышагивал огромный, больше Мишель, тёмный гусь. Тяжело переступая бордовыми лапами, он громогласно покрякивал на меньших собратьев – ни дать ни взять шериф, обходящий город. Ему бы шляпу, бляху и пистолет – и не отличить от того мужика из шерифни.       Хотя нет… нет, он не шериф. Он здесь главный, что‑то вроде мэра или рабовладельца: по ощущениям, его правление держится на страхе, уж больно быстро гусыни и гусята убираются с дороги. Этот жирный тиран отчасти напоминает МакМиллана, который выходил из дома (когда он ещё это делал) только для того, чтобы волком глянуть на рабочих или отчитать кого‑нибудь за лишний цент.       Пусть уважение, построенное на страхе, имеет место быть, особенно в дикой природе, я презираю подобные концепции. Я никогда не желал МакМиллану смерти, он вполне терпим, если с ним не встречаться. Но этот его пернатый собрат… неприятный.       Молодая семья сидит неподалёку в камышах: гусак с гусыней, изогнув шеи, словно лебеди, старательно подъедают что‑то из воды. Вокруг них крутится ещё желтоватый птенец, смешно попискивая и пробуя лапкой воду.       Ну нет… рядом с пернатым МакМилланом и утки, и эта ячейка гусиного общества выглядят унылой закуской. Зачем тратить время и обрывать много разных жизней, если одного этого увальня хватит на толпу? Гибель одного – благодать для множества, но ни в коем случае не наоборот.       Размотав верёвку, я привычным жестом собрал узел‑хонду. Джут очень тонкий, годится ловить только мелкую дичь – на лошадь или тем более на Вилли нужна верёвка куда серьёзнее (хах, какая веревка нужна на Вилли, корабельный канат?). При каждом движении пальцев левую руку немного ломит, слабая ноющая боль протягивается от кольца до плеча. Серьёзно, как он вообще носил это? Пыточное орудие, а не украшение.       Тихо ступая, я спрятался за куст, особо не стараясь: гусь‑МакМиллан не пытается бежать, раздаёт команды своим работникам, бранит их за нерачительно собранные крошки. Иногда понимание природы выходит боком, потому что птичий базар выглядит как настоящее общество: та маленькая семейка в камышах ничем не отличается от нас с Джейн и Мишель; а вон тот серый как будто похож на старого Джека и тоже держится в стороне… А уж этот крикливый толстяк один в один с МакМилланом, разве что Джошуа худой, как щепка. Да, сострадание к животным, их очеловечивание, обычно сильно усложняют охоту; но гусиного МакМиллана мне не жаль.       Бросок с руки никогда не был таким лёгким, как сегодня. Такое чувство, что я сдал какой‑то экзамен, и теперь для исполнения этого действия мне нужно просто захотеть. Как будто после инцидента с Вилли я вышел на новый уровень, прошёл какую‑то сверхтренировку экстерном. Может, количество наконец переросло в качество, и многолетняя практика принесла свои плоды, но ощущения просто фантастические. Все мои навыки, всё моё восприятие обострены и усилены так, что я едва справляюсь с ними.       Верёвка падает на гуся, как возмездие с небес. Желтоватая змея сжимает его в страстном хрустящем объятии, обрывая его последние понукания – друзей, рабочих, семьи… Окружающая его коммуна не бросается прочь, птицы только отшатнулись, чтобы их не задел бьющийся вожак.       Он не может расправить крылья, ярится; явно не был готов к тому, что время его деспотии закончится по воле кого‑то из другого мира, кого‑то, против кого нет ни оружия, ни защиты. Птицы неторопливо расходятся, молодая семья из камышей смотрит на нас, не отрываясь, и мне кажется, что они улыбаются. С каждым безрезультатным рывком вожак словно теряет свою значимость, силу, стать, авторитет… Свита провожает взглядом его попытки вырваться, запрокидывая головы, словно в жизни не видела ничего более увлекательного.       Он упирается здоровенными перепончатыми лапами в каменистый берег, галька прыскает по сторонам – этот гусь словно копия Вилли: непокорный, озлобленный, жестокий. Может быть, он тоже чего‑то боится? Чего боятся власть имущие? Чего боится МакМиллан? Кольцо на руке утяжеляет каждое движение, палец почти полностью онемел.       Гусь огромным пушечным ядром вкатился в кусты; притянутые к бокам крылья не могут расправиться – жирдяй явно костерит меня на чём свет стоит. Ох и гигантская же тварь, выше колена в холке!       Я прижал дёргающуюся тушу коленом и занёс над ним нож. Этот летающий рабовладелец не желает сдаваться так просто, всё ещё сопротивляется – что‑то у всех проблемы с послушанием и с тем, чтобы смириться со своей судьбой… Нет ничего плохого в том, чтобы биться за свою жизнь – ни в мире животных, ни в мире людей, но как же это… утомительно. Он дико таращится на меня, пытается ущипнуть, вывернув шею, топорщит свои злые брови; от его взгляда у меня подводит желудок: «Вы все заплатите, я заберу то, что принадлежит мне…» Одним взмахом, вложив слишком много силы в удар, я перерубил ему шею, с мерзким звуком чиркнув по камню ножом.       Рёв толпы на арене – или, скорее, в гусином сенате – возвещает конец тирании, приветствуя мою кровавую работу. Гуси расходятся в стороны, полностью теряя ко мне интерес и возвращаясь к своему мирному быту. Словно их только что освободили: не по их воле, но по воле рока существа, призванные, чтобы стать пропитанием для других, получили право прожить без помыкания со стороны собратьев.       Странное всё же это чувство – влиять на судьбы тех, кого не можешь назвать собратом, на судьбы существ, куда менее развитых и физически, и умственно. Если бы этого не было, человек вряд ли стал бы царём природы… но плохо ли это?       Приоткрыв сосуды под крыльями, я подвесил гусака лапами вверх – нужно проделать кое‑какие мелочи, спустить кровь, чтобы мясо не затухло в такую жару. Это механический процесс, не вызывающий никаких ощущений, но мозг не замолкает. Я внезапно снова думаю о судье. О том, что точно так же, как я сейчас отрубил птичьему рабовладельцу голову, и никто не смог ничего возразить существу из другого мира, ему было бы легко сделать то же самое с любым обитателем ранчо – и кто бы смог ему помешать? Киран, – снова звучит мягкий голос, спадающий до шёпота, – готовы ли вы поднять больше своего веса и выйти за пределы ваших возможностей? Словно дымка, невидимая, неосязаемая, скользит по краю моего сознания, настойчиво возвращая мысли к этому человеку. Быть может, виной тому непривычная тяжесть на пальце?       И тут же в ушах всплывает предупреждение Джека: «Киран, не соглашайся, что бы ни предложил тебе этот человек…»       Гусиная кровь заливает кольцо, проникая в щели его плетения, и в голове возникает какой‑то шорох, похожий на дрожь листьев на ветру. Золото как будто расцветает, становится ярче там, где было обагрено… как будто кровь идёт ему на пользу. Виной ли тому кольцо, или просто слишком странный день сегодня?       Мне не нравится предупреждение Джека, очень сильно не нравится. Обычно я прислушиваюсь к старику: есть у него что‑то, недоступное нашему восприятию, ошибается он крайне редко… помимо тех случаев, когда ловит зелёных чертей после своих индейских зелий.       Я не хочу отказываться. Пускай судья ещё не предложил ничего конкретного, но эти его намёки, эти странные намёки на… не знаю, на что. Обещание награды – да, но чего он вообще может от меня хотеть? Понравилось, как я лассо кидаю, и хочет своё личное шоу, как… коррида? Да, точно, эта бессмысленная возня с быками. Хочет, чтобы его развлекали? Это совсем нетрудно, но не слишком ли торжественное приглашение на такую работу? Тень чего‑то жадного, тень голода расцветает внутри меня. Словно вкус другой жизни, чего‑то сложного, о чём я только читал, чего‑то… глубокого. Я счастлив быть там, где я есть, и за исключением финансовых вопросов полностью доволен своей жизнью, не нуждаюсь ни в чём другом.       ... Разговаривать, подбирая слова не для упрощения, а извлекая из запылившихся глубин памяти те обороты, которые употребляются только книжными людьми. Тёплые тонкие руки, крепко сжимающие мою ладонь. Странная улыбка, так недолго и в судьбу поверить. Символично, что именно такой человек, как вы, оказался на этом ранчо...       Кольцо приветливо сверкнуло из‑под крови, и я усмехнулся в ответ. Что ж… даже если мне придётся делать что‑то более опасное, чем ловля гусей, я хочу рискнуть. Это слаще, чем покер, острее, чем ставки на бои – азарт поёт внутри; вот он, риск, на который стоит пойти, а не мышиная возня. Трамплин, чтобы взлететь… или упасть.       Но кто не рискует, тот не получает кольца из самородного золота.

