Святые грешники

      Город, построенный на грязи. Именно так появляются места, где человек, подталкиваемый жаждой наживы, борется с природой, чтобы выстроить себе дом. Ад на Колёсах – быстрорастущий городок с огромным потенциалом, как сказал бы любой нефтяной магнат.       Не так давно здесь стояло всего несколько палаток, а сейчас уже достраивается оружейный магазин, и большие буквы Б А Н К только и ждут, чтобы занять место на новеньком бетонном склепе.       К вечеру простой люд складывает инструменты, оглядывает сделанное и думает о том, что предстоит сделать завтра. Но без отдыха ничего не выйдет: организму нужен перерыв, люди ограничены его возможностями. Если работать на пределе, словно ломовая лошадь, которая тащит поклажу втрое больше своих сил, она рано или поздно издохнет. Упадёт без сил – и, как это у людей водится, будет заменена. Ведь это куда проще, чем соблюдать условия, в которых существо, будь то человек или животное, способно протянуть не день‑другой, а годы, десятки лет.       В участке шерифа вовсю идёт подготовка: несколько решительных на вид работяг примеряются к оружию, один упирает приклад в плечо и щурится, пытаясь определить ухватистость рук и зоркость глаз.       Стоя на небольшой веранде шерифни, я следил, как заключённого О’Брейна выводят из камеры: мешок на голове, руки связаны за спиной, двое жестко держат под локти. И всё же, проходя мимо, он резко повернул голову так, словно смотрел прямо на меня сквозь непроглядное холщовое полотно. Хреновы О’Брейны, мурашки у меня от них…       Парни увели его куда‑то вверх по улице, кажется, к лавке Фрэнка, но в сгущающихся сумерках уже было трудно разобрать. Роберт, с винтовкой на плече, подошёл ко мне, держа в пальцах две сигареты, и протянул одну.       – Куришь? – спросил он, поправляя усы.       – Да, – отозвался я. Мы закурили.       – Ночка будет тревожная, ничего хорошего не сулит… это точно, – протянул Роберт, глядя куда‑то поверх крыш. – Погода словно растерялась: пролиться сейчас водой или придержать до ночи, когда польётся кровь.       – А ты, я смотрю, мрачно настроен, – заметил я.       Роберт вздохнул.       – В общем, Киран, дело такое, – начал он. – Мы тут с Маком покумекали… ты ведь можешь помочь не только там, а?       – В каком смысле?       Он махнул рукой в сторону домов, где в прорехах между постройками тёмным клином виднеется горизонт.       – Ну, не только на мельнице, но и в городе, – пояснил Роберт. – Можешь остаться здесь. – Он опёрся плечом о выступающие брёвна стены. – Остаться в городе и приглядеть за этим парнем вместе с ещё парой надежных ребят. Мы с шерифом точно поедем к Эллиотам, там‑то, по‑любому, будет заварушка. А вот здесь… Может, заглянут НоуБрейны, а может, и нет. Как будто безопаснее, что думаешь?       – Ты хочешь, чтобы я был здесь на случай, если они заявятся выручать своего дружка? – медленно уточнил я.       – Абсолютно верно, – закивал он.       – Не более получаса назад Мак говорил, что без меня вам на мельнице не справиться, потому что вам нужен следопыт, – напомнил я.       Роберт замялся, поиграл сигаретой в пальцах.       – Ну… так‑то оно так, – признал он. – Но здесь тоже не помешала бы пара умелых рук, понимаешь? Хоть разорвись: нас слишком мало, Мак да я – вот и весь личный состав. Тобой мы, само собой, хотели бы заткнуть все возможные дырки, но ведь и ты только один. Приходится выбирать: усилить один отряд или размазать силы по двум.       Пока мы неспешно перекидывались фразами, какие‑то ребята затащили в шерифню тяжёлые кованые решётки и прутья – и вот уже окна изнутри обзавелись металлическими подложками, ни дать ни взять королевская сокровищница. Или ловушка для дичи? Для каждого зверя есть своя наживка, каким бы умным он ни был, и люди в этом смысле устроены ничуть не сложнее. Кому‑то – золото, кому‑то – любовь, кому‑то – признание… пообещай то, чего он жаждет, и вот он уже бежит в расставленные сети, бросается в капкан в надежде обрести недосягаемое, что нельзя получить иначе.       Задача тех, кто останется здесь, – вовремя захлопнуть ловушку, когда НоуБрейны ворвутся в здание. Но что будет дальше?       О, вот что… Я никогда не был на войне, никогда не видел ничего серьёзнее пьяных драк, поэтому не сразу понял, что происходит. Рядом со зданием, прикрытые тканью, сеном и ещё бог весть чем, устанавливали щиты с прорезями. Какие‑то крохотные окошки выдалбливали на уровне пола шерифни и тут же затыкали паклей; снаружи не отличишь от рассохшихся брёвен.       Оказавшись в клетке, пташки смогут стрелять через решётки, но и только. Ни выбраться, ни пролезть; а несколько дымовых шашек, протиснутых в нижние дыры, обеспечат миролюбие и сговорчивость НоуБрейнов – или хотя бы их дружное падение в обморок.       – А мы их здесь тёпленькими и повяжем, – подтвердил Роберт. Очевидно, последнюю фразу я произнёс вслух. – В общем, ты прав: ловушка подготовлена, и кто‑то должен её захлопнуть. Я доверяю ребятам, которых мы оставляем здесь, не подумай, – но ты человек, который зарекомендовал себя очень неплохо. Он на секунду помолчал, подбирая слова: – Скажем так: мы не знаем, что ждёт нас на мельнице, не знаем, живы ли вообще Эллиоты и какой там устроен пиздец. Мы возьмём с собой пару ребят, которые нам периодически помогают, – хорошие, надёжные, само собой. И, конечно же, тебя, если ты выберешь поехать с нами. Либо можешь остаться в городе, чтобы захлопнуть ловушку, если в самом деле что‑то пойдёт не так.       Он криво усмехнулся: – Этот придурок будет сидеть в подвале Фрэнка, и знают об этом только те немногие зеваки, которые всё равно не понимают, что происходит, ну и те, кто посвящён в план. Включая тебя. В общем, выбор за тобой: поехать на мельницу или остаться здесь. Конечно, есть ещё вариант – поджав хвост, сбежать к своей жене и ребёнку…       Ах ты паскудный шерифский подпевала! И ты туда же, Уотс? "Поджав хвост, сбежать к жене и ребёнку"? Серьёзно? Мне вдруг невыносимо захотелось обратно в карету, в объятия тончайшей, изящнейшей паутины манипуляций моего судьи. Вот как надо доносить информацию, Уотс. Так, чтобы даже тот, кто понимает, что ты пытаешься его наебать, был бы этому рад.       На моём лице, видимо, что‑то отразилось, потому что Уотс тут же осёкся и поспешно поправился:       – Да ты не подумай превратно, это ни в коем случае не оскорбление. Не будь на мне значка, я бы тоже, наверное, трижды подумал…       Я поморщился, как от зубной боли:       – А ты уверен, что никто не видел, как этого чертилу ведут к Фрэнку? Ты конкретно замечал, чтобы какие‑нибудь зеваки или дамочки из салуна глазели на него?       – А ты что думаешь, почему Макдауэлл так тебя сверлил взглядом, когда вы только пересеклись? – прищурился Роберт.       – Потому что я чужак, – отозвался я.       – Вот именно, – кивнул он. – Шериф видит всех насквозь. И все, кто сейчас в городе, – это люди, которые так или иначе здесь уже какое‑то время. И даже если среди них есть лазутчик, который сообщит НоуБрейнам, что на них готовится засада… что ж, у Фрэнка их тоже будет ждать радушный приём, – он указал куда‑то на землю перед лавкой Фрэнка. Приглядевшись, я заметил маленькое окошко, забранное толстыми прутьями, ведущее в подвал. – Подвал у Фрэнка полностью каменный, да ещё и с сюрпризом, – довольно пояснил Роберт.       – Все силы будут сосредоточены здесь, вокруг участка шерифа; но даже если НоуБрейны решат перехитрить нас и пойдут штурмовать лавку, их там встретят, пусть и не самым большим, но всё‑таки сопротивлением. А дальше, когда они спустятся в подвал, обнаружат, что их дружка там просто‑напросто нет.       Я недоумённо нахмурился:       – А где он будет? Вы его всё‑таки в шерифню вернёте?       – Нет, парень, он будет там же, – хмыкнул Роберт. – Только чуть глубже, скажем так…       Он выждал драматическую паузу.       – У подвала Фрэнка два уровня, вот и всё. Так что, ворвавшись на первый, они сами себя запрут в каменном мешке. А дальше – дымовые шашки и прочее, ну ты уже слышал. Я бы даже сказал, что там будет надёжнее, чем в нашем родном участке: в добротный камень пусть стреляют, сколько душенька их изволит.       – Какой хороший план, – искренне поддержал я. – Тогда всё в порядке… как будто здесь и в самом деле всё схвачено, а, Уотсон?       – Просто Уотс, чего ты, – махнул он.       Я поймал себя на том, что снова поглаживаю ободки колец, словно это помогает мне думать. На деле стоило сосредоточиться на прохладной тяжести, как шум и шелест в голове только усиливались – казалось, я начинаю различать какие‑то слова…       – Я не солдат и не боец, – медленно сказал я. – Я хотел бы остаться в городе, как минимум потому, что здесь тоже может понадобиться моя помощь…       – Понимаю, – кивнул Роберт.       – Конечно, есть шанс, что никто не заявится ни сегодня ночью, ни завтра ночью, – продолжил я. – Но что‑то мне так не кажется. К тому же у меня договорённость с… – я бросил взгляд на руку. – В общем, я несколько скован обязательствами. Обещал вернуться либо сегодня вечером, либо, в крайнем случае, завтра утром.       – Долг? – подозрительно спросил он.       – Да, – кивнул я. – Я уже пообещал, и я держу своё слово. Но я готов помочь здесь. Роберт нахмурился.       – Определённо будет дождь… – пробормотал он, глянув на небо. – А у тебя нет возможности передать этому человеку, с кем у тебя договор, хоть какое‑то известие, хоть через третьи руки? Я бы отправил гонца, куда скажешь, да боюсь, у нас тут… сам видишь. Не просить же барышень из салуна, в конце концов.       – Ты имеешь в виду просто предупредить его, что я задержусь?       – Конечно, – кивнул он. – Если человек толковый, ближе к честному люду, он не только поймёт, но ещё и сильнее утвердится в мысли, что тебе можно доверять.       Я всерьёз задумался. Если судья заинтересовался мной после того, как я спас Мишель, то, может быть, история о помощи Эллиотам ещё больше украсит мой послужной список, и он окончательно убедится, что меня стоит нанять?       Мне действительно страшно – ехать чёрт знает куда, связываться с этими тварями. Я не хочу оставлять жену с ребёнком одних. Но в голове тут же зазвучал голос Мака: «Потом Фергусы, а потом и МакМиллан».       Чёртов Мак.       Лошадь вынырнула из-за домов со стороны въезда так резко, будто её кто‑то гнал. Её занесло, она заскользила копытами по грязи, но упрямо мчалась прямо к зданию шерифни. Люди, возившиеся рядом со щитами и укреплениями, шарахнулись в стороны. Лошадь встала на дыбы, зло фыркнула и несколько раз ударила копытами об утоптанную землю.       Я тут же рванул к ней. Я умею их успокаивать – это единственное, в чём я всегда уверен, особенно когда вокруг начинается какая-то кутерьма.       Но едва я сделал шаг, к лошади кинулись трое мужиков, пытаясь ухватить её за уздцы, за поводья, хоть за что‑то, что позволит прижать её к месту, но куда там – как дикая, она дёргалась, мотала головой, оглашая окрестности ехидным ржанием. Что-то в её манерах мне показалось знакомым... В свете фонаря, висевшего на столбе, я наконец разглядел знакомый профиль.       Стрелка.       Я просвистел трехтактную фразу и похлопал себя по плечу – первая команда, которую мне удалось объяснить Стрелке. “Иди сюда, у меня есть угощение”.       – Стойте! Разойдитесь, это моя!       Стрелка, заслышав знакомый свист, прогарцевала ко мне, как на выезде высоко поднимая ноги, и замерла около ступенек к веранде. Фыркая, она по-хозяйски полезла обшаривать мои карманы – мол, а угощение-то где?       – Эй, эй! Хорош! – я гулко стукнул пальцем поперек её носа, и она затрясла головой. – У меня ничего нет, ну вот крошку будешь? – нашарив какой-то сухарь, оставшийся от утреннего кормления курочек, протянул ей. Она брезгливо понюхала, но милостиво приняла дары.       Я принялся начёсывать ей лоб, за ушами, чувствуя, как под пальцами дрожат напряжённые мышцы.       – Это что такое, а? – пробормотал я ей в гриву. – Вы чего это здесь делаете, мадемуазель? Что случилось? Как ты вообще… Господи Боже.       – Твой скакун? – донёсся голос Роберта.       – Да, это моя Стрелка, – кивнул я, не отрывая рук. – Она вообще‑то должна быть дома.       – Не должна, – невозмутимо заметил Роберт. – Что-то не вижу оборванной привязи. Ты вообще её не привязываешь, что ли?       Я поморщился.       – Да раньше как‑то далековато ей было… – пробормотал я. – Мы, конечно, сюда уже ездили, но мне не очень нравится, что она вдруг так соскучилась.       – На вид умная скотина, – оценил Роберт.       – Да, “скотина” – это именно то слово, – согласился я.       – Сбежала к хозяину, – усмехнулся он.       – Приятно, конечно, – вздохнул я, поглаживая Стрелку по шее, – но всё равно как‑то тревожно.       – Животные тебя слушаются.       – Они чувствуют, когда их любят, – ответил я.       Он кивнул, глядя на нас с какой‑то странной смесью одобрения и расчёта.       – Есть у тебя подход, – сказал он. – В очередной раз убеждаюсь, что ты толковый парень. Слушай, у тебя теперь даже есть свой боевой конь. Может, это знак?       – Точно знак, – буркнул я. – Ладно. В любом случае мне нужно сообщить моему нанимателю, что я собираюсь делать сейчас. Здесь же остался извозчик, который должен был забрать меня.       – Угу.       – Я скажу ему, чтобы он передал тому, кто меня ждёт, что я не сбежал, не потерялся и не умер, – продолжил я. – Хотя насчёт «не умер» ещё рановато, конечно…       – Не переживай, – хмыкнул Роберт. – Мы с шерифом и не из таких передряг вылезали.       – Да в вас я и не сомневаюсь, – отозвался я. – Вы выглядите крепкими ребятами. В общем… я сейчас. Вернусь, как только разыщу его.       – Без тебя не уедем, – серьёзно сказал Роберт. – Если ты, конечно, не исчезнешь на час куда‑нибудь.       – Не исчезну, – пообещал я.       Я сошёл с веранды, взял Стрелку под уздцы и пошёл вдоль улицы. Она липла ко мне, как собачонка, так что поводья были скорее для её собственного спокойствия, чем для контроля – и всё же я держал их, чтобы она чувствовала связь. Стало ясно, что она неслась сюда с самого ранчо. Дистанция приличная и для человека, и для лошади.       Я тихонько заговорил с ней вполголоса, как с ребёнком:       – Ну ты чего, а? Мы всего‑то на полдня уехали. Что за драма? Я тоже по тебе соскучился, но ты должна присматривать за Джейн и малышкой. А ну как она опять к Вилли полезет? Объездит его раньше меня, вот позорище будет...       Стрелка фыркнула, мотнула ушами. Очень своевольная лошадь. Как к ним относишься ты, так и они к тебе... Животные и люди тесно связаны, особенно если позволить этой связи прорасти и стать чем‑то большим, чем просто «хозяйский скот». Если уважать животных и воспринимать их не глупее людей, они ответят взаимностью. Этому меня учил отец. А того – его отец. Я вспомнил, как бандитская лошадь послушно ходила за своим хозяином без узды, без поводьев, и снова поёжился.       Мы прошли мимо лавки Фрэнка. Внутри что‑то таскали, переругивались шёпотом, кто‑то из парней проводил меня взглядом через стекло. На втором этаже отеля окна были тёмные. Из салуна доносился вялый гул голосов – без музыки, без привычного грохота. Слишком тихо. Слишком спокойно. Будто сам город нервничал. Узнав, что ночь обещает быть беспокойной, люди притихли, прижались к своим домам, к керосиновым лампам, к молчаливым молитвам.       Мы дошли до мастерской, где остался мой (ах, мой!) экипаж. Неподалеку от него вновь обретался рабочий, уже другой – обтёсывал какую‑то доску или подгонял деталь, сложно было понять из‑за сумерек.       – Добрый вечер, сэр, – обратился я к нему.       – Вечер добрый, – отозвался он, не переставая работать.       – Не подскажете, куда ушёл извозчик вот этого экипажа?       – Говорил, что будет в салуне, – кивнул тот в сторону главной улицы.       – Ага. Спасибо, сэр.       – Бывайте, – ответил он и вернулся к своему делу.       Я развернулся и направился к салуну, ведя Стрелку рядом. При мне были мои «трофеи» из пещеры – зубы, куколка, камень; они ощутимо тянули карман. Я собирался отдать их и рассказать кое‑что ещё.       У дверей салуна я остановился и повернулся к моей красотке.       – Я ненадолго, Стрелочка, – сказал я. – Не надо за мной заходить.       Она встала у крыльца и горделиво оглядела улицу, словно страж у дверей. Я поднялся на несколько ступенек. Двери салуна были распахнуты, тёмный проём будто ждал, когда в него войдёт трезвый посетитель – и выйдет уже другим человеком.

***

      Салун встретил меня теплом и запахом алкоголя, наброшенным поверх ароматов здешней еды, как соблазнительная вуаль. Довольно просторная нижняя «палуба»; лестница, уходящая на второй этаж, сразу приглашала на парапет второго этажа, откуда обитатели номеров в свободное от безделья и разврата время могли лицезреть хаос, нередко разворачивающийся на нижней «сцене».       Внизу большая часть пространства занята столами разного размера – часть из них нашего с Майком производства. В конце концов, деньги не пахнут, а уж чем мы занимаемся в свой законный выходной, старого скрягу волновать не должно. В углу появился большой рояль, ничего себе – в прошлый раз этой роскоши тут не было. Откуда только притащили… может, от Фергусов? Вроде их сынок музыкой занимался.       Моё внимание привлек пьяный смех и грохот отодвигаемых стульев: какой‑то мужик, явно подшофе, в обнимку с местной барышней спешил наверх.       В салуне можно снять комнату, но не для сна. У нас есть отель, тихий и довольно чистый, и там даже есть ванна (ванна!), которую за вполне приемлемую плату тебе могут приготовить. Но в отеле должно быть тихо, а вот в салуне никто не запрещает звукам страсти гулять по коридорам.       Несмотря на супружескую верность, на втором этаже я, к стыду своему, всё же бывал – и куда чаще, чем хотелось бы признавать. Хотя и в мыслях моих не было осквернять супружеское ложе – будем же честны, никто из здешних девочек и близко не сравнится с моей Джейн – помимо плотских утех, второй этаж предоставляет и другие наслаждения. Уже от входа слышен перестук костей и шлепанье карт о сукно, но, как ни странно, они не вызывают никакого желания присоединиться. Какие могут быть игры сейчас, когда жизнь стала настолько захватывающей?       По левую руку раскинулся Эльдорадо уставшего путника – внушительный шкаф со всевозможными бутылками, от палёной дряни до недоступной импортной амброзии. Сам бармен, усатый, в небольшой шляпе и при галстуке, сегодня был удивительно благодушен: деловито протирал стойку, что‑то мурлыча себе под нос. То ли у этого парня выдался чертовски удачный день, то ли ледяное сердце той прачки из отеля всё‑таки начало таять.       Сегодня за столиками немного людей, даже меньше десятка – кто-то тихо общается между собой, кто-то молча допивает свою порцию. Ни песен, ни кутежа, словно какой-то траур… или словно у нас тут бандитский лагерь. Два этих мира разделены совсем маленькой ширмой. Стоит человеку упасть ниже своего достоинства, стоит ему перейти черту по любой причине: не получить вовремя зарплату, потерять работу, рассориться с женой – и вот он может оскотиниться в мгновение ока, более не сдерживаемый никакой моралью.       В углу я заметил нашего извозчика. Здесь он выделялся ничуть не меньше, чем среди рабочих, и косых взглядов завсегдатаев стеснялся ничуть не больше, чем у мастерской. Вечер он проводил в компании бутылки бурбона, и, кажется, я даже знал, с какой полки её сняли. Сразу стала понятна причина хорошего настроения бармена, втюхавшего наконец-то это дорогущее пойло заезжему франту.       Кивнув бармену, я подошёл к извозчику.       – Добрый вечер, сэр!       – Добрый вечер, мистер Киран. Ну что, готовы ехать?       – Нет, тут такое дело… – я замялся. Насколько судья располагает к себе, настолько же его извозчик меня нервирует. Вроде мужик как мужик, но у меня от него шерсть дыбом. Да и затея уже не кажется такой уж солидной...       Я выдернул из‑под его стола убогую пародию на стул (явно не нашего производства) и сел на него верхом, наклоняясь ближе к столу. Извозчик с интересом подался навстречу, и со стороны это выглядело так, будто мы затеяли коварный заговор.       – Сэр, – начал я негромко, – я занимался своими делами и увидел трёх бандитов, которые готовились к какому‑то ритуалу. Оккультному ритуалу.       – Оккультному? – переспросил он.       – Да, какому‑то магическому, религиозному… я не знаю.       – С чего такая уверенность?       – Они говорили об этом напрямую, – ответил я. – А после того, как уехали…       – Прости, Киран, – перебил он мягко, внезапно перейдя на ты. – А ты можешь быть более конкретным? Если ты слышал, о чём они говорили, не стесняйся, можешь поделиться со мной этой информацией.       – Они везли пленника, – осторожно продолжил я. – Какого‑то молодого парня. На мельницу Эллиотов.       При слове «мельница» лицо извозчика приобрело то же хищное, возбуждённое выражение, что так смутило меня у судьи; он сильнее наклонился вперёд. Ага, значит, ты тоже что-то знаешь!       – Они не говорили конкретно, что собираются делать, – продолжал я, – но постоянно упоминали некий обряд, ради которого и поймали этого бедолагу. Пленник был в маленькой пещерке, связанный… Вы ведь не местный, сэр, и, наверное, слабо представляете наш рельеф. У нас тут есть такие безводные гроты, полностью каменные. Так вот, потом, когда они вытащили его оттуда и уехали, я позвал шерифа. Мы осмотрели это место, и я кое‑что нашёл… – я залез в сумку за своими трофеями. – Шерифу я это не показывал.       Я выложил на стол блестящие зубы, куколку и бережно развернул тряпку, доставая окровавленный камень. Извозчик с интересом поднял крупный, с половину ладони, зуб.       – Внутри куколки, похоже, кости, – пояснил я. – Шериф при мне вскрыл одну такую. А вот этой штукой, – я указал на каменный треугольник, похожий на наконечник стрелы, – будто бы пускали кровь троим людям. Видите? Три отдельные полосы крови. А зуб… ну, зуб. Там их было несколько, я выбрал самые красивые и крупные.       На мгновение я замолчал, вспоминая.       – А ещё в гроте стояла каменная чаша, не очень большая, но почти доверху налитая кровью. Кровь уже свернулась, конечно, но гнилью не пахло, несмотря на жару. Думаю, она была свежая.       