***

      Тихий шелест в голове отозвался на запутавшийся в кронах ветер. Небо слегка затянулось, помрачнело, но дождя пока не предвидится; у меня всё ещё есть шанс выиграть спор.       Рядом со мной обезглавленная туша тирана расставалась с последними струйками крови, а я… с удивлением понял, что чувствую что‑то вроде удовлетворения от проделанной работы. Это действительно странно: обычно я испытываю болезненную жалость, лишая жизни маленьких существ, но сейчас я как будто заигрался в свержение тирании, и радость глупой победы всё ещё не схлынула.       Я впервые пробую на вкус эту мысль, и передо мной словно подсвечиваются какие‑то тропы, прежде спрятанные во тьме за кустарниками, за единством с природой… за естественным знанием, что убийство – это плохо. Допущенная в сознание, мысль падает капелькой росы в иссохшую почву: одна‑единственная, ничтожно малая, недостаточная ни для чего, и всё же столь заметная, что игнорировать её вряд ли получится. Я в самом деле получил удовольствие от того, что забрал чью‑то жизнь, причём жизнь животного?       Я провёл рукой по лбу, смахивая пот, и каким‑то образом умудрился поцарапаться выпирающей гранью кольца. Они не выглядят острыми, но капелька крови набухла на лбу. Ох, надо было сегодня просто выпить виски и сказаться больным – может быть, тогда ничего бы и не произошло.       Обмывая руки в реке, я тщательно протёр кольцо и, прихватив гуся, направился в подлесок. Совсем не хочется мучить этот маленький социум, ловя кого‑то ещё: они ведь только что освободились от тирании. Да, у них будет новый вожак, и нет никаких гарантий, что он будет лучше прежнего, но это уже их забота. Я сделал своё дело, я вынес приговор. Может быть, я смогу найти ещё что‑то, чем расплатиться за доброту и дружелюбие Фрэнка? Из подлеска веет приятной прохладой, жар сегодняшнего дня уже сдаётся, одну за одной теряя захваченные позиции, чтобы завтра вновь попытаться выжечь мир своей яростной любовью. Я немного углубился в заросли, высматривая крупных белок – обнаруженные на старой сосне, они осуждающе посмотрели на меня и вернулись к своим делам. В самом деле, несерьёзно... кажется, Лони говорил, что где-то в окрестностях можно найти хороших тетеревов – чем не добыча?       Откуда-то из глубины лёгкий ветер принёс мужской голос, немного поумеривший мою прыть. А, вот и конкуренты... похоже, здесь уже есть охотники. Интересно, на кого пошли – может, олень? Хотя нет, слишком близко к городу. Мне вспомнился перекинутый через седло парень – а что, если это охотники на людей? Ловят бандитов, мало ли, время неспокойное... Я решил подойти чуть ближе. Не то чтобы мне хотелось подглядывать за наёмниками – если там обычные охотники, я сразу же уйду.       Скользя от ствола к стволу, я направился на звук. Густой подлесок постепенно превращался в солидный лес, ещё не вырубленный под расширяющийся город; звуки стали более ясными. За старыми массивными деревьями прятаться очень легко, а уж углубления в земле между рухнувшими стволами и замшелыми валунами оказались очень удобны для того, чтобы сесть в засаду.       Почему я использовал это слово, засада? Я на охоте, но не на людей же, в конце концов. Кажется, кто-то заигрался в правосудие... Я‑то ещё всего лишь объездчик, а не человек, который по долгу службы решает, кому жить, а кому нет. Да, есть у нас один такой... Щель между камнем и стволом создавала отличный обзор, заодно защищая меня от посторонних взглядов. А посмотреть было на что.       Трое мужчин в чёрных плащах. Чёрные платки, низко надвинутые шляпы, кусочки перьев и костей висят на перевязях ремней. Небольшая пещера за их спиной, двое сидят вокруг костра – один выстругивает ножом кол из довольно толстой ветки, другой помешивает какое‑то варево на едва теплящемся костре; третий как будто бесцельно бродит вокруг, то и дело заглядывая в пещеру. В портупеях у каждого по шестизарядному револьверу, к камню прислонена винтовка – кажется, военный Энфилд. Красивая.       Не так часто мне доводилось видеть разбойников, но эти ребята уж очень сильно похожи на бандитов. Отсюда видно, что на шее одного из них висит какой‑то странный амулет – то ли искривлённый крест, то ли просто спутанные ветки; рисунок разглядеть невозможно. Может быть, что‑то индейское? Этот мужик не похож на индейца, но Джек ведь тоже не похож, в конце концов. А ведь он немного отличается от остальных «бандитов» – более представительного вида, старше, немного хромает... амулет этот ещё.       Они разговаривают довольно тихо, но моя дислокация очень удобна – отсюда я могу разобрать почти всё.       – А потом что? – спросил точильщик.       – Сделаем работу, и свободны, – буркнул тот, кто отличается.       – Когда мы его привезём туда, нам нужно присутствовать?       – Да... обряд – дело непростое. Мы довезём его до мельницы, а там ребята встретят нас.       – Босс, я всё ещё думаю, что это плохая затея, – вмешался в разговор третий, доселе фланировавший неподалёку.       – Мне тоже это не нравится, – отозвался «босс». Ага, значит, мне не показалось, что он отличается. – Но работа есть работа. Наша задача – доставить его в целости.       Его взгляд ушёл в полумрак пещеры, и я только сейчас обратил внимание, что внутри, связанный по рукам и ногам, скорчился человек. Кажется, на лице кровь, но за спинами похитителей в плащах очень трудно разобрать.       Пленник тихо замычал сквозь кляп, на что «босс» равнодушно откликнулся:       – Хочешь что‑то сказать? У тебя был шанс. Теперь кровь скажет за тебя...       – Босс, я всё‑таки считаю...       – Молчи. Думать надо было раньше... сейчас будем действовать. До мельницы Элиотов полдня пути. Билл, седлай коней.       Неподалёку действительно стояли, обгладывая черничник, трое вороных коней. Поразительно спокойные и тихие, вместе с троицей бандитов они выглядят сработанной командой. Когда Билл приблизился, чтобы почесать одному из них морду, я заметил, что у них явное взаимопонимание – он шепчется и гладит своего коня, прямо как я Стрелку, и получает от него не меньший отклик.       Главный доварил наконец своё зелье и зачерпнул жестяной кружкой из котелка.       – Отвар слабеет... пей, – он протянул кружку точильщику, закончившему свою работу; налил себе во вторую. Переглянувшись, они опрокинули содержимое в рот. – Если сегодня с ним всё пройдёт так, как нам надо, мы станем богачами.       – Я не за это переживаю, босс... а за наши жизни.       – Риск – дело... опасное. Именно это позволяет нам стать сильнее. Выше. Адаптивнее. Жизнь за нас это не сделает. Мы должны взять её в свои руки. Бери его.       Смысл знакомый, слишком знакомый. В карете эти слова про «подняться выше» звучали как вызов судьбе, а здесь – как оправдание тому, что они тащат связанного парня к какой‑то мельнице.       Точильщик вытащил из пещеры пленника, как будто даже успокаивающе потрепал его по плечу:       – Ничего, скоро всё закончится... – он взвалил парня на плечо и двинулся к лошадям.       Их главный всё ещё сидел у костра, глядя то в лес, то на тускнеющие угли; но стоило мне моргнуть, как он резко обернулся, чтобы посмотреть прямо в мою сторону. Я просто моргнул! Но его глаза уже вперились в камень, за которым я скрылся. Как будто он может посмотреть мне прямо в глаза... Я замер, отводя взгляд в сторону. Животные чувствуют, когда на них смотришь слишком пристально – и некоторые люди ещё сохраняют этот древнейший инстинкт.       В голове снова шорох, но не волнительно‑сладкий, как после окропления кольца – тревожный. Я снова услышал "готовы ли вы поднять больше?..", мягкий завлекающий голос; поверх него – хриплое "откажись!" Джека; они сплетаются в общую дисгармонию, и голова начинает болеть. Я слежу краем глаза за "боссом" – стоило перестать на него смотреть, как он тут же утратил интерес к моему убежищу.       Тем временем босс, собрав пожитки и винтовку, присоединился к группе – отсюда мне было видно, как на крупах животных что‑то металлически блестит, то ли оружие, то ли фонари. На крупах, да не на всех... свободная лошадь, дожидавшаяся главаря, была действительно свободной – ни поводьев, ни стремян, вообще ничего, кроме мягкой попоны‑накидки, как у индейцев.       Улучив момент, когда они отворачиваются, занятые последними приготовлениями, я подкрался ближе – здесь не было даже лиственного опада, только большие камни и мох, скрадывающий звук шагов. Перебежки, скольжение (спасибо, батя!), и вот мне уже прекрасно видно пленника, на которого падают редкие рассеянные лучи. Бедолага висит поперёк крупа лошади, вывернутые за спину руки связаны, но лицо хорошо заметно – с некоторым подлым облегчением я понимаю, что это никто из наших. Возможно, я и видел его когда‑то – может, и впрямь приезжал на ранчо в составе делегаций от соседей, или это кто‑то из поставщиков, или может быть кто‑то из Ада на Колёсах... если постараться, я смогу даже составить его описание для шерифа, хотя его лицо искажено кляпом, он побит и волосы слиплись из‑за разбитой головы.       Я сместился чуть в сторону вслед за переступающей на месте лошадью. Под некогда белую рубашку уходили какие‑то полосы вдоль шеи. Раны? Возможно, его не просто били, а пытали... хотя эти полосы, уходящие куда‑то вниз под рубашку, больше похожи на рисунки, слишком уж ровные. Может, татуировки? Племена индейцев очень часто прибегают к этим знакам отличия; у них есть целый "справочник" всевозможных вариантов – от прокажённых до святых. Но парнишка не похож на индейца – молодой, может быть, ровесник моего судьи, светлая европейская внешность... в любом случае, это не бродяга и не беглый преступник, и это всё, что мне нужно было узнать.       Без единого понукания лошади двинулись в путь, как только всадники были готовы. Подождав, пока их шаги стихнут, я резво припустил в сторону шерифни. Пока ещё есть шерифы и присяжные, мне рано примерять на себя чужую мантию. Если я потороплюсь, то, может, этот парень вернётся домой своими ногами... до мельницы, куда они направляются, полдня пути. Может, шериф и в самом деле успеет их перехватить.