Извозчик, словно и не слыша последних слов, взял камень в руки и начал вертеть его, сосредоточенно разглядывая. Я немного растерялся от такого безразличия, но предпринял ещё попытку:       – Пожалуйста, сэр, вы можете передать эти вещи господину судье? Мы сейчас с шерифом и ребятами поедем на мельницу Эллиотов. Мне бы хотелось, чтобы господин судья знал, что я не сбегаю и ни в коем случае не нарушаю наших договорённостей, – я окончательно стушевался. – Просто это мой долг человека и гражданина и, я думаю, как служитель закона, он поймёт…       – Поймёт, что вы хотите помочь людям? – уточнил извозчик.       – Да, конечно, – с облегчением кивнул я.       – Или что у вас нет выбора? – спокойно добавил он. – Это разные вещи.       Я сглотнул.       – Вы поймите, сэр, – выдохнул я, – у меня жена и маленькая дочка. Сегодня эти твари похитили какого‑то парня. А что будет завтра? А если они придут на ранчо МакМиллана?..       – Да, это явно не в наших интересах, – согласился он.       – Вы тоже особо без охраны. Что, если на такую дорогую карету с таким обеспеченным человеком нападут? Вы ведь… – я махнул рукой на его грудь, не перекрещенную портупеей. Ни револьверов за поясом, ничего – только роскошная одежда, часы и зажим для галстука. – Даже здесь ваше пребывание, сэр, не слишком-то удачно.       Он огляделся по сторонам.       – Думаешь, я нахожусь в опасных условиях для жизни?       – Скажем так, сэр, люди здесь в целом неплохие, но лишний раз вызывать интерес не стоит, – ответил я. – Ещё и господин судья куда‑то ушёл. Вот уж кому точно не стоит бродить в одиночестве.       Извозчик с весёлым удивлением приподнял брови.       – О, не переживайте за… судью, – протянул он. – С ним всё будет хорошо, уверяю вас, он в полном порядке.       – Сомневаюсь, что он… вы не подумайте ничего дурного, просто он… не производит впечатления человека, который хмм… в общем отпускать человека его статуса без охраны – это очень плохое решение.       Я наконец сформулировал это так, чтобы не звучало совсем оскорбительно, но получилось всё равно ужасно неловко – то ли я назвал его барышней, то ли просто инвалидом, час от часу не легче.       – Вы верите в Бога, мистер Киран? – неожиданно спросил извозчик.       – Думаю, что‑то да есть, – осторожно ответил я.       – Значит, вы не видели Его проявлений напрямую или, по крайней мере, не связывали их с божественным вмешательством?       – Нет.       – Вы агностик?       – Ну… можно и так сказать, – пожал я плечами. – Я не сомневаюсь, что есть какая-то высшая сила, но мне до этого особого дела нет.       – Что ж. В отличие от вас, Т… судья…       – Верующий? – удивился я.       – Скажем так, у него были причины уверовать, – ответил извозчик.       – При его работе это неудивительно. Страшно представить, каково вершить судьбы людей, да ещё и в столь юном возрасте...       – Думаю, если бы человек вашего ранга столкнулся с подобным, – неожиданно эмоционально отозвался извозчик, – он вряд ли вернулся бы к нормальной жизни. Далеко не каждый простой рабочий способен выдержать то, что видел Томас… – он осёкся, глаза его резко расширились. – Судья.       – Томас, – повторил я, пробуя имя на вкус. Что ж, ему подходит.       Извозчик вздохнул, рассекреченный.       – Если это ваше искреннее решение, и вы хотите помочь этому славному люду… что ж, это ваш выбор, – сказал он.       – Дождь не льёт на одну крышу, сэр, – заметил я.       – Ваши доводы о безопасности ранчо и его законного владельца мистера МакМиллана вызывают у меня чувство весьма… рационального уважения, – кивнул он. – Я очень благодарен вам за эту информацию. В любом случае я бы прождал вас хоть до завтрашнего утра, хоть до полудня, хоть до вечера… – он усмехнулся. – Теперь я знаю, что если вы не вернётесь, то, с большой вероятностью, мне придётся сообщить Томасу, что вы не сбежали, а сложили кости где-то на мельнице.       Он уже открыто произнёс это имя, понимая, что проговорился.       – Но ваша цель благородна, и, выполнив её, вы в какой-то мере приблизитесь к задаче, которую он на вас возложил.       – Мне бы хотелось, чтобы вы уведомили… Томаса, – после небольшой заминки, я всё-таки не отказал себе в удовольствии назвать его имя. – О том, что мы сейчас поедем атаковать каких-то чернокнижников на мельнице Эллиотов. Мне кажется, это могло бы его заинтересовать, как минимум потому, что оккультные проявления не кажутся ему чуждыми.       – Ему порой и самые обыкновенные проявления кажутся оккультными, – усмехнулся извозчик. – В любом случае, Томас узнает обо всем независимо от успеха вашей экспедиции, и у вас будет шанс рассказать ему об этом самолично. Я буду ждать вас здесь до завтрашнего утра, может быть, до полудня – думаю, вы обернётесь за это время, если не оставите своё бренное тело гнить где-нибудь в земле.       – Не хотелось бы, конечно... В любом случае, передайте ему, пожалуйста, эти маленькие сувениры, – я указал на ритуальные безделушки.       – Сами передадите, когда приедете, – пожал плечами извозчик. – Я могу это подержать у себя, чтобы эта белиберда не тянула вам карман. А как вернетесь, найдите меня – скорее всего, я буду в отеле, спать. Спросите номер у портье, я предупрежу, что вы будете меня искать. И завтра у нас будет более чем достаточно времени – мы отправимся к Томасу, и вы поведаете нам обо всем, что встретилось в этом увлекательном оккультном приключении.       Он неожиданно вскинул взгляд на меня. Цепкий, проницательный взгляд человека, прекрасно знающего ответ на свой вопрос.       – А что-нибудь ещё там было, Киран? Там, где были эти бандиты, в пещере. Возможно, вы нашли какие-то ещё проявления мистики, которые не удалось забрать с собой как сувенир?       Я недоверчиво прищурился, не понимая, это сарказм или он в самом деле имеет это в виду. Его очень трудно просчитать – тёмные, почти черные глаза без зрачков, я порой даже не могу понять, куда именно он смотрит. Вроде бы серьёзен, не издевается?..       – Может быть, рисунки? – подсказал он, не дождавшись ответа. – Может быть, символы? Тени?       – Тени? Пожалуй, там и впрямь было слишком много теней, слишком густые и навязчивые. И рисунки-язычки на стенах. И ещё кое-что. На шее, – я провел пальцами по шее, уводя под воротник рубашки, – и куда-то уходящие вниз, у пленника были татуировки.       – Вы уверены, что это татуировки? Могли это быть порезы или иные травмы?       – Могли, конечно... понимаете, они были очень ровные. Как будто змеи или черви. Но нет, больше змеи. Такие... похоже на те, какие иногда бывают у индейцев, очень ровные, яркие линии. Но если это действительно какое-то ритуальное действо, то может и вправду они были вырезаны на коже.       Извозчик покивал, отпивая бурбон.       – Да, такое вполне может быть. Зачем тратить время на кропотливое выкалывание рисунка, если его можно просто вырезать?       Я передернулся, очень живо это представив.       – Да, в логике тут не откажешь. А ещё у главаря их банды был довольно большой и тяжелый амулет. Не похож на индейский, их я примерно представляю. Какой-то очень странный, незнакомый, как будто скрученный кривой крест.       – Может, это и впрямь ваши индейцы разбушевались? Как обстоят дела у вампаноагов?       – Ну вы бы ещё команчей вспомнили, сэр, – усмехнулся я. – Нет, поблизости только пхьяты, они очень миролюбивы. Иногда продают здесь свою керамику, иногда выпивают в салуне. У нас тут очень тихая жизнь, мы ни с кем не враждуем.       – Что ж, Киран. В таком случае это явно богоугодное дело. Просто постарайтесь сохранить голову на плечах.       – Да, думаю, она мне ещё пригодится.       – Вижу, у вас появился револьвер?       – Да, мне ссудили от щедрот шерифа. К сожалению, кроме него и охотничьего ножа, у меня ничего с собой нет. Съездил, мать его, за продуктами в город... Будем надеяться, что мне этого хватит.       – А зачем вы в принципе едете, Киран? Как боевая единица?       – Нет, нет, что вы, – смутился я. – Я хороший охотник, но не на людей же. Шериф берет меня, как следопыта и знатока животных, только и всего. Ну и стреляю я хорошо; надеюсь правда, это мне не понадобится.       На лице его появилась какая-то задумчивость, словно он серьезно взвешивал некие варианты, но никак не мог определиться. Прошла минута, другая, он тихонько постукивал ногтями по краю опустевшего стакана. Тонкий, чистый звук.       – Наверное, так будет правильно, – наконец пробормотал он и полез куда-то во внутренний карман жилетки. – Несмотря на то, что вы агностик, Киран... пусть эта вещица будет у вас во время этой операции.       – Два подарка в один день? – неловко хмыкнул я, принимая предложенное. Небольшая фигурка какого-то морского существа, довольно неаккуратно выточенная из камня, вокруг головы – что-то вроде венка внешних перистых жабр, как у тритонов. Существо, сидящее на округлом камушке, простирало руки в стороны, предлагая объятия. Довершала зрелище толстая золотая цепь, такая же ледяная наощупь, как и моё кольцо.       Он бросил взгляд на кольцо.       – Наденьте, Киран. Вам будет впору.       Я пожал плечами. Определенно, что роднит всех встреченных мною людей из мира судьи (и пусть их пока только двое), так это щедрость. Киран, ты отлично кидаешь лассо, я хотел бы с тобой подружиться. Держи кольцо стоимостью в твой десятилетний доход. Киран, ты едешь к черту на рога гонять каких-то культистов? Держи амулет на цепочке, может, задушишь ею кого-нибудь.       После некоторого изучения я надел амулет, уже почти не удивившись его тяжести и холоду. Каменная фигурка тянула шею, как будто на ней повисла Мишель.       – Очень... необычная вещица, – корректно сообщил я. – Спасибо, сэр.       – Если вернётесь – а я надеюсь, что вернётесь – вернёте его.       – Хорошо, сэр.       – Спасибо, что предупредили о задержке, Киран. Удачи вам в нелегком деле... – он щедро плеснул бурбона в свой стакан и подвинул его мне. – На дорожку. Или не пьёте?       – Пф-ф-ф... да не откажусь, – я взял стакан, принюхался к жидкости. Тёмно-янтарный, даже с красноватым отливом, бурбон пах теплом, дубом и карамелью. – У нас на ферме это считается чем-то вроде братания, – шутливо предупредил я и отправил напиток в рот.       Матерь божья, словно ангелы спустились с небес, чтобы облобызать мой язык! Не представляю, что там делали с этой кукурузой, но теперь заоблачные цены на некоторый алкоголь вдруг обрели смысл. Ах вот почему что-то стоит доллар, а что-то – сотни...       – Вау, – выдохнул я, вызвав смешок извозчика.       – Ваши варварские обычаи очень забавны, – с неожиданной симпатией отозвался он. Забрав у меня стакан, он снова наполнил его и отпил сам. – Но что-то в этом действительно есть... Удачи вам, Киран. Если вы узнаете ещё что-то интересное – что это за люди, что там делают, кому поклоняются – я буду рад послушать. Как и судья.       Голова слегка кружилась, то ли от крепача натощак, то ли от витающего вокруг духа приключения и мистики; и я очень серьезно пообещал:       – Я привезу господину Томасу подарок из своего путешествия.       – Хм... воля ваша, но, если что – части тел нас не интересуют. Просто на всякий случай предупреждаю, Киран. Очень уж вы... рьяный.       – Ну вот, а я только собрался, – наиграно вздохнул я.       – Люди по-разному понимают подарки, знаете ли. И не считайте, что за кулон, который я вам дал, вы мне что-то должны. Тем более, что вы его вернёте. Я дал вам его на время.       Я кивнул.       – Спасибо, сэр. В любом случае, хорошего вечера.       – Удачи, Киран.