***

      Усатый мужчина в возрасте подозрительно уставился на меня, но всё же приветственно кивнул.       – Добрый вечер, – голос у шерифа низкий, хрипловатый.       – Здравствуйте, сэр! – ответил я. – Я только что из подлеска, охотился там и кое-что увидел.       Шериф скользнул взглядом по гусю в моей руке.       – Большая тварь... – заметил он.       – А, да, спасибо... настоящий патриарх, – отозвался я. – Так вот, сэр, в подлеске я сейчас заметил троих, по виду бандитов, которые везли какого-то связанного парня. Они держали его в небольшой пещере, потом погрузили на лошадь и отправились на мельницу Эллиотов.       Позади шерифа я заметил клетки – по две камеры с каждой стороны, итого четверо. Одна из них занята каким-то субъектом – у него нет плаща, но вид вполне бандитский. Уж точно не какой-то пьяница, который украл свинью у соседа. Картинка чётко сложилась в голове, я наклонился к шерифу и негромко продолжил:       – Эти трое были похожи на того, кто у вас сейчас в клетке.       Человек в клетке бросил на нас взгляд, словно услышал меня. Шериф оглянулся на него и кивнул мне.       – Пойдём, юноша, – сказал шериф.       Мы выходим за порог. На улице поубавилось людей, небо затянула хмарь, но дождя всё ещё не предвидится. Оставшиеся жители расхаживают вокруг, кто-то задерживает взгляд на нас – всё сейчас кажется мне подозрительным. Шериф положил руку мне на плечо, обращая внимание на себя.       – Скажи мне, юноша, – продолжил он. – Ты видел в лесу бандитов, я правильно понимаю?       – Как мне показалось, да. Похожих на него, – я указал взглядом на дверь шерифни. – Не внешне лицом, а... ну вы понимаете.       Шериф степенно огладил усы, что-то прикидывая.       – Да, понимаю... Сколько их было? – уточнил он.       – Трое. И один пленник, – ответил я.       – Пленник, значит... Ты можешь описать его, сынок? – спросил шериф.       – Да, да, – кивнул я.       – Хорошо... глаз у тебя намётанный, я не ошибся, когда увидел тебя. Это ценная информация, – сказал шериф. – Где находился их лагерь?       – Я могу показать пещеру, где лежал пленник, и там остатки костра, по-моему, ещё тёплого, – пояснил я.       – Ты что-нибудь там трогал, сынок? – снова уточнил он.       – Нет, шериф. Я сразу поспешил сюда, – ответил я.       Шериф кивнул.       – Богоугодное дело... молодец, сынок. Хорошая работа, – он снова хлопнул меня по плечу. – Благодаря таким гражданам и наступает порядок... Откуда ты, сынок? Ты ведь неместный?       – Да с ранчо МакМиллана, – сказал я.       – А, МакМиллановский... то-то мне твоя физиономия знакома, – хмыкнул шериф. – Я хоть и редко выхожу, но один раз гляну на человека – сразу запоминаю. Что ж, спасибо за содействие, сынок. На этом можешь быть свободен... Хотя вид у тебя довольно крепкий. Давай договоримся: покажешь мне и моему помощнику, где лагерь, – выдам тебе небольшую награду. Ты же не откажешься от денег?       – Ну я же не совсем дурак! – усмехнулся я. – Шериф, я сейчас занесу гуся в лавку...       Шериф махнул рукой:       – Давай, сынок. Как сдашь трофей, приходи – мы пока оседлаем коней.

***

      Фрэнк встретил меня восторженным присвистом, едва я переступил порог.       – Ничего себе скотина! Вот это подарок! Как ты вообще этого гусиного царя победил? Это ж какая‑та свинья, а не гусь! – воскликнул он. – Да я просто МакМиллана на его месте представил, – встряхнул тушу я, и Фрэнк согласно хохотнул.       – Ну тогда неудивительно! – Фрэнк полез под прилавок и вытащил мою котомку. – Вот, твои пожитки... ну ты меня уважил, парень, сегодня либо в салуне будет пир горой, либо какая‑нибудь семья будет гусятиной неделю питаться...       Помедлив секунду, он засунул карандаши в мешок и протянул его мне.       – Держи, сынок. Ни цента с тебя не возьму, этот жирный стервец стоит дороже, чем ты тут себе набрал. Я прямо даже чувствую себя в долгу... – признался Фрэнк.       Запоздало я сообразил, что да – мяснику этот крылатый ферзь ушёл бы куда дороже, но чего уж теперь. Слишком выбила меня из колеи эта ситуация с бандитами, я и подумать не успел, что можно принести Фрэнку кого‑то поменьше, а этому найти применение получше. Фрэнк, продолжая бубнить, начал шуршать чем‑то в подсобке.       – Киран, правильно же? – позвал он. – Я тебя теперь точно запомню, парень. Теперь мне как-то неуютно стало, не люблю в должниках ходить... Киран, а, Киран? Ты посмотри ещё, что хочешь взять, а я пока у себя тут поищу, вдруг что найдётся. Неравноценно как‑то получается...       Он скрылся в задней комнате под лестницей. Оставшись один, я огляделся – вдруг что приглянется, чтобы внезапно обрести это бесплатно. Но всё, что было нужно, я уже взял; можно, конечно, взять ещё шоколада или кофе, но умеренность – добродетель, и разорять Фрэнка совсем не хочется. Думаю, будет стратегически очень верно оставить это на откуп Фрэнку – я открыт предложениям, и даже если сейчас он ничего не найдёт, это тоже может... стать залогом наших тесных взаимоотношений, подсказал нежный голос откуда‑то из подсознания, и я тихо хмыкнул, машинально потерев кольцо.       Господи, Киран, как же ты застрял на этом, просто смешно. Час, проведённый вместе – и вот ты уже каждую ситуацию пытаешься подтянуть под «А как бы он отреагировал». Покрестить тебя надо, Киран...       Фрэнк прервал мои размышления, торжественно вынеся небольшую резную коробочку. Он поставил её передо мной на стойку, смахнул пыль рукавом и сделал приглашающий жест.       – Открой, сынок, – предложил он.       Коробочка оказалась деревянной шкатулкой, чуть деформированной сыростью, но весьма изысканной. Кованый узор из зеленоватой меди на крышке, медные же ленты обнимают стенки – вещь необычная и старая, и от того притягательная. Я ощупал стык и нашёл хитрый скрытый замок.       Со щелчком шкатулка приоткрылась. Поднявшаяся крышка явила удивительно детализированную сцену: юная принцесса в белом платье, держа руки над головой, кружилась в бесконечном танце. Вокруг неё по большой дуге обвивалось змееподобное чудовище, и даже крохотные чешуйки на его теле были видны чётко, как настоящие. Позади чудовища – рыцарь с мечом.       Заиграла медленная механическая мелодия, и экспозиция пришла в движение: принцесса кружится, словно не замечая змея. Змей, взвившись, смыкает челюсти на принцессе, та чуть отшатывается от укуса, и тут же рыцарь наносит удар. Голова змеи отскакивает на пружинке, и фигуры вновь возвращаются в исходное положение: неукушенная принцесса снова танцует, живой и здоровый змей взвивается над ней, и рыцарь замахивается мечом. Музыка убаюкивает и ласкает, одновременно навевая какую‑то печаль.       – Не знаю, что любит твоя дочка, – сказал Фрэнк, наблюдая за моей реакцией, – но эта штуковина определённо найдёт больше заботы в руках такого мастера, как ты. Это старинная вещь, парень.       – Да, это видно... – я оторвался от созерцания и аккуратно закрыл шкатулку. – Откуда она у тебя? Тонкая работа.       – Слушай, я уж не помню, сколько ей лет, – задумчиво ответил Фрэнк. – Не хочу врать лишнего и говорить, что это реликвия нашего дома – нет, просто как‑то раз выторговал. Был подобный случай, вот как с тобой... Скажем так, я сделал чуть больше, чем должен был, и один странный торговец отдал мне эту штуку. Мне применять её было негде и не для кого – дети у меня есть, но они к тому моменту уже выросли из такого рода игрушек. А твоя дочка, кажется, ещё совсем маленькая – слишком уж ты юн, чтобы она была в возрасте. Поэтому бери... Подремонтируй, и пусть она радуется.       – Спасибо, Фрэнк, – немного ошарашенно произнёс я. – Это очень, очень хороший подарок. Я не то что не смог бы купить, а даже и просто найти что‑то подобное...       – Добро должно просто циркулировать в мире, чтобы люди рассуждали: «Сегодня я сделал хорошо тебе, а завтра ты мне, а послезавтра другому»... Вот такой должен быть мир, чтобы все делали друг другу добро, – сказал Фрэнк. – Знаешь, как хоровод на гуляниях. Просто позаботься об этой вещи, в твоих руках она явно не пропадет.       – О да, – охотно подтвердил я. – Моя принцесса будет очень счастлива получить такое!       Мы пожали друг другу руки, и Фрэнк шутливо отсалютовал мне.       – Надеюсь, ещё увидимся, Киран. Конечно, в следующий раз бесплатно не будет, но ты заскакивай ещё, – улыбнулся он.       – А за пару гусаков? – подмигнул я.       – А за пару гусаков, может, и договоримся! – засмеялся Фрэнк. – Или ещё за что‑то дельное... Ты вроде говорил что‑то там про крышу?       – Ага, в такие бури без крыши остаться – просто катастрофа, – ответил я.       – Да... я не разбираюсь в этом, но как будто ураган будет. Ветер что‑то сильно переменился за последний час... – заметил Фрэнк.       – И не говори, мне тоже так кажется. Ладно, мне до дождя ещё домой надо успеть. Удачи тебе с твоими кассовыми делами! – я подхватил шкатулку и, сопровождаемый бодрым «Удачи, Киран!», отправился к карете.