***

      Когда я покинул извозчика (чьё имя я, конечно же, опять не спросил), на улице уже окончательно стемнело, и газовые фонари тёплым светом играли в окнах домов.       Тяжелый камень оттягивал шею, и я спрятал его под рубашку, поморщившись от холода. Неудобный, слишком круглый, чтобы ровно лежать на груди, он топорщился сквозь ткань. Такой кулон не каждая барышня между грудей сможет разместить, не то, что я... Какие же тяжелые у них вещи.       Если к весу кольца я отчасти начал привыкать, как привыкаешь к онемению от выбитого сустава; то для адаптации к новой помехе мне понадобится ещё какое-то время.       Ветер гонит пыль и грязные сухие листья, вздымая их почти к фонарям. На нескольких крышах уже засели люди с винтовками – ей-богу, как будто мы тут на военном положении. Город готовится. Сейчас я вижу, что люди здесь по указке шерифа действительно могут устроить засаду на бандитов. Поразительно, как слажено и быстро всё это организовано – очередной плюс в копилку шерифа, выстроившего здесь настоящий порядок. Может ли быть, что его прислали сюда из куда более развитого региона, где он был на куда более серьезной должности? Ад на Колесах – тот ещё городишко, отребья здесь хватает. И то, что Мак держит в узде весь этот гадюшник, вызывает у меня исключительное уважение.       Стрелка поднырнула мордой под мою шляпу и шумно выдохнула в ухо.       – Так, барышня, я женат! Хотя вы, конечно, прекрасны, спору нет... – я сильно прочесал её щеки, она блаженно всхрапнула, положив голову мне на плечо. – Пойдем, нас ждут.       Мне немного тревожно. Конечно, я чувствую себя намного спокойнее с ней рядом, особенно если учесть, что моё лассо всё ещё пристёгнуто к амуниции – без него я как голый. Жаль, что Стрелка не догадалась принести винтовку из дома... Конечно, я рад её видеть, но само её прибытие – как будто она предупредить меня о чём-то хочет.       – Эх, Стрелочка. Почему же ты не говоришь по-нашему? Хотел бы я слышать тебя, а не злобного бычару...       У здания шерифа уже всё готово. Ребята тут оборотистые – здание укреплено, четверо навьюченных лошадей ждут у коновязи, и на двух уже сидят незнакомые мне мужики. Взрослые, крепкие, на вид серьезные – не какие-нибудь зеленые юнцы. Они уставились на меня, я вернул им напряженный взгляд.       Мак вышел из здания, увешанный патронташами разных калибров, и кинул один мне. Я благодарно кивнул, пристраивая его себе на пояс. Плотный запах копченого мяса завлекающе вытек из ближайшей седельной сумки, немало меня обрадовав – отлично, голодать мы тут не планируем. Наше оснащение в принципе оказалось довольно внушительным – винтовки, фонари, веревки для связывания пленных; всё указывало на то, что мы едем не убивать, а разведывать обстановку.       Шериф взгромоздился на лошадь, одобрительно глянул на нас со Стрелкой.       – Господа! Это Киран, сегодня он помогает нам найти этих ублюдков. Киран, у тебя задача простая – в первую очередь, разведка. Поможешь нам изучить всё как следует. Я не планирую, чтобы ты участвовал в драке, мы с ребятами возьмем это на себя, – он оглядел свою команду, к которой наконец присоединился Уотс. – Ребята готовы. Тебя же я не хочу подвергать лишней опасности. Разве что будет совсем уж критическая ситуация, в чём я очень сильно сомневаюсь... Так что держи ухо востро, сынок. Ты наши глаза. Ты наши уши.       Он огладил усы, глядя по сторонам.       – Ну что, парни, думаю, здесь мы закончили. Сегодня ночка обещает быть отличной от предыдущих. Возможно, прольётся чья-то кровь. Но цель наша не в этом. Мы должны доскакать до мельницы Эллиотов, разузнать, что там происходит, и в целости и сохранности вернуться домой. В лавке Фрэнка сидит объект, который скорее всего так потребен этой шайке. Если НоуБрейны захотят его вернуть любой ценой, хотя за ними такое не водилось – но, как утверждает Киран, вероятность этого велика – они попытаются напасть на город, думая, что мы не готовы.       Мак перевел взгляд на нас и ухмыльнулся.       – Но мы готовы. О, поверьте, да, город встретит их распростёртыми объятиями и спустит с них шкуру. Но цели убивать у наших ребят тоже нет. Так что задача и у нас, и у тех, кто остается в городе, одна – избежать смертей любой ценой. Само собой, в приоритете – все причастные с нашей стороны, НоуБрейны – по возможности. Но от пленных я бы тоже не отказался; очень уж охота выведать, что за чертовщину они там устроили.       Наш новый друг нашёл кое-что слишком подозрительное и вызывающее у меня тревогу, ребятки. Во-первых, НоуБрейны так себя не ведут – вы и сами помните, что за тюфяки это были хотя бы полгода назад. А эти ребята слишком подозрительны... да и когда мы осматривали место их стоянки, нашлось несколько причин усомниться в их принадлежности. Поэтому мы будем гнать лошадей и доберемся достаточно быстро – думаю, часа за три-четыре будем там. Когда уже мельница будет видна, остановимся на небольшой привал, проработаем несколько идей. Заедем с обратного въезда, есть там неприметное местечко. И оттуда уже рассмотрим, – он хлопнул себя по ноге, и я с удивлением заметил большой бинокль, привязанный к подсумку. – Что нас там ожидает и что за притон эти ублюдки устроили у старины Эллиота. Я думаю, мы с вами более чем готовы.       Мак перевел взгляд на церковь и перекрестился, что-то беззвучно шепча.       – Ну что, поехали!       Наша процессия сдвинулась с места, двадцать крепких копыт взбили грязь на дороге. Проезжая мимо церкви, ребята и Уотс как по команде перекрестились – я непроизвольно потянулся тоже, но коснулся выпуклости на груди и как-то смутился. Мне стало очень неловко то ли перед церковью, что на мне висит какой-то языческий идол, то ли перед идолом, что я вроде как принял его защиту, но всё равно планирую делать какое-то непотребство.       В итоге я просто опустил руки, сделав вид, что почесался.       Процессия из пяти лошадей с замыкающей Стрелкой помчалась вдоль подлеска, выходя на большую дорогу. Широкий тракт, утоптанный сотнями копыт и колес, приветствовал нас приятной сухостью и отсутствием грязи – продуваемый со всех сторон, он быстро высыхал.       По низинам, по раскинутым через речки мостам, по подлескам и необъятным лугам, колосящимся волнами трав – дальше и дальше, изредка встречая путников с фонарями, уступающих нам дорогу. Мак с Уотсом держались первыми, за ними – двое гражданских, словно какое-то военное построение. Мы со Стрелкой так и остались в самом конце – никто не настаивал на нашем обществе, и впервые за этот суматошный день у меня образовалось время подумать.       Стрелка никогда по-настоящему не нуждалась в контроле, позволяя мне расфокусировать внимание во всех наших поездках. Сжимая пальцы на её поводьях, я то и дело ощущал на себе два инородных предмета. Мои мысли текли хаотично, словно хозяйка просеивала муку – идеи и образы всплывали в случайном порядке, проскальзывая сквозь сито.       Надо же, Томас верующий. При его роде занятий это в принципе логично, но что это за вера такая? На христиан не очень похоже... хотя есть что-то рыбное в этой штуке, а рыба – символ ранних христиан. Но вроде она там совсем другая? Я достал подвеску и взвесил её в руке. Зловещая тварь неодобрительно смотрела на меня, я ответил ей аналогичным взглядом. Да уж, это явно не Иисус...       А Джейн там одна. Если Мишель после сегодняшнего опять проснётся с криками, то что – опять всё на ней? Вот зачем я поехал? Потому что не смог отказать. Потому что постеснялся, потому что это мой долг хорошего парня. Разве долг хорошего парня не защищать свою семью? Я нужен им там. Но с другой стороны – может, сейчас мы сможем задавить в зародыше какую-то опасную группировку и в будущем моя семья не пострадает от них?       Я встревожен. Я не собран. Этот безумный день заканчивается точно так же безумно, и сегодня с утра, отправляясь чинить крышу курятника, меньше всего я планировал, что мой день завершится таким образом. И вот я уже с четырьмя незнакомыми людьми еду куда-то к чёрту на рога. Ловить каких-то сектантов. Пиздец.       Как хорошо, что Джейн не знает. Лучше скажу ей, что... Что? Что напился и спал? Да, отлично. Так ей будет спокойнее. Покажу покупки, карандаши для Мишель, шкатулочку... она будет довольна. О том, что я поехал за какими-то, прости господи, чернокнижниками, ей точно знать не нужно. Надеюсь, остальные тоже не проболтаются.       И впрямь, Киран, давай просто соврём Джейн. Зачем говорить ей правду? Расскажем обо всём Томасу. И его извозчику. И Маку с Уотсом. Расскажем всем, кроме неё, в самом деле! Киран, ты нормальный? Мы никогда, никогда, блять, не врали Джейн! Что вообще происходит?!       Из полупанических раздумий меня выдернула Стрелка, внезапно перешедшая на шаг. Я огляделся. Нас затормозил Мак, и вся наша команда, почему-то тяжело дыша и припадая к седлу, выстроилась перед ним.       Шериф недоуменно глянул на нас со Стрелкой, не демонстрирующих ни капли усталости, но никак не прокомментировал.       – Давайте немного съедем с дороги, сделаем привал. До мельницы осталось полчаса, а если учесть, как быстро мы движемся, и того меньше. Эта местность мне знакома – не разбредайтесь, я покажу. За мной!       Шериф двинулся прочь с дороги в направлении леса, и мы все потянулись за ним. Под деревьями ощутимо темнее, чем на большаке, но от этого и безопаснее. Я никогда не уезжал так далеко от нашего ранчо, но лес остается лесом, и уж здесь я ориентируюсь прекрасно. Отъехав от дороги метров на семьдесят, мы спешились – ребята привязали лошадей, я просто подцепил поводья, чтобы не болтались, и свистнул “Отдыхай”. Стрелка тут же отошла, нацелившись на черничник.       А тем временем Мак с Уотсом споро, как заядлые охотники, принялись разбивать лагерь – подтащили какие-то бревна, сухие трескучие сучья и, судя по всему, начали обшаривать полянку в поисках сухого мха.       – Доусон, – вдруг позвал Мак, и тот, кто постарше, обернулся к нему. – Возьми Кирана, посмотрите, что вокруг. Доусон, не отходи от него, он в лесу точно не потеряется.       Мы с Доусоном посмотрели друг на друга, я кивнул первым.       – Пойдем.       Мужчина лет под пятьдесят направился за мной, придерживая винтовку на плече. Оценка местности – дело несложное, мы молча двинулись по спирали, постепенно раскручивая её радиус наружу.       И как мы кругами ходили вокруг будущего лагеря, то появляясь в проймах между деревьев, то снова исчезая, так и в моей голове снова закрутились те же мысли. Сегодняшний день полон взлётов и падений – тех падений, которые предвещают только новый взлёт. Я никогда не был обижен удачей, но сегодня госпожа Фортуна распахнула передо мной свои объятия, словно этот каменный рыб.       Всё складывается очень странно, оставляя привкус чего-то... неестественного? Как будто всё это было подстроено. Мне трудно представить, чтобы старик МакМиллан или судья подпихнули Мишель в вольер, это даже звучит глупо. Но ведь не бывает такого, чтобы столько странных событий в один день – и все разрешились благополучно... Живя так близко к природе, ты поневоле чувствуешь с ней связь, позволяя её дыханию вплетаться в твою жизнь. Я вырос со знанием, что мир вокруг живой и требует уважения, но сегодня это усилилось многократно, словно я выдернул из ушей восковые пробки, и теперь наконец могу слышать в полную силу.       Потерев грудь, я нашарил там лишнюю штуку. На пробу сжал кулон через рубашку, мысленно обращаясь к каменному существу; но он остался таким же неприятным наощупь, твердым и как будто острым, и довольно быстро я перестал его тискать.       Нет так нет. Если эта злая рыбина не желает меня принимать, ну и ладно – я принялся потирать выступы кольца, уже куда более благосклонно отзывающегося на мои ласки. Терпение и желание, и вот кольцо уже не так и невыносимо, а, Томас?       Это всё странно. Это всё непонятно. Зачем я могу понадобиться ему? А что, если он захочет, чтобы я уехал один без семьи? Я на одну-то ночь не могу их оставить! Тише, Киран, тише... сейчас не время истерить. Когда мы вернемся домой, тогда и натревожимся вдоволь, а сейчас нам нужно осмотреться и выбросить из головы всю эту дурь.       В лесу довольно тихо. На наше блуждание отзывается совсем мало животных – посвисты ночных птиц едва слышны, зато я различил несколько новых голосов прежде не встреченных животных. Возможно, местная природа немного отличается от тех мест, где я бывал – Америка прекрасна и видами, и теми, кто здесь живёт – что людьми, что зверьём.       Удаляясь далеко от дома, можно встретить много нового, интересного, непознанного, но желание вернуться всегда тянет назад. Говорят, любой искатель приключений отправляется в путь только для того, чтобы вернуться домой – но так ли это? Защищенность, спокойствие, тепло... словно меховая доха, прижимая своей надежной тяжестью к кровати, домашний уют не отпускает от себя далеко.       Хорошо бы сказать, что оседлая жизнь куда лучше скитаний по неведомым уголкам; но для этого нужно познать и то, и другое. Хотя моя жизнь никогда не была лёгкой, самой большой бедой в ней была борьба за лишний доллар с жадным стариком. И сейчас, находясь так далеко от дома, блуждая здесь в темноте, я ощущаю всю необъятность мира – непознанный, открытый для любого желающего, он готов рассказать свои секреты каждому, кто захочет слушать...       Чем больше я думаю о будущем, тем сильнее тянет туда, к берегу, и эти мысли так окрашены восторгом ещё и от того, что переезд напрямую связан со свободой. Никакого МакМиллана. Никакой изнурительной бессмысленной работы на того, кто никогда этого не оценит. Неважно, где будет наш дом, настоящий дом – если бы сейчас рядом со мной оказались Джейн и Мишель, я мог бы поставить хижину хоть здесь, и это место уже стало домом.       Господи, как же сильно я хочу уехать оттуда. Я хочу увидеть всё. Даже здесь, отъехав на пару-тройку часов, уже можно заметить изменения в природе – как же всё вокруг изменится, если мы действительно окажемся на побережье? Тепло, сырость, запах водорослей и солёной воды... И никакого грёбанного МакМиллана, и никакого проклятого гуся. Я ведь ещё молод. Я хочу и могу путешествовать. Я хочу и могу изменить свою жизнь. Нашу жизнь...       Это ощущение наполняет меня радостью и предвкушением. Что бы сегодня ни случилось, это ещё один шаг на пути к новому будущему, не такому, которое можно было бы предположить ещё вчера. И, быть может, эти странные амулеты действительно мне помогут, кто знает? Сегодня возможно всё. Кроны переговаривались над нашими головами. Тучи, сгрудившись, заглядывали в просветы между веток, напоминая, что небо никуда не делось и всё ещё наблюдает за нами.       Доусон, бредущий сзади, шумел будь здоров: то наступит на ветку, то споткнётся о корень, и всё же его живое присутствие немного успокаивало. Я не люблю темноту даже в лесу, так что, нарезав достаточно кругов вокруг будущего лагеря, с облегчением прервал наш дозор и повёл его обратно к людям. Здесь нет никого крупного или опасного – ни медведей, ни волков. Тихое, приятное местечко, не то, что наш подлесок около ранчо.       Единственным, на что мы наткнулись, оказалось маленькое гнездо с вороном, тяжело дышащим в своей кровавой трапезной. В окружении разбитых скорлупок и размазанных остатков внутренностей ворон, распластавшись брюхом по краю, не мог взлететь – похоже, он сожрал больше, чем мог унести в себе.       Он смотрел на меня чёрными бусинами глаз, не мигая. Картина была слишком уж человечной: будто бандит ворвался в чужой дом, разорил его, надругался над семейными ценностями... Разрушил то, что ему не принадлежало, и теперь лежит, тяжело дыша, довольный собой. Почему все так стремятся ломать чужое?       Закон ли природы в этом – чтобы кто‑то всегда приходил и пожирал, разорял, уносил созданное чужими руками? Неужели ради какого‑то общего баланса это действительно необходимо? Окинув взглядом этого обожравшегося пернатого мародера, я встретился с ним глазами и чуть качнул головой.       – Нам пора, Доусон, – пробормотал я и тронулся обратно.       Мы с Доусоном вернулись к лагерю через несколько минут. Всё уже было подготовлено, оставалось только развести огонь. Уотс стоял на дозоре у того края поляны, откуда мы пришли, опершись плечом о дерево и выглядывая дорогу. Чуть поодаль маячил второй силуэт – кто‑то из парней прочёсывал взглядом лес по периметру.       Мак, заметив нас, вопросительно поднял бровь.       – Всё тихо, – ответил я.       Огонь с жадностью лизнул сухую кору; костровище ожило, зашуршало, засияло. Металлические кружки позвякивали в руках: в них что‑то наливали, расставляли на решётке над пламенем. Запах жарящегося мяса заставил мой живот заурчать. Я вспомнил отвар, который пили бандиты, и ужасно захотел той жижи, которой нас с Майклом из-под полы угощает Джек.       Мак вытащил походный кофейник, засыпал внутрь молотый кофе и поставил его на хитрую железную подставку над огнём – да, походный набор у него что надо. Он сел на поваленное бревно и поманил нас:       – Присаживайтесь, джентльмены, потолкуем. Уотс! – тот, стоящий в карауле, обернулся. – Доусон, подмени его.       – Да я б поел, – недовольно пробурчал Доусон.       – Мы позовем, когда будет готово, – неожиданно по-отечески тепло ответил Мак. – Не переживай, потом поешь.       Мы расселись вокруг костра, кто на пень, кто на бревно. Мак наклонился к земле, взял палку и стал рисовать на голой почве – уверенно, будто по памяти. Линии складывались в знакомую мне картину. Я уже видел подобный рисунок: так же сидели бандиты и выводили на земле Ад на Колёсах.       Зачем? Мысль о том, что они хотели вернуться, укрепилась. Зачем ещё рисовать наш город посреди леса? Они, скорее всего, тоже считали людей, прикидывали, сколько у нас оружия, как мы живём. Наверняка кто‑то из них был в городке, прятался среди толпы, прислушивался, приглядывался, выискивая слабые места и прикидывая, как они ворвутся за своим дружком.       Чем мы от них отличаемся? Только стороной... А точно правы именно мы? Линия между добром и злом кажется всё более прозрачной.       – Вряд ли ты бывал у Эллиотов, – проговорил Мак. – Смотри.       На земле появилась схема: он обвёл большой круг.       – Вот это, – ткнул он палкой, – сама мельница. Причина, по которой его чёртово ранчо так и зовут. Одна из самых больших мельниц в округе. С одной стороны, через кукурузное поле, – он провёл линию, – идёт дорога с забором. С другой – ещё поля, картофель или кукуруза, чёрт его знает, что этот старый дурень там посадил в этом сезоне.       Он наметил квадрат дома.       – Здесь дом. По размерам чуть поменьше, чем у МакМиллана. Два этажа. Вот тут, – ещё одна отметка, – смотровая вышка. Небольшое сооружение, чтобы оглядывать округу, хрен его знает, что Эллиот там выглядывает. На ней стоит ветряк – заржавел, конечно, старик всё никак не соберётся его починить или поручить это кому‑то. Он расставил несколько точек вокруг.       – Пара сараев, хлев, кое‑какие постройки. Всё это обнесено забором. Сама мельница стоит на отшибе: отличное место, чтобы просматривать всё ранчо. Поэтому, когда подъедем и осмотрим, я предлагаю вот что.       Мак нарисовал новую линию.       – Заходить будем со стороны мельницы. Там возвышенность, у нас будет хоть какое‑то преимущество. Но если начнём движение от неё к дому, есть шанс, что нас заметят дозорные, если они у них вообще есть, или Бог знает кто ещё. Ветряк, конечно, был бы удобной точкой, но, – он покачал головой, – слишком близко к дому. Подойдём – сразу засветимся.       Он добавил ещё один кружок.       – Здесь скотный двор. Вполне неплохо защищённое место, можем зайти и с той стороны. Но вообще на мельнице хранится много провизии, и, что самое неприятное, мука. Начнем стрелять – полыхнет как масло. Несколько этажей внутри, три, по‑моему, сужаются кверху. Очень удобная позиция для стрелка: двор как на ладони.       Он потянулся к свёртку рядом. Развернул ткань – внутри лежала винтовка с прицелом. Мак бросил на меня задумчивый взгляд, потом перевёл его на Уотса, который сидел напротив, и протянул оружие ему.       – Ты хорошо стреляешь, Уотс, – сказал он.       Роберт принял винтовку, взвесил в руках и передернул затвор на пробу.       – Доусон, по-моему, получше стреляет, – неуверенно ответил он.       – Да... стыд тебе, хвала ему. К сожалению, я тоже не очень-то стреляю из винтовки, а Доусон – охотник, глаз намётан, – добавил Мак. – Возможно, посадим его наверх. Посмотрим по обстановке.       Он вернулся к рисунку.       – Твоя задача, Киран, пройти вдоль забора вот здесь, – палка очертила дугу у «тыльной» части схемы, – и посмотреть, что можно, как можно ближе. Посчитать, сколько вокруг дома людей, сколько коней, прикинуть, как у них с оружием. С той стороны, – он указал на противоположный край, – не подобраться: там ручей и густой лес. Так что придётся проскочить тут.       Он поднял на меня взгляд.       – Если у них есть дозор на ветряке или хоть где‑то наверху – тебе пиздец. Но ты проворный малый, думаю, проскочишь.       Он достал из‑за пояса бинокль и протянул мне.       – Пользуйся этим. Освещённые места в такую погоду видно хорошо, но площадь большая, всё не охватить. Так что тебе может понадобиться полчаса, час, чтобы успокоиться, прислушаться, приглядеться. Потом возвращаешься и докладываешь: сколько людей, сколько коней, сколько стволов, всё, что заметишь.       – А почему бы нам не попробовать занять вышку с ветряком? – спросил я, глядя на схему.       – Потому что он слишком близко к дому, – терпеливо пояснил Мак. – Подойдём – нас сразу рассекретят. Если из дома ведут дозор – засекут оттуда. Если у них есть стрелки на самой вышке – расстреляют на подходе. Если их банда состоит из таких же угрызков, как тот, что у нас теперь в клетке, боюсь, стрелять они умеют. Будь у того парня оружие, он бы успел натворить дел, прежде чем мы его взяли.       Он замолчал на секунду, давая словам осесть.       – Но сейчас это не главное. Наша задача – разведать и, самое главное, понять, остались ли там живые. Что стало со стариками Эллиотами. И с их сыном, если это всё‑таки он – по твоему описанию малец на него похож.       – Опиши мне Эллиотов, Мак. Как я их узнаю? Сколько их, кто они?       – Эллиоты уже в возрасте. Они не одно поколение эту мельницу тянут, Бог весть зачем. Сами приезжие, как многие здесь.       Он чуть поднял голову, будто прислушиваясь к собственным мыслям.       – Когда я только заступил шерифом Ада на Колёсах, выяснил: в округе полно фермеров, что приехали сюда строить своё хозяйство, свою американскую мечту. Многие задержались, семьи пустили корни. Есть и более свежие, как твой старый знакомец Макмиллан. Если вдруг не знаешь, – Мак скривился, – он тоже сюда приехал, лет сто назад, как говорят.       Он хмыкнул.       – Строительство всех этих ранчо по окрестностям началось как налёт на свободную землю. Индейцев загоняли в резервации, не считаясь с ними как с людьми. Сейчас хоть кто‑то за их права пытается голос подать, а тогда… – он пожал плечами. – Населённых пунктов тут немного. Мы доскакали за три с половиной часа только потому, что рвали когти как сумасшедшие. И всё равно это пустынные края.       Мак перевёл взгляд обратно на рисунок.       – Суть такая: нам нужно понять, живы ли Эллиоты, жив ли их сын, что вообще происходит на мельнице. Эллиоты... старые, ушлые, нелюдимые. Парнишка-то этот не сын им, конечно же, а то ли внук, то ли правнук – куда дети подевались, одному богу известно. Когда я видел их старика последний раз, он уже был дряхлый, как МакМиллан.       – Да все они такие.       – Конечно, все они развалины, а чего еще ждать от таких стариков? В хозяйстве были рабочие, как у всех. Мельница как мельница, прибыльное дело, само собой, но Эллиоты и без неё не бедствовали, говорят. А несколько лет назад, может, десяток-другой – возможно, твой старик на себе ощутил – что МакМиллан стал ещё прижимистее. А почему? Потому что пошли какие-то ужесточения законов, государству нужны были деньги, и само собой, оно полезло в карман к землевладельцам. А те уж, по цепочке, к своим работникам... Вот вроде и рабство отменили, а толку-то?       Ну в общем, это всё болтовня. Твоя задача – пересчитать, сколько там НоуБрейнов, сколько там Эллиотов, сколько чего. Потом вернуться обходным путём вот сюда, и тут уже решать, что делать дальше.       Он посмотрел прямо на меня:       – Лучше, если пойдёшь один.       – Да, конечно, – холодея, ответил я.       – Если что – прикроем, – продолжил Мак. – Если начнётся стрельба, если в крайнем случае тебе придётся открыть огонь, действуем по твоему сигналу. Увидим, что с твоей стороны искрит – подключимся.       Я кивнул, пытаясь сохранить спокойный вид, на деле же внутри всё сжалось. Я охотник! Не убийца! Я никогда ни с кем по‑настоящему не сражался! Не считать пару пьяных драк в кабаке и наши дурачества с Майклом.       Мак поймал мой взгляд через огонь. Пламя освещало его лицо снизу, тени прыгали по щекам и усам.       – Всё будет хорошо, слышишь? – тихо сказал он. – Не переживай. Вернёшься в целости и сохранности к своей дочке. Обещаю.       Я вдохнул поглубже.       – Если со мной что-то случится, сможешь отдать это моей жене? – я поднял левую руку, и кольцо Томаса полыхнуло отсветами костра. – Оно очень дорогое. Джейн сможет выручить за него хорошие деньги.       Мак помрачнел.       – Лучше поручи эту задачу Уотсу, – отозвался он после паузы. – Если с тобой что‑то случится, а со мной нет, я себе этого не прощу. Так что, если уж кому в гроб – то мне раньше.       Он подцепил с решетки шкворчащий кусок мяса, перекинул его мне, подвинул кружку. Сам откинулся на свой пень.       – Я грешен тем, что люблю создавать проблемы ещё до того, как столкнуться с ними, – пробормотал он. – Возможно, вся наша подготовка и яйца выеденного не стоит, и все эти планы захвата – бесполезная хрень. Может, мы застанем Эллиота, обозревающего окрестности со своего ветряка со стаканом виски, который плюнет на нас сверху.       Он усмехнулся безрадостно. – А НоуБрейны тем временем решат устроить переворот в городе. Может, они только собирались захватить ранчо, да не успели. Но сомнения в том, что мы движемся в правильном направлении, неплохо сочетаются с тем, что я видел ещё несколько недель назад, когда люди с мельницы перестали появляться в городе.       Я жевал мясо, чувствовал, как тяжелеет живот и светлеет голова, и отлично понимал, что вернуться назад уже нельзя. У костра мы сидели уже вчетвером, только бедный Доусон стоял в карауле, и огонь лениво облизывал кору, будто тоже думал о своём.       Мак, нахмурившись, закончил размышление вслух:       – У меня всё на учёте. Я очень внимательно смотрю за людьми и многое запоминаю. Уж чем Бог меня не обидел, так это памятью. Так что, возможно, я драматизирую, не сочтите за слабость. Но, может, именно наша подготовка и позволит всем нам вернуться домой в целости и сохранности, если всё отправится в задницу самой прямой наводкой.       Он перевёл взгляд на Уотса:       – Уотс, ты слышал Кирана. Если всё пойдёт совсем наперекосяк – отнеси его красавице эту хреновину.       Уотс коротко кивнул:       – Конечно, шеф.       Они с Маком взяли по куску мяса и какое‑то время молча жевали. Потом шериф поднялся.       – Доусон, иди поешь, я постою, – бросил он.       Мак, с кружкой и мясом, поднялся, уступая место. Доусон, поправляя свою винтовку, приблизился к нам; Мак кивнул ему на сверток, лежащий у огня.       – Умеешь? – уточнил Мак. Доусон с каким-то детским восторгом развернул ткань и присвистнул.       – Обижаешь, Мак... из такой-то малышки... – он прикинул на вес, дёрнул затвор, привычно проверил прицел. Из сумки появился маленький набор отвёрток, Доусон что‑то подкрутил, вскинул винтовку, прищурился – видно было, что в умелых руках она чувствует себя как дома.       Я поймал себя на лёгкой зависти. Настоящий Спрингфилд с оптическим прицелом, вот это да! Доусон поставил оружие рядом с собой и присоединился к еде. У меня уже кусок в горло не лез, но я заставлял себя есть, лишь бы потом голод не отвлёк в самый неподходящий момент.       