***

      За эти пару часов я уже и забыл, как выглядит «мой» экипаж. Ух... отмытый и словно отполированный, своей густой чернотой он поглощал и без того скудный свет понемногу угасающего дня. Распряжённые лошади, тоже вычищенные, чинно угощаются из отдельных торб... бог ты мой, да это же кентуккийские верховые! Сверкающие глянцевой шерстью, с горделиво изогнутыми шеями и высокими хвостами, смоляные от кончика носа до последнего волоска в хвосте.       Сейчас, когда чары судьи немного отпустили меня, я наконец смог обратить внимание на что‑то более «земное», хотя язык с трудом поворачивался так назвать этих красавцев. Я протянул руку ближайшему коню. Он смерил меня уничижительным взглядом, но быстро ткнул носом мою ладонь, влажно выдохнув. Восприняв это как приглашение, я с почтением погладил точёную морду, получив уже более благосклонное фырканье.       – Эээ, сэр, вам чем‑нибудь помочь? – раздалось сзади.       Парнишка в рабочей одежде немного тревожно спешил ко мне, на ходу вытирая пот.       – Добрый вечер, сэр! – сказал я. – Извозчик, мой знакомый, ушёл в отель?       – А вы мистер Киран, да? – уточнил рабочий.       Я кивнул, и он продолжил более оживлённо:       – Да, нам передали, что вы придёте... Вот, пожалуйста, – он распахнул дверь кареты. – Мы всё помыли, почистили, надеюсь, вы будете довольны нашим обслуживанием. Может быть, вы изволите что‑то ещё?       – Спасибо, больше ничего не нужно, – ответил я. – Я пока не вернулся, просто брошу вещи... хорошо?       Рабочий закивал:       – Конечно, мистер Киран. Я и не думал, что вы будете тут ждать своего друга. Делайте, что вам угодно. Я буду неподалёку, если понадоблюсь!       Он глянул на меня с такой преданностью, как будто я был его обожаемым братом, потерянным и чудом найденным. Интересно, сколько извозчик заплатил этому малому, что тот так рад меня видеть?..       Проследив, как рабочий скрылся в конюшне, я заглянул в карету. Везде бархат, позолота и полированное дерево, господи... Ну, вроде вот сюда, на пол, можно поставить. Надеюсь, ничего не протечёт – это совсем не та искра, которая нужна нашим отношениям. Скорее всего, здесь есть отделение для багажа, и, возможно, не одно, но сейчас словно тикает таймер – время, отмеренное мне шерифом, утекало минута за минутой. Если солнце сядет, мы ничего не увидим в лесу, так что изучение элементов роскошной жизни следует отложить на возвращение.       Я ещё не успел постучать, как дверь шерифни распахнулась – шериф в сопровождении парня помоложе, очевидно помощника, вышел мне навстречу.       – Готов, Киран? – спросил шериф.       Я кивнул, помощник шерифа пожал мне руку.       – Роберт Уотсон, – представился он. Лет на пять постарше меня, довольно серьёзный, но злым не выглядит.       – Уотс, проинструктируй, – сказал шериф.       – В общем... – начал Уотсон. – Поедем в лес, где ты видел этих ребят. Поедешь со мной. Мы втроём подошли к оседланным лошадям. Мда, лошади две, кому‑то из нас придётся ехать сзади.       – Расскажешь, где они там были, где ты был, что они делали, где был пленник, куда уехали, – продолжил Уотсон. – Ты не проследил за ними?       – Уотс, отстань! – прикрикнул шериф. – Он не шериф и не помощник, донёс на бандитов – и ладно.       – Ну, по ситуации посмотрим... – стушевался Уотсон. Он явно настроился выжать из меня максимум пользы. – Если что, нас тут только двое всего, и вот у нас с шерифом проскочила крамольная мысль...       – Да отстань ты от него, Уотсон! По дороге расскажешь! Не бери в голову, Киран, – сказал шериф.       Уотсон немного набычился, явно обидевшись.       – А что? Лучше сразу проинструктировать... А ты стрелять‑то умеешь? – повернулся он ко мне.       – Конечно, я же ковбой, – ответил я.       – А где твой револьвер, ковбой? – хмыкнул Уотсон.       – Так а на кого мне тут охотиться? Я за покупками приехал, – пожал я плечами.       – Хах, ковбой, выходящий в город без своего револьвера, ну, знаешь?       – Плохой ковбой, – согласился я.       – Ага, или мёртвый! – фыркнул он. – Ладно, раз у тебя нет ничего, бери.       Он протянул мне новенький, ещё в масле, шестизарядник. Хороший, довольно мощный на вид, рукоятка легко ложится в руку.       – Ну, раз умеешь им пользоваться, то об устройстве рассказывать не нужно? – уточнил Уотсон.       – Не нужно, по ходу дела разберусь, – сказал я.       Роберт, запрыгнув на лошадь, помогает вспрыгнуть мне. Я заскочил следом, морщась от жалости к бедному животному – эта малышка явно не предназначена для того, чтобы возить сразу двоих крепких мужиков. Стрелка бы это выдержала, но где та Стрелка... Просить у судейского извозчика экипаж было бы совсем уж странно. Я представил, как врываюсь в лес на красотке‑кентукки, но тут же отмёл эту мысль – несмотря на любезность кучера, я точно постесняюсь у него что‑то просить.       – Ннно! – крикнул шериф.       Лошади трогаются, мы бодро трусим к выезду из города, взбивая грязь. Рабочие банка провожают нас взглядом без особого интереса, дамы с верхнего этажа салуна также лениво рассматривают нас, но тут же отворачиваются.       Верхом до берега и подлеска оказалось несколько минут. Я махнул рукой на кусты, в которых гусь нашёл свой финал.       – Давайте пешком отсюда, – предложил я.       – Тут недалеко? – уточнил шериф.       – Да, близко. Если тут есть следы, лучше их не затаптывать, – объяснил я.       – Справедливо! – согласился Уотсон. – Можем тут и привязать. Эти же ребята на лошадях были? В какую сторону они поехали?       – Да, да, я покажу прямо от пещеры... пойдём, – сказал я.       Проходя по берегу, я отметил, что птиц не осталось — даже утки снялись с места, оставив воду полностью пустой.       В лесу оказалось довольно мрачно. Не так долго я ходил, но под деревьями света куда меньше, чем можно было ожидать. С некоторым усилием воскресив в памяти свой путь, я повёл своих спутников вглубь: благо, ни сильного ветра, ни дождя не было, и примятая трава и веточки отлично справлялись с обозначением моего маршрута. Дорога до валунов оказалась короткой, и вот я уже показываю законникам ложбинку, закрывавшую меня от бандитских глаз.       – Вот здесь я их и заметил, – сказал я. – Я услышал в метрах двадцати отсюда, что кто‑то переговаривается, и напрягся. Не знаю, может, из‑за того, что видел сегодня какого‑то охотника за головами около шерифни. И решил посмотреть, кто тут засел. Если бы это были просто охотники, я бы сразу ушёл; но я увидел их и сразу понял, что что‑то нечисто...       Я двинулся дальше, и мои спутники, как утята за мамой, поспешили за мной.       – Вот тут они сидели, – кивнул я на костёр. – Вон в той маленькой нише был пленник.       – А где стояли их лошади? – спросил шериф, отходя к костру.       – Вон там, – я указал рукой поодаль. – Вряд ли это важно, но одна из лошадей не была привязана. Поверьте, сэр, я разбираюсь в животных — настолько послушных и сработанных лошадей редко можно встретить. Это не подменные лошади — это боевые единицы, приученные ко всему, что только нужно хозяевам. А у лошади их главаря не только привязи не было, но и трензеля с уздечкой, да и кордео я не заметил.       – Боевые кони, значит... – пробормотал Уотсон.       – Можно и так сказать, наверное, – согласился я.       Шериф с помощником переглянулись.       – Ну что ж, я и не такое в своей жизни повидал... – сказал шериф. – Уотс, проверь, где они седлали лошадей. Глянь следы, куда уехали... пойдем, Киран.        Я повёл их за собой к бывшей стоянке.        – Вот, я здесь подкрался к ним – ветер был с их стороны, они меня не заметили. А вот тут можно спуститься, но я сюда уже не пошёл...        Уотсон остался около места стоянки лошадей, а мы с шерифом вернулись к костру. Мак присел, чтобы осмотреть кострище поближе.       – Они что-нибудь делали или только общались? Где сидели?       – Босс сидел тут, шериф, прямо на вашем месте. Второй парень – вот здесь, рядом с ним. Они пили что-то из кружек... – я зачерпнул пальцами золу там, где она была темнее всего. Так и есть, именно сюда главарь слил остатки из котелка. Растерев липковатую черную массу, я принюхался. Приятный запах, травянистый. – Да, вот эта штука, понюхайте.        Я протянул шерифу испачканные пальцы, он заинтересованно принюхался.       – Трава вроде какая-то, а, Киран?       – Да, как будто просто травяной сбор. Как ни странно, ромашка ощущается.       – Может, они нервничали перед ритуалом? – мы оба прыснули, но шериф тут же серьезно продолжил. – Что пьют бандиты, меня мало волнует, но в нашем деле важна каждая зацепка. Ты очень наблюдательный, Киран... – он окинул меня задумчивым, но довольно расчетливым взглядом. – Ты не подумывал стать помощником шерифа в годы своей юности, которые ещё не совсем позади?       Да что ж такое, то пусто, то густо. Сегодняшний день столь щедр на подарки и предложения, что я уже не могу воспринимать всё это всерьез.        – Слишком опасная работа для того, у кого есть жена и ребенок, – наконец сформулировал я.        – Понимаю, прекрасно понимаю... – пробормотал шериф, исследующий золу и рогулю, на которой висел котелок.       Я двинулся дальше, медленно обходя кострище. Вот тяжелые следы, ведущие в пещеру, вот тёмные пятна вдоль пути обратно... пока ничего такого, чего я не видел бы своими глазами. А это что такое?..       – Сэр, тут рисунок какой-то!  Шериф тут же оказался рядом. По другую сторону костра в золе было чётко выведено нечто вроде плана – довольно искусный, уверенной рукой набросанный чертёж чего-то, что я сходу не смог опознать.       – Как думаете, что это?       – Это план Ада на Колесах, – хрипло перебил меня шериф, тыкая палкой в линии. – Вот церковь, вот участок шерифа. А это дорога...        Он провёл по ней палкой и замолчал. Там, где заканчивалась дорога, рисунок был намеренно затёрт.       – Видишь? Город оставили. А вот то место, куда они собирались пойти, кто-то замазал.       Тревога игриво пощекотала ледяными пальцами мой желудок. Они сидели тут, у костра, пили свой травяной отвар, планировали дорогу в наш город… и стерли конечную точку, словно боялись, что её прочтут. Это предусмотрительность или попытка завлечь потенциальную погоню по ложному следу?       – Они точно говорили про мельницу Эллиотов, – уже не так уверенно ответил я. – И этот пленник... Я не знаю, может, они просто хотят выбить долг или ещё что-то, но они точно говорили про... – я запнулся, раздумывая, стоит ли озвучивать это.       – Про что, Киран?       – Ну... про какой-то обряд, – наконец решился я. – Что они останутся там, на этой мельнице, пока обряд не закончится. У главаря была странная штука на шее, похожая на индейский амулет. Большая, но я не разглядел.        Шериф тяжело вздохнул.       – Сектанты... Оккультисты, фанатики... в наше время таких хватает. И скажу тебе прямо: это у нас не впервые.       Он ткнул палкой в нарисованный шерифский участок.       – Шайка О’Брейна. Мы между собой зовём их НоуБрейны, но это, признаться, шутка на нервной почве. Один из их ублюдков сидит сейчас у нас в клетке, ты его видел. Крепкий орешек: так ничего и не сказал, хотя методами мы тут не особенно стесняемся.       Я вспомнил безликое, настороженное лицо за решёткой.       – За их глазами словно нет души, – продолжил шериф. – Обычных их лазутчиков мы раньше брали как миленьких: шпана, раскалывались на раз-два. А эти словно хорошенько нюхнули пороху. Пистолетом их не напугаешь. Настоящие солдаты, только воюют не за страну, а хрен знает за что.       Он замолчал, всматриваясь то в план, то в стёртое пятно.       – Это не просто бандиты, Киран. Если они поехали на мельницу Эллиотов и собираются проводить там свой обряд, быть беде.       Где‑то позади продолжал блуждать Уотсон, а мне вдруг стало отчётливо ясно: вот тут, в золе, они уже репетировали то, что собираются сделать дальше. Город, дорога, стёртая точка назначения. Пленник. Мельница. Обряд. Всё слишком хорошо сходится, чтобы назвать это совпадением.       – Уотс, что ты там копаешься, нашел что-нибудь? – неожиданно рявкнул шериф.       – Три лошади уехали на юг, – отрапортовал Уотсон.       – Хорошо... что ж, сынок, очень здорово, что ты услышал, где они обитают. Дотуда полдня пути, но если будем гнать лошадей, то часа за три-четыре доберемся. Дело опасное, нас всего трое... там на мельнице их может быть много больше. Как выглядел пленник? Насколько всё плохо?       – Я бы не сказал, что его жизни что-то угрожает, шериф. Судя по всему, разбита голова, – я показал на свои волосы, где у пленника они слиплись. – Есть синяки на лице, но ни выбитых зубов, ни открытых ран на лице, кровью не харкает. Обычный парень, телосложением средний, плюс-минус как я, но младше. Может, около двадцати?       – Лицо описать можешь, сынок?       – Волосы короткие, светлые, подлиннее, чем у меня, но не сильно. Довольно большие глаза, теперь сильно подведенные синяками. Лицо узкое, но мясистый нос. Щетина небольшая совсем, поэтому, думаю, его поймали недавно – видно, что он недавно брился.        – Уотс, по описанию тебе это не напоминает мальчишку Эллиотов?        – Похоже, но по такому без портрета сложно понять... может и правда один из отпрысков. Ты слыхал об их небольшом предприятии, Киран? Мельница Эллиотов довольно известное место...        Я пожал плечами.       – Ну мельница и мельница.        – Ты же с ранчо МакМиллана?       – Ну да.        – Не знаю, работает ли МакМиллан с Эллиотами, но, скорее всего, обычные работяги мало что об этом знают. Скверный народец, весьма замкнутые, необщительные, но с шерифом мало кто на короткой ноге, сам понимаешь, – вздохнул шериф. – Репутация иногда намного опережает нас, и не все так добросовестно выполняют свой гражданский долг, как ты, малец. Что ж, осмотрись здесь получше, может, ещё что-нибудь найдешь? А мне пора поворковать с Уотсом.       Оставшись один, я снова огляделся. По ощущениям, бандиты уехали отсюда чуть больше часа назад и, если до мельницы и впрямь полдня, то некоторая фора у нас есть. Вероятность того, что они будут загонять своих лошадей, не так уж велика – они не знают о возможной погоне. Если выдвинуться сейчас, есть шанс догнать их по дороге до того, как они воссоединятся с остальной группой.       Если похищенный действительно младший Эллиот, то зачем его силой везут домой? Может, это я описал хреново, и это на самом деле другой человек? Я поковырялся палкой в костре, не осталось ли там какой-нибудь светящейся головешки, которую можно было бы раздуть и осветить пещеру. Однако угли уже потухли и отсырели, от них исходило едва ощутимое влажное тепло, так что поиски мои ни к чему не привели. У меня ни лампы, ни фонаря; как в пещеру лезть, ума ни приложу.       Темно тут, конечно, хоть глаз выколи. К счастью, шериф оказался куда сообразительнее – у него на поясе болталась лампа. Ну и отлично...       – Шериф, Роберт! – окликнул я. Они повернулись. – Господа, не одолжите лампу? Хочу в пещеру заглянуть.       Шериф снял большую керосиновую лампу с пояса и подошёл ко мне, на ходу зажигая её.       – Если что, Мак МакДауэлл. Для друзей просто Мак, – бросил он и махнул мне, возвращаясь к Уотсону.       Я оглядел лампу. Внушительных размеров, она давала достаточно света, чтобы я смог разглядеть все внутренности пещеры.       Это оказалась даже не пещера – просто небольшое углубление, широкая ниша, в которую пара‑тройка человек сможет поместиться разве что на корточках. Поставив лампу «на пороге», я принялся ощупывать камни входа, но не нашёл ничего интересного: ни следов, ни каких‑то мелких деталей, провалившихся в щели. Ладно... На четвереньках я вполз внутрь и подвинул лампу. Тёплый ровный свет залил всю картину, и я понял, на что наткнулся.       Перевязанные звериные зубы, какие‑то маленькие куколки из веток и ниток, небольшая каменная чаша с чёрной жижей. На стенах – маленькие засечки‑спирали; каждая спираль на конце слегка расходится надвое, как рогатка. Это всё выглядело так нарочито оккультным, что из моего горла вырвался нервный смешок. Можно было бы назвать это древним капищем, не будь здесь тяжёлого животного запаха; и эта чаша... Пошарив вокруг себя, я нашёл сухую веточку и обмакнул её в чёрную жижу.       Ожидаемо, это оказалась свернувшаяся кровь – довольно свежая, может быть, ей несколько часов. Совершенно точно я хочу рассказать об этом судье. То, как расширились его глаза после моей фразы о разговоре с Вилли... Кто знает, что входит в образование богатых аристократов – может, они там чёрные мессы служат в перерывах между чтением французской литературы? "Ведь мне нечего подарить вам взамен..." Да как же нечего? Эти штуки вполне подойдут!       Я вытащил из кучки два самых крупных и гладких зуба, одну из куколок и огляделся в поисках ещё чего-нибудь, что сойдёт за сувенир. Взвинченный прошедшими событиями, я в каждой веточке уже видел какую-то тёмную подоплёку и сейчас прилагал все силы к тому, чтобы трезво оценить ценность разбросанных передо мной вещей. Так, Киран, давай включим голову. Что здесь произошло?       Это явно место проведения какого‑то ритуала, но как будто не индейского. Почему? Во‑первых, эти парни не выглядели как индейцы. Во‑вторых, обстановка даже близко не походила на атмосферу тех небылиц, которые Джек затирал любому желающему о племени пхьятов. Не то чтобы Джека можно считать знатоком – в конце концов, только он знает, сколько правды в его байках. С другой стороны, что я точно знаю: законы разных племён различаются кардинально, и то, что приемлемо для одних, будет грехом для других.       Рассеянно перебирая зубы, я заметил поблёскивающие в пыли чёрные пятна. Ага, вот ещё кровь; похоже, здесь её и проливали. Кровь обычно проливают, буквально или метафорически, во имя чего‑то или ради кого‑то. Да и эти бандиты говорили о ритуале... Может, это и есть его часть, это они так молились? Как же мало у меня знаний, как же неприятно ощущать эти пробелы. Был бы здесь отец, Джек, судья, да хоть старик МакМиллан... Такое чувство, что вообще все знают больше, чем я.       Даже если получить от каждого из них хотя бы разрозненные куски, может быть, я смог бы сложить свою картину, провести собственное расследование... Пусть я не детектив, но это всё вызывает такой неподдельный интерес, что я ощущаю себя охотником за сокровищами – как в детстве, когда мы с Майком обшаривали окрестности в поисках чего-то особенного. Секреты, тайны, истина... Кольцо такое тяжёлое, но его тяжесть словно придаёт вес всем этим мыслям. Словно оно – часть ведущего меня наития.       Я снова вспоминаю, с какой лёгкостью выхватил Мишель из‑под носа Вилли, как свалил гусиного узурпатора... Может ли быть, что амулет маленького судьи и в самом деле обостряет мои чувства, помогая двигаться в направлении мистических открытий? Пока рано говорить, но я будто ощущаю мир острее и ярче, будто озорство и азарт подогреваются сплетающимся вокруг меня коконом загадок...       Сегодня особенный день. Сегодня произошло так много. Поменялось так много, что я действительно уже не тот человек, который проснулся с утра. Я уже меняю свою жизнь и жизни моих близких, я уже мчусь на пути к мечте... Нужно просто ещё немного постараться. Позволить давящей золотой тяжести изменять меня, улучшать, взращивать...       Крови в чашке многовато, чтобы истечь из одного человека, может быть, стакан или чуть больше. Если бы кто‑то из бандитов столько потерял, он не был бы таким бодрым... Ну разве что это кровь пленника. Мне на глаза попался маленький плоский камень с заострённым краем, запачканный чёрным. А вот и нож... Хм, а ведь на этом «лезвии» не сплошная полоса крови. Через чётко отмеренные промежутки темнеют три кровавые отметки: что это, кровь разных людей, поэтому они разделены?       Камень, аккуратно обёрнутый тряпкой, чтобы ничего не отшелушилось, отправляется в сумку вместе с остальными сувенирами. Я с сожалением глянул на чашу – нет, такую улику похищать мне совесть не позволит. Киран, поумерь свою жадность. Красивые жесты не должны мешать расследованию; думаю, он не расстроится, если я не принесу её. На мгновение даже проскочила мысль окунуть кольцо в кровавый сгусток, раз уж ему так сильно нравится кровь, но, по некотором размышлении, я не стал этого делать. Это ведь чужой ритуал, неизвестно, кому посвящённый... Вдруг кольцо сочтёт это неуважением?       Боже, Киран. О чём ты вообще думаешь, ты нормальный? Возможно, переходить на книги мистера По было не лучшим решением.       Глядя на эти зарисовки, на эти странные «инструменты», я невольно проводил параллели с прочитанными книгами. Память подсовывала сцены из романов, заметки на полях, услышанные байки, и я пытался собрать из них свою версию событий. Насколько она могла быть правдивой? Где заканчивается оккультное знание и начинается бред?       Многие аспекты этих знаний были мне незнакомы, и я это ясно чувствовал. Потирая кольцо, я понимал одно: люди, которые сделали всё это, явно были чему‑то привержены. Может быть, я не столько видел, сколько ощущал это. Словно какая‑то странная чувствительность, когда проводишь рукой над всем этим и улавливаешь не то лёгкий холодок, не то шорох внутри собственной головы.       Я отдавал себе отчёт, что мозг может додумывать, дорисовывать и шутить. И было неприятно, насколько часто он выбирал шутки именно на эту тему... Поверхность казалась колкой и шаткой, как весенний лёд: вроде держит, но уже зловеще потрескивает. Вся эта магия, шаманизм, вудуизм и прочие ‑измы всегда носили на себе следы мистификации, мой здравый смысл презрительно пыхтел, наблюдая за моими рассуждениями... но здесь мистика была в самом что ни на есть прямом проявлении.       Это было не похоже на шёпот быка, на те ощущения, что я испытал тогда у вольера. Не похоже – и всё‑таки связь есть, я вижу её, и не вижу одновременно.       На стенах ниши вяло колыхались тени, чернильные и густые. И вроде бы я прекрасно понимаю, что это блики лампы так играют со мной, но разговоры с Мишель и Вилли, мысли о пожирающих тенях уже были тут как тут, охотно вливаясь в окружение. Ладно, хорошо, мистика так мистика... тогда почему здесь я не нащупываю прямой связи? Может быть, потому что её нет? А может быть, я просто слишком тупой? А может быть, я просто помешался?        Здесь ясно одно: это определённо был какой‑то ритуал, что‑то вроде молитвы. Возможно, способ поддерживать связь с божеством, во имя которого они здесь проливали кровь. Во имя кого? Во имя чего? Для того, чтобы что? Получить больше времени? Заручиться помощью, поддержкой?       Я вспомнил, как главарь подошёл к лошади и заговорил с ней. С той самой, без стремян и поводьев, непривязанной. Главарь этот... амулет, манера двигаться, взгляд. Индейское ли это всё? Нет, всё‑таки нет. Какие‑то идолопоклонники, что ли? Чья‑то навязчивая фантазия, выросшая в настоящий культ?        Мне становилось всё более не по себе. Я никогда не занимался такими вещами, не пытался сознательно расшатывать свои нервы и своё сознание. А сейчас, делая именно это, я чувствовал, как прохожу сквозь какие‑то внутренние барьеры – словно что‑то в моей голове сопротивлялось, пыталось удержать, но неуёмное стремление понять толкало вперёд. Я хочу разобрать это в моменте, когда всё ещё свежо... но мой разум горит, и только холодная тяжесть на руке (какого хрена оно ещё не нагрелось?) заземляет и успокаивает меня.       Как во всех моих любимых детективах, я жаждал финала, где всё станет явным: где проявится истинный мотив убийцы, где зло получит по заслугам, где автор выведет на сцену всё, что прятал в тени... Картинка сложится, когда все загадки будут раскрыты. Но происходит ли так в реальной жизни?        У бандитов есть заложник. Сейчас не так важно – Эллиот он или нет. Если да, это подтверждает самые неприятные догадки, которые, как мне кажется, появились у нас всех – на мельнице Эллиотов сейчас небезопасно. И семье, которая там живёт, скорее всего, уже ничего не угрожает – просто потому, что этот рок уже их настиг. Тогда зачем они везут туда пленника? Зачем? Они хотят вернуть его домой? Может быть, он сбежал оттуда? И если сбежал, то от чего именно?       И причём здесь обряд? Их ли это кровь? Мой вывод основан только на том, что я вижу три черных полоски на камне, будто это один резак на три персоны. Совместный ритуал? Каждый должен был пролить свою порцию крови в чашу, чтобы что?       А где тогда кровь пленника? Может, это всё кровь пленника? Но тогда что-то не сходится, зачем резать пленника, если у него и без того кровь вытекает из рассеченной головы? А может, это как раз его и порезали этим камнем, но почему-то трижды?        И эти странные татуировки-порезы на его шее, уходящие на грудь. На что это похоже? На тонкие языки варанов или змей, вот на что. Я сощурился, и рисунки на стенах ниши, в которой я сидел, задвигались, перетекая, как золотая пряжа на моем кольце. Всего лишь иллюзия, обман зрения, но воспринимается очень органично... Что, если эти люди поклоняются не какому-нибудь антропоморфному богу, а животному божеству? Шаманизм в том числе предусматривает существование священных животных в качестве объекта молитв...        