Пока мы молчали, я в очередной раз обнаружил свои пальцы скользящими с одного кольца на другое, туда‑сюда, туда‑сюда. Казалось, всё, о чём я думаю в жизни, сейчас сосредоточено у меня на руке, и никаких других якорей, никаких других целей у меня нет. Я хочу вернуться только затем, чтобы они реализовались. Моё сокровище. Мой долг. Я хочу вернуться, чтобы одно позволило мне другое. Одно из них – обещание свободы. Другое – обязательство чести. А что из них что, Киран? – неожиданно спросил мягкий смеющийся голос в голове, и я против воли улыбнулся. Ладно, это лучше, чем слышать Вилли...       Караул сменился: на дозор вышел Джонсон, наш пятый спутник. Он подошёл, налил себе кофе, ухватил кусок мяса. Огонь играл на металле кружек, камни сдерживали его удаль. Мы были в лесу впятером, каждый по-своему погрузившись в свои мысли.       Кто‑то думал о простом – о том, как бы целым вернуться и не остаться без ноги. Кто‑то, наверное, прокручивал в голове план, кто где встанет, если придётся стрелять. Я думал о Джейн, о Мишель и о том, что, возможно, у меня наконец появился билет в "Прочь-от-МакМиллана".       Я не могу умереть сейчас. Не сейчас, когда в моих руках оказался шанс. Билет ценой в жизнь – не слишком ли дорого? С другой стороны, этого подарка действительно может хватить, чтобы Джейн смогла устроиться. Наверное, впервые в жизни я так чётко сформулировал мысль: “А что, если со мной что-то случится?" и позволил себе идти дальше “как они без меня справятся?”       Раньше такие мысли бывали только в сложных, но обыденных моментах: потянул спину, свалился с лошади... такие, в сущности, мелочи – я крепок телом, практически не болею, да и раны заживают, как на собаке. Тревога насчет МакМиллана тоже вполне бытовая – а вдруг разорится, а вдруг впадет в маразм и выгонит нас к чертовой матери; да и не было никаких предпосылок к этому.       На охоте бывает всякое – я чувствовал дыхание смерти не единожды, перед глазами действительно пролетали самые яркие моменты жизни и страх “А вдруг я не вернусь?” И, каждый раз возвращаясь домой, с тяжелым сердцем я думал – что было бы, если бы я умер? Что станет с моими девочками, кто защитит их?       Лесные опасности, несмотря на их неумолимость, естественны и понятны. Волк, медведь, стая койотов – честная угроза, либо ты, либо он. Совсем другое дело – от шальной пули. В армии я не служил, никогда не поднимал оружие на человека. Максимум, что я могу сделать – это начистить кому-нибудь хлебало, да и всё.       Я посмотрел на кольцо. Даже если оно не станет нашим билетом в жизнь у моря, оно хотя бы позволит Джейн какое‑то время держаться на плаву. А она молодая, красивая… Кто знает, может, сумеет снова выйти замуж. От этой мысли стало тошно, но в ней же был и лучик надежды: даже если меня не станет, они не пропадут.       Макмиллан, при всей своей жадности и вредности, вряд ли выбросит их на улицу. Есть ещё Майкл... он неравнодушен к Джейн, я же не слепой. Да, в нём много этой удури, “горячий парень, настоящий ковбой”; но я прекрасно знаю, что для него значит семья. Мы с Джейн – его семья. Другой у него нет.       Он любитель кабаков и легкодоступных барышень, да, партия сомнительная… Само собой, по сравнению со мной любая партия кажется сомнительной, по крайней мере, так говорит Джейн. В любом случае, Майк, при всех его недостатках, хороший парень. Он не обидит Джейн и совершенно точно приглядит за ними.       Искорка отстрельнула от костра, кольцо встретило её золотой вспышкой, осветившей мой разум. А что если... Что если судья... А что, если судья её заберет? Дикая мысль взорвалась в голове. Джейн сказала, что он красивый. И он правда очень красивый. А то, что хрупкий и болезненный, так при таких деньгах ему работать руками не придется. И она очень красивая. И он так несчастлив в браке, ошибившись в выборе, женившись на какой-то шлюхе... но моя Дженни не такая. Она – лучшая из женщин, и я могу только молиться, чтобы Мишель выросла такой же. Может быть, они найдут утешение друг в друге?..       Я сам же от этой мысли помрачнел. Какого чёрта я вообще делаю? Я уже успел себя похоронить, отправить Джейн под опеку Майкла, передумать и посватать за судью. Даже не представляю, как им будет тяжело, если меня не станет, а в голове уже выстраиваю “хорошие варианты”. Варианты один лучше другого, я сегодня в ударе.       Нет. Не сегодня. Сегодня не день, когда я умру. Эта мысль странным образом успокоила. Горячий кофе согревал изнутри, давал ясность. Виски из салуна давно выветрился, голова была ясна, как стекло …Но какая же хрень лезет в неё, подумал я, и с облегчением отметил, что, кажется, выплеснул из себя весь этот бред.       Минут через двадцать Мак поднялся, ушёл к лошадям и вернулся с какой‑то аккуратной коробкой. Сел у огня, открыл. Внутри были баночки с чем‑то тёмным, тряпочки, какие‑то тампоны, пузырёк масла.       – Киран, иди‑ка сюда, – сказал он, не поднимая глаз.       – Что это?       – Надежная шкатулка шпиона, – усмехнулся Мак.       – Аптечка, что ли?       – Не аптечка, лучше. Профессиональное снаряжение для грима и маскировки. Давай‑ка мы тебя немного украсим.       Я сел верхом на бревно перед ним, он развернулся ко мне.       – Я же сказал, что ты вернёшься домой живым к жене, – пробормотал он, зажимая кисточку зубами и стягивая с меня шляпу. – Значит, буду увеличивать шансы.       Шериф мастерски владел этим инструментом – не каждая горничная так умело наносит макияж своей хозяйке. Мак прочесал мои волосы и загладил их какой-то липкой массой, приятно пахнущей воском и дёгтем. В неверном свете костра содержимое всех его баночек казалось черным, но, похоже, Мак прекрасно знал, что где лежит, намазывая на меня то одно, то другое. Под конец он достал пуховку – мягкую, пышную пуховку, один в один как у Джейн – и заботливо обсыпал меня, как пирог пудрой, какой-то тонкой тёмной трухой.       – Подожди, ещё не всё...       Он тщательно обмазал мне шею, уши, руки по локоть и даже одежду – для нее он щедро зачерпнул липкой грязи с земли. Я и сам умею маскироваться, какой же охотник не умеет – но одно дело, облиться оленьей мочой, чтобы зверь не учуял, и совсем другое – полный грим, как в детективном романе. Он прячет меня от людей, а не от животных, и, наверное, это добавляет ощущения реальности тому, что я собираюсь сделать.       – А я всё ещё буду красивым для своей жены? – нервно пошутил я.       – Ещё как будешь, Киран! Если, конечно, она тебя заметит...       Он отпустил меня и зарылся в свою шкатулку, а когда вынырнул – протянул зеркало.       – Твою ж мать... – я уставился на своё отражение, и смог признать его только потому, что оно моргало одновременно со мной. Лицо было расчерчено разводами и пятнами, как у какого‑то дикаря из неизвестного племени. Контуры размылись, привычные черты исчезли, остались только белки глаз, бликующие от костра. Я наполовину прикрыл глаза, и тень от ресниц скрыла единственное, что меня выдавало. Если увидеть меня сейчас, невозможно даже сказать – я черный? Я индеец? Я просто рисунок древесной коры?       Я осторожно коснулся щеки, стараясь не смазать рисунок:       – Это поразительно, Мак. Я бы и сам себя не заметил.       – Отбить запах для зверей – самое главное. Не чуешь – не заметишь. Отбить возможность фокусировать взгляд для людей – то же самое. При такой раскраске будет трудно понять, что ты такое, даже стой ты под фонарем. Если ты сейчас уйдёшь в лес и забудешь дорогу к лагерю, мы тебя не найдём, даже если очень сильно захотим. Потому что в лесу, в темноте, ты станешь просто очередным деревом.       – Потрясающе...       – Да-да, наловчился в прошлом. Рабочая метода, даже в городе можно скрываться среди толпы, и уж тем более в тёмных переулках.       Я заметил его застарелые мозоли, сбитые костяшки, обилие шрамов, уходящий вверх под рукава. Грубые руки, но не работяги – бойца. По возрасту он вполне подходит, чтобы быть участником гражданской войны, да и выправка его очень своеобразная. Только сейчас, разглядывая вблизи, я заметил, что один его зрачок чуть светлее другого. Военный или нет, но этот мужик точно видел достаточно дерьма, чтобы научиться осторожности.       – Ну всё, сынок, хорош любоваться. С таким окрасом тебя бы и команчи не заметили. Уж в этом мне можно верить... – он забрал у меня зеркало и аккуратно уложил всё в свой саквояж – каждой штучке своё место.       – Что, парни, пошли? Киран, ты только звуки издавай, пока мы в лесу, а то ребята обосрутся.       Наш отряд подтянулся к костру. Я чуть отступил в тень – очень забавно было наблюдать, как Доусон и Джонсон скользят взглядом мимо меня, и даже Уотс, наблюдавший за моими перемещениями, не всегда смотрел в верном направлении.       – Киран, хорош заигрывать, иди сюда! – усмехнулся Мак, оборачиваясь туда, куда смотрят остальные.       – Как скажешь, шеф, – смиренно отозвался я, подкравшись к ним совсем с другой стороны.       – Ух бля! Киран!       Смех получился куда громче, чем я ожидал – все-таки мы все были на нервах, даже шериф. Отсмеявшись, он хлопнул меня по плечу и протянул кружку с кофе.       – Теперь я вижу, что ты и впрямь разведчик... вот что, ребята. Сейчас едем до мельницы окольным путём. Киран делает своё дело – а дальше решаем по ситуации.       Напоследок чокнувшись кружками с кофе, мы быстро собрались и затушили костёр. Лошади вполне отдохнули, Стрелка и вовсе всем видом показывала, что готова мчаться ещё сутки куда угодно, лишь бы только не обратно в неволю.