Каким животным в целом поклоняются? Быкам, например. Я подумал о Вилли и поёжился. Да, пожалуй, такому можно поклоняться, больно уж он внушительный. Но эти линии никак не ассоциируются с быком, максимум это может быть отсылка к бычьему хвосту... хах, тогда уж к поросячьему.        Это определенно похоже на танцующие язычки рептилий. Может ли существовать культ змей? Наверное, да, чем они хуже быков.        Если крепкий орешек, который сейчас гостит в участке шерифа, принадлежит О’Брейнам, может ли он быть нужен в ритуале для ровного счёта? Если да... захочет ли эта троица вернуться за своим товарищем, чтобы вытащить его? Я бы поступил именно так, если крыше нужно четыре колонны, то ей нужны четыре колонны, не больше, не меньше.        Логическая цепочка, щелкая, побежала в нескольких направлениях.        Что если НоуБрейны отправились в Ад на Колесах, чтобы затеряться там до вечера, и в ночи вызволить своего друга из тюрьмы? Но зачем тогда таскать с собой заложника, рискуя быть замеченными.        Что если они действительно поехали на мельницу, и единственный шанс спасти заложника и сорвать ритуал – рвануть за ними прямо сейчас? Тогда зачем было рисовать план Ада на Колесах...       Выглядит так, будто они хотят быть в двух местах одновременно, но как это вообще возможно?        Какого черта я вообще в это ввязался? Показал бы им пещеру, и хватит. Какое мне дело до этого ритуала, до этого парня? Жалко его ужасно, но почему я? У нас есть шериф, у нас есть помощник, у нас есть какие-то “неравнодушные граждане”, которых можно призвать на помощь. Вот и пускай призывают! Но я должен рассказать о своем беспокойстве шерифу.        Мак и Уотсон подошли к пещере и напряженно уставились на меня. Я постарался держаться максимально спокойно и рассказывать так, чтобы это звучало как обычный осмотр, а не как прогулка по оккультному музею.       – Полагаю, господа, здесь проводился какой‑то ритуал или… воззвание, что ли, – сказал я, чуть сдвинув лампу, чтобы свет сместился внутрь. – Смотрите: зубы, какая‑то чаша… это явно кровь. Запах тут тяжёлый, как от животных. И вот это вот, – я указал на куколок, лежащих в стороне. – Я не трогал.       Шериф присел ближе, разглядывая то, что я ему показывал.       – Да, попахивает чертовщиной, – пробормотал он. Подцепил куколку, повертел её в руках. – Плетение интересное, будто детская игрушка, а если приглядеться…       Он осторожно раздвинул шерстяные нитки и заглянул внутрь.       – Кажется, это кость. Внутри кость, Киран. – Он проследил пальцем вдоль тельца куклы. – Здесь и в голове, похоже, тоже. Может, стоит освободить её от этих пут и посмотреть, что это за кость? Думаешь, нам это что‑то подскажет?       – Кто его знает, – честно ответил я.       – В любом случае, это что‑то да значит, – медленно проговорил шериф. – Хорошо бы потом расспросить об этом нашего гостя из клетки.       – Кстати, насчёт гостя, – сказал я, и мысль, крутившаяся в голове, наконец прорвалась наружу. – Я тут подумал: а если они захватили пленника потому, что им нужен кто‑то для ровного счёта? Для нужного числа участников обряда. Что, если они собираются вызволять своего товарища?       Шериф коротко глянул на меня.       – Ты уверен, сынок?       – Конечно нет, – вздохнул я. – Но лучше пусть я ошибусь, правда?       – Хотел бы я сказать, что ты бредишь и перечитал детективных романов, – добавил он после паузы. Но почему‑то мне этого совсем не хочется. Если они действительно готовят побег для своего дружка, который ни слова не проронил, сидя в клетке, и выдержал все попытки его расколоть… значит, нам надо быть готовыми вернуться в город.       Он выпрямился, глянул в сторону выхода из пещеры.       – С другой стороны, если они где‑то пережидают, чтобы ночью напасть, – продолжил шериф. – Тогда мельница, куда они должны привезти пленника, сейчас без защиты. Ну, почти. Конечно, там их может быть больше, чем трое, но тогда зачем такая потребность возвращать своего друга? Может, бандитская честь, хотя что-то не припоминаю, чтобы НоуБрейны славились братской любовью к людским ресурсам.       Он поморщился.       – Их главарь давно не показывался. Это тебе не кажется подозрительным, Уотс?       – Не то слово, шеф, – пробурчал Уотсон. – Может, они там уже что‑то провернули, а может, готовятся к большему... хрен их разберет.       Шериф выпрямился и положил мне руку на плечо, потянув вверх.       – Ты очень хорошо себя зарекомендовал, Киран, – сказал он. – Я рад, что столь добросовестный гражданин хочет помочь в расследовании дела, которое, признаюсь, небезопасно. Я очень ценю всё, что ты делаешь. И, поскольку ты умеешь обращаться с оружием, а таких людей у нас не так много, я вынужден попросить твоей помощи.       Я молчал, чувствуя, как холод кольца медленно ползёт по руке вверх.        – У тебя есть полное право отказаться, – продолжил шериф. – Но подумай вот о чём, Киран. Как скоро такие бандиты, ещё и практикующие оккультизм, начнут творить непотребство по всей округе? Сегодня это мельница Эллиотов, завтра – ранчо Уэйтов. Потом Фергусы. А дальше за Фергусами сразу МакМиллан. Это угрожает не только Аду на Колёсах, но и всем окрестным фермам. Есть вероятность, что Эллиоты уже в большой беде, может, там уже бандитский притон, и что‑то мне подсказывает, что малыш О’Брейн уже не единственный, кто заправляет этой шайкой, учитывая то, что ты описал, – он сжал моё плечо, отечески глядя в глаза. – Одни мы не справимся, сынок.       Ах ты сука. Серьезно, у меня на лице написано “безотказный дурень, которого можно нагнуть”? Галлюцинаторно-яркое ощущение нежных теплых пальцев, сжимающих мою руку, томное “Киран” на выдохе, “Мне важно, чтобы такой человек, как вы, был здесь какое-то время...”  Да у вас даже действия одинаковые, прикосновение-награда-просьба! Может, ты мне тоже что-нибудь подаришь, а, Мак?       Наверное, моё лицо оказалось недостаточно бесстрастным, потому что шериф немного отстранился, чтобы атаковать ещё раз.        – Ты описал, как выглядели те люди… говоришь, одного зовут Билл?       – Билл, да, – настороженно подтвердил я.       – Этот Билл, который там с лошадьми разговаривать... Не любитель он природы, уж поверь: за все эти годы я за ними ничего такого не замечал. Где шаманизм, там и дурной запах во всех смыслах. Что ещё умеют эти черти, кроме как лошадей дрессировать?       Мак выпрямился, голос его зазвучал тяжело и весомо.       – Так вот моё предложение, сынок. Твои предположения, что они направились в Ад на Колёсах, меня не радуют. Но я могу оставить здесь несколько надёжных парней, чтобы присмотрели за нашим гостем. Если НоуБрейны бросятся его выручать, мы успеем перевести его в другое место. Тогда эти придурки, заявившись в участок, сами попадут в клетку... – он чуть усмехнулся, но глаза оставались серьёзными. – Я телеграфирую в ближайший город неподалёку и выбью себе пару офицеров для защиты. На это потребуется время, но для защиты Ада на Колесах этого вполне может хватить. А вот защитить людей на мельнице Эллиотов – это, как ни крути, забота шерифа округа. Мы можем втроём выдвинуться на их ранчо. Знаю, звучит опасно, одна только мысль об этом уже заставляет нервничать. Но если мы застигнем их врасплох, сможем обезопасить город и передать дальше информацию, которую ты нам дал...       Я посмотрел ему в глаза, и он встретил меня прямым и уверенным взглядом.       – Вдвоём, даже если там только двое на охране, мы, скорее всего, не отделаемся лёгким испугом, – продолжил он. – А втроём наши шансы сильно растут. Поэтому я вынужден просить тебя снова оказать содействие шерифу Ада на Колёсах и, тем самым, обезопасить своё будущее и ранчо МакМиллана.       Внутренне я взвыл. Сука... да, похоже, где-то на мне, как тавро на лошади, горит “покладистый олух”, заметное любому желающему. Да это же Киран, дурачок по вызову, только помани его, и он уже вляпался. Блядство.       – Если мы разберемся с этой угрозой, которая нависла над всем округом, – продолжал пение сирены шериф. – Поверь, тебя запомнят не просто как какого‑то ковбоя. Награда не заставит себя долго ждать. Конечно, у федералов не так много возможностей, я понимаю... Но это может сильно помочь тебе, если вдруг захочешь стать хранителем правопорядка.       О, а вот и “кольцо”. Да, Мак, возможности у тебя не те, до уровня судьи ещё расти и расти, но вижу, ты стараешься...       – Ты сам сказал, что это опасно, – продолжил шериф. – И я это слышу. Я не хочу, чтобы ты рисковал собой больше, чем нужно. Поэтому от тебя мне потребуется только минимум того, что ты умеешь лучше, чем мы с Уотсом. Ты похож на следопыта, Киран. Ты неплохо разбираешься во всей этой, видимо, оккультной штуке, и к тому же отлично ориентируешься на местности – это видно невооружённым глазом.       Он заговорил мягче.       – Возможно, мне понадобится, чтобы ты помог нам туда проникнуть, а если что – оказать помощь людям. Стрелять мы обучены, не переживай. Но втроём, если там их притон, если там логово, мы сможем в шесть глаз их пересчитать, разведать обстановку, не бросаясь сразу в бой. Если ты переживаешь, что придётся проливать кровь людей… хотя людьми я бы этих отбросов не назвал… мы сделаем всё, чтобы операция прошла для тебя как можно безопаснее. Нам не нужно лезть на рожон и устраивать бойню. Наша задача – не искоренить их в одиночку, а понять, что происходит, и защитить тех, кого ещё можно защитить. А если, пока мы катаемся, эти придурки заявятся в участок за своим другом – они получат неплохую оплеуху, потому что мы просто переведем его в другое место. И, прорвавшись в шерифню, они сами себя запрут в клетке...       Шериф посмотрел на меня серьёзно, без нажима, но так, что отвести взгляд было сложно.       – Действовать нужно сейчас, сынок. Мы можем сделать это и без тебя, если ты решишь не подвергать себя опасности. Но подумай о том, что ты сам сказал. Я не требую от тебя героизма, который тебе не по карману.       Где‑то позади, у входа, Уотсон молча наблюдал за нами. Кольцо на пальце тянуло к земле. Я подумал о Джейн, о Мишель, о ранчо, о пещере, о крови в каменной чаше... и, конечно же, о судье, который ещё даже не знает, какие подарки я для него уже приготовил.       Подарки... я потёр кисть над кольцом, разгоняя кровь. Где-то на этой блядской мельнице готовится оккультный ритуал. Если нам удастся пробраться туда, найдется ли что-то, что я смогу подарить ему или хотя бы поделиться увиденным? Он явно неместный, может, ему будет в новинку наши обряды?       Страдальчески вздохнув, я хлопнул Мака по плечу.       – Найдется ли у кого-нибудь хорошая пенька? Моё лассо дома, а с ленточкой Фрэнка только гусей и ловить.       Мак кивнул, явно приободрившись.       – Подберём тебе что‑нибудь, не переживай. Может, даже выдадим бронежилет, – хмыкнул он. – Будешь в относительной безопасности, вернёшься в целости и сохранности к своей жене и дочке.       – Было бы очень хорошо, – нервно отозвался я.       Эх, судья... А если он решит, что я ко всему отношусь несерьёзно? Я невольно потёр палец, охваченный двумя знаками моих долгов. Мой долг перед женой… и мой ещё не долг, но возможность.       Я вовремя заметил, как внимательно Мак глянул на меня.       – Ты сказал "судья", сынок, – произнёс он осторожно.       – Что? – я моргнул.       – Ты только что говорил себе под нос. Словно прокручивал свои страхи вслух. И упомянул судью.       – Да, – признал я после короткой паузы.       Мак с Уотсоном переглянулись.       – К старому МакМиллану приехал его друг, – начал я, невольно переходя на объяснительный тон. – Откуда‑то с побережья. Старик знает, что руки у меня на месте, вот и порекомендовал меня ему как мастера: крышу подлатать, всякую ерунду поделать.       – Интересно, зачем судье это понадобилось, – пробурчал Мак. – Если я правильно понимаю, "судья" – это у него профессия? Статус? Прозвище?       – Ну, похоже, это и есть его профессия... – я пожал плечами. – А что? Разве у судьи нет дома? Разве у судьи не может потечь крыша или сломаться стол?       – Может, конечно.       По тому, как Мак и Уотсон обменялись взглядами, было понятно: слово “судья” задело какую‑то их собственную тайну. Может, они знают какого‑то местного судью? Не знал, что он у нас тут есть, но городок растет... Может, их мысли вообще сейчас не о моём судье? По лицам не понять, о чём они думают, но реакция у них определённо есть.       – А что такое? – спросил я. – Вы о нём что‑то знаете? Мне лучше туда не ехать?       Мак нахмурился.       – Сынок, у нас в округе из‑за О’Брейнов стало небезопасно, сам видишь, – сказал он. – Посреди бела дня какие-то ушлёпки похищают одного из значимых семей.       – Да, опасное время, конечно, – кивнул я.       – Судья, – задумчиво продолжил Мак. – Обычно высокие чины и все сколь-нибудь серьёзные фигуры проходят через Ад на Колёсах. У нас тут перевалочный пункт для многих сообщений. Человек подобного статуса, я бы сказал, в какой‑то мере обязан посетить Ад на Колёсах. Такие чины не ведут дел скрытно, разве что им это очень выгодно. Если представитель другого округа приезжает вести какие‑то дела, местное самоуправление как минимум должно об этом знать.       – Так может он по личному делу? Родня МакМиллана, например. Может, они родня? – осторожно предположил я.       – Может быть и так. Он вполне мог приехать туда как частное лицо, – наконец признал Мак. – Ладно, возможно, сейчас это не столь важно. Но если ты согласишься на операцию, которую я тебе предложил… возможно, я смогу помочь тебе. Мы сверим наши версии и убедимся, что думаем об одном и том же человеке. Или просто поймём, что истории никак не связаны.       Я нахмурился. Неужели пока я на ранчо коровам хвосты крутил, люди разучились общаться без манипуляций и шантажа?       – Ну так что ты скажешь, сынок? – мягко подтолкнул Мак.       – Сейчас я предупрежу извозчика, которого мне выдал судья, – раскрыл я карты. Ну что он мне сделает, в конце концов. – Он хотел, чтобы я вернулся сегодня, но я смогу задержаться. Как думаете, мы к утру управимся?       Мак глянул вверх, через кроны деревьев, поглотившие последние солнечные блики.        – Если повезёт, – сказал он. – Возможно, пару часов придётся поспать в лесу, но, полагаю, при твоей подготовке это будет всего лишь приятный пикник с друзьями. В зависимости от того, что мы там увидим, придётся, может быть, взять с собой пару крепких рук – на всякий случай, чтобы подстраховаться.  Но такие, как ты, Киран, у нас на вес золота... у тебя случайно нет друга?       Я подумал о Майкле и пришёл в сущий ужас.       – Нет, – равнодушно соврал я. – Никого не могу порекомендовать, прости, Мак.       Майки тот ещё придурок и заноза в заднице, но это мой брат. Рисковать собой я готов, но своей семьей... шериф вместе со всем Адом на Колесах перетопчутся.       – Да нам и тебя хватит, сынок, – закивал Мак, явно довольный, что я согласился.       Мы начали выбираться из леса к нашим лошадям, Уотс бурчал что-то за спиной про проклятую грязь, чуть не затянувшую сапог.       – Я должен предупредить извозчика, – на всякий случай повторил я. – Не пойми меня неправильно... – я почувствовал себя так, как будто должен оправдываться, и меня это разозлило.       – Я понимаю, что ты думаешь, что я подвергаю тебя опасности, – отозвался Мак. – Но поверь, всё должно пройти гладко. И этим действием ты спасёшь, возможно, не одну душу, да ещё и избавишь будущие поколения от угрозы, нависшей над всеми нами, добрыми жителями.       Блядский ты манипулятор, подумал я.       – Думаю, это мой долг, – произнёс я вслух.       – Это правильный поступок, Киран, – серьёзно сказал Мак. – И мы это очень ценим.       – И в долгу не останемся, – неожиданно поддержал его Уотс.       – Не останемся, Уотс прав.       – Хорошо, – решительно ответил я. – В таком случае, как только закончу с делами, приду в шерифню.       Мы наконец добрались до лошадей. Я погладил шею нашего транспорта, извиняясь за двойную нагрузку, и вспрыгнул Уотсону за спину.       – Вряд ли тебе нравиться горбатиться на старика МакМиллана. Насколько я знаю, он скряга похлеще многих, – вздохнул шериф, труся рядом на своем коне. – Возможно, это твой счастливый билет в честное, достойное будущее, Киран. Просто подумай об этом. Я не пытаюсь давить или манипулировать, хотя, конечно, может так показаться. Я иногда прибегаю к подобным способам, особенно когда имею дело с разным ширпотребом, сам понимаешь – издержки профессии. Но я не хочу, чтобы ты воспринимал мои разговоры с тобой как давление или как попытку играть на твоей доброте и честности. Просто этому городку не помешает пара хороших голов и таких светлых умов, как твой. Они тут никогда не лишние.       Я невольно усмехнулся. Светлый ум, покладистый олух, дурачок по вызову… сколько ярлыков можно повесить на одного человека в течение одного дня. Но вслух я ничего не сказал.