***

      Не прошло и получаса, как мы вынырнули из очередного подлеска. Ориентиры больше не нужны – с каждым шагом низкий, заунывный скрип становился всё отчётливее. Перед нами поднялась светлая, обшарпанная мельница гигантских размеров, лопасти которой медленно вращались, заполняя округу стонами старого дерева.       – Душераздирающе, – пробормотал я.       Мак тихо хмыкнул:       – Это точно, сынок. Если бы ты слышал, как она в полную силу работает, ты бы оглох.       – У нас была маленькая мельничка, когда я был ребёнком, но она бесила МакМиллана, и её в итоге убрали, – сказал я, больше себе. – От всей души ему за это благодарен.       Мельницу обносил забор; за ним маячили крыши самого ранчо. Мы аккуратно спешились, привязали лошадей и, оставаясь в тени леса, принялись изучать строение. Каждый смотрел – то голым глазом, то примеряясь к биноклю.       Слишком близко для настоящей работы оптики – маленькие оконца с этой дистанции не даются, их не так много, и в каждом пусто. Вся картина кричала: брошено. Ни света, ни намёка на жизнь, ни бликов в стекле, верхушка свободна, словно никого там нет. Мак встретился со мной взглядом, кивнул.       Он оглядел нас всех.       – Если что, прикройте чуть сбоку, займите позиции, – тихо проговорил он. – Мы с Уотсом зайдём к мельнице, проникнем внутрь. Если всё чисто – махнём вам, идите за нами. Если вдруг пойдёт не так, начнётся стрельба – не высовывайтесь сразу, мы разберёмся.       Он перевёл взгляд на меня:       – Если там большие проблемы, поймёте сами, что нам нужна помощь. Киран, ты замыкающий. В бой – в самый последний момент.       Мак и Уотс, пригнувшись, потянулись по траве вдоль забора, плащи шуршали по земле. В какой‑то момент они достигли основания мельницы, прижались к её мощной юбке, скользнули взглядом по тюкам сена, которые громоздились со стороны кукурузного поля. Потом шериф опустился на живот, полностью лëг в траву и, как змея, пополз вперёд – до тех пор, пока не исчез за массивным основанием.       На поляне наступили минуты тишины и ожидания. Доусон и Джонсон прислушивались, поглаживая винтовки, не сводя глаз с мельницы. Я почувствовал, как страх поднимает голову, и потянулся к лассо – на всякий случай. Снял его со Стрелки ещё у города: ей верёвка уже без надобности. Вряд ли моя верёвка сильно поможет против тех, кто умеет стрелять, но снять внезапного часового с тихой дистанции мне по силам.       Я стоял чуть позади ребят, но очень внимательно выглядывал из‑за их плеч. Зрением Бог меня точно не обидел: сейчас всё во мне обострилось. Я вылавливал каждый звук – голоса ночных птиц, любой шорох – всё казалось подозрительным, странным, с привкусом мистики.       Время от времени возвращался шёпот – тот самый, что преследовал меня с того мгновения, как бык распахнул свой эфемерный рот и заговорил. Всё смешалось в общую какофонию: звуки из пещеры, голос до того, голос после, кольцо, индейцы, не похожие сами на себя, шаманы, мистика. Неспокойно.       Минут через десять в одном из окон мельницы блеснул краткий отблеск, как от зеркальца. Сигнал.       Мы перемахнули через забор и двинулись к мельнице. Чем выше поднимались по пологому холму, тем больше открывалась картина ранчо. От мельницы в разные стороны расходились дорожки вдоль строений. Сараи на территории стояли как попало, обещая прикрытие большей части моего будущего маршрута.       Я увидел двухэтажный дом, напоминающий МакМиллановский, но поменьше и поскромнее. Веранда уже не такая широкая, крыша ниже, рядом – большой амбар, отброшенный чуть в сторону от дома.       Быстрый взгляд на поля кукурузы – и мысль сложилась сама: по этим зарослям идеально двигаться скрытно, а амбар, если он пуст, – отличная точка для засады или огневой позиции. Слева вдоль забора, как и говорил Мак, тянулся путь к торцу ранчо и зоне въезда. Там виднелось что‑то вроде истоптанного поля, несколько больших крынок и недостроенный загон – всё выглядело так, будто работу бросили на последнем этапе.       Мельница встретила нас открытой дверью. Пригнувшись, мы вошли внутрь один за другим, и последний аккуратно притворил дверь. Внутри открывалось просторное помещение: деревянные стены, местами укреплённые металлическими листами, перекрытия второго и третьего уровней уходили вверх, образуя полы для верхних этажей. Почти под прямым углом торчала приставная лестница.       Мешки с мукой, мешки с другим провиантом, коробки, ящики. Сено было разбросано хаотично по полу, доски мельницы кое‑где проглядывали из‑под наваленного хлама. Небольшое окно на первом этаже давало мало света, основное сияние шло сверху – со второго.       У основания жернова стоял Мак. Мельничный механизм занимал центр: огромный каменный круг, от него уходили блоки ввысь, соединяясь со стоящим вертикально шестом, который терялся в потолке, у самого рабочего узла. Там, на вершине, всё это приводилось в движение; гул дерева и камня, пусть сейчас и приглушённый, всё равно отдавался в стенах.       Место, как ни странно, казалось обжитым и почти уютным: здесь легко представить детей, играющих в прятки между мешками, лестницами и балками. Огромная, высокая мельница – самая высокая точка, что мне доводилось видеть. Но сейчас здесь не было ни души.       Мак подошёл к нам:       – Видать, эти негодяи засели на самом ранчо, – сказал он. – Если всё так и есть, будем надеяться, что стариков Эллиотов мы не перепугаем до сердечного приступа.       Он оглядел помещение, потом повернулся ко мне:       – Что ж, операция, как ни крути, началась, и началась успешно. Поздравляю, мы в гнезде. Осталось дело за малым, Киран. Мы на тебя рассчитываем. Ты должен провести разведку. Ты что‑нибудь видел снаружи, что бросилось в глаза?       – Нет, всё спокойно, – ответил я, хотя в голове пульсировали мистические совпадения, от которых шевелились волосы.       – Хорошо, – кивнул Мак. – Если у тебя нет предложений получше, придерживаемся моего плана. Вдоль забора обойди ранчо. Тебя будет очень сложно заметить, пригибаться почти не придётся. Посмотри, что с входной зоной, есть ли там люди, движение, хоть что‑то. Пересчитай всё, что увидишь.       Он повернулся:       – Доусон!       – Я!       – Наверх.       Доусон, ухватив винтовку, начал карабкаться по лестнице, исчезая на втором этаже; шаги по ступенькам отдавались по дереву.       – Джонсон, поднимайся на второй, я буду снизу, – добавил Мак. – Посмотрю, что тут есть интересного. Удачи.       Он поймал меня за локоть, когда я уже направился к двери:       – Не делай глупостей, из‑за которых мне придётся делать свои, – сказал он негромко, отпуская.       Я тихо открыл дверь и высунулся наружу. В темноте угадывался тот самый ветряк, о котором он говорил. С этой позиции было сложно рассмотреть детали, но место выглядело удобным для укрытия где‑то там, вверху.       Ранчо молчало. Большой дом, хаотично разбросанные сараи, огромный амбар, тюки сена, поля кукурузы – всё это лежало передо мной, как карта. По кукурузным полям можно добраться максимум к боковой части амбара, а дальше всё равно придётся перебегать от забора к забору, от тюка к тюку. Но сейчас моя дорога была проста: слева вдоль забора тянулся лес, пожирающий свет, неосвещённая территория – идеальная тень.       Я покинул мельницу, аккуратно прикрыв за собой дверь, и заскользил по внутренней стороне забора. Ноги едва отрывались от земли – привычка охотника помогала: подкрадываться, прятаться, не шуметь. И то, что здесь нет хищников с острым слухом и нюхом, играло мне на руку. Люди всё‑таки слабее зверья в плане инстинктов. Моя цель была проста: аккуратно обогнуть ранчо вдоль забора по левой стороне и, если всё пойдёт хорошо, подобраться к ветряку. Я скользил вдоль внутреннего края территории. В небольших посадках тянулись грядки – капуста, картофель, морковь. Обычная, очень мирная картина, совсем как дома. В своей тёмной одежде, с измазанным лицом, без шляпы, с чёрными руками, глядя на свои движения, я понимал: меня можно заметить, только если специально всматриваться. В остальном я был тенью вдоль забора.       Обзор вокруг был отличный, а сам я скрывался за стенами пристроек. Сначала – небольшая мастерская, дальше – конюшня. Проходя мимо неё, я не слышал ни единого звука: ни лошадей, ни птиц, ни людей. Заглянув в щели, увидел пустые загоны и распахнутые стойла.       – Пусто… и как-то слишком тихо, – пробормотал я, просто чтобы услышать свой голос.       С самого начала, когда мы прибыли, на ферме не горел свет. Ни отблесков свечей в окнах, ничего. Даже если старики разошлись по кроватям, а работники легли пораньше – где хотя бы признаки живого хозяйства?       Я пошёл дальше, обходя дом, и вышел к торцевой части. Передо мной раскрылась небольшая открытая веранда. Света не было; темнота ещё не была кромешной, но с каждым часом её становилось больше. Плохо, что здесь ничего не освещено – но, с другой стороны, это мне на руку.       Веранда выглядела вполне обжитой: сушильная верёвка, корыто для стирки, пара бочек с водой, поверхность которой дрожала от лёгкого ветра. Поодаль виднелся флигель. На вид всё говорило: люди здесь живут. Но нигде ни скота, ни движений. И тут справа резко послышалось протяжное “бы-гы-ы-ы”. Я вздрогнул и повернулся на шум.       Рядом с небольшим сараем стояла овца и жевала сено.       – Почему ты не заперта?.. – вырвалось у меня.       Я даже не заметил её, когда подходил. Чёрная овца, чёрная шерсть, густые брови, в темноте – недовольная морда, жующая свою жвачку из сена. Колокольчик тихо звякнул, когда она шагнула ко мне, лакнула воду из лужи, потом вернулась к своему месту и продолжила смотреть. Она не сводила с меня глаз.       Какого хрена овца не заперта? Здесь всё выглядело спустя рукава, но не до такой же степени... Я постарался обойти её по дуге. Ну овца и овца, в самом деле. Я люблю животных; в другой обстановке подошёл бы, погладил, успокоил, может, отвёл в стойло – оно же где‑то тут должно быть. Но сейчас не время. Я прошёл на небольшом расстоянии, чтобы лишний раз её не тревожить. Она просто смотрела на меня, жуя.       Я перебежал за большое колесо накренившейся телеги. Оттуда дом прекрасно виден: пристройка к веранде уходила в сторону, на ней громоздились козлы, инструменты, дубильня; табуретки и стол стояли прямо под крышей. Торец крыши уходил вверх ко второму этажу. В темноте обрисовывались и тёмные квадраты стекол, и приставленная к карнизу лестница. И всё это по‑прежнему молчало.       Чуть дальше угадывалась дорога к въезду и большим воротам – просто широкая перекладина, сейчас распахнутая. Если там кто‑то спит, я всё равно ничего не увижу, так что нет смысла соваться.       Я передвигался вдоль небольших строений и предметов, пользуясь каждым как прикрытием. Маскировка работала: я сновал между ними, проскакивал от тени к тени, осторожно перепрыгивал с места на место. Остановился, чтобы взглянуть на ступеньки, ведущие на крыльцо – никакого движения. Слева открылась вся боковая стена дома; если идти дальше вдоль забора, уже вырисовывался ветряк и задняя часть двора.       Оттуда можно было бы увидеть мельницу прямо снизу: сейчас она была чуть сбоку, а там будет центр, идеальное место, чтобы позже разметить всё более детально. Но пока здесь было спокойно. Никто не шевелился, не издавал звуков. Я прислушался – даже овца замолчала. Я скользил вдоль окон, у каждого задерживаясь лишь на секунду, чтобы прислушаться. Время уходило, но я старался двигаться в такт ночи: листья шуршат, ветряк скрипит, где‑то далеко птица подаёт голос – и я вписываюсь в этот ритм.       У очередного окна я краем глаза заглянул внутрь, уже собираясь перейти к следующему, когда услышал шаги в соседней комнате. Один человек, судя по звучанию. Потом – шёпот, тихий, ровный, будто кто‑то бубнит себе под нос бессвязные слова. Может, старик, который ходит по дому, не спит и разговаривает сам с собой? Может, лунатик. Может, просто язык мне незнаком.       Как минимум один живой здесь есть. Пожилым людям часто не спится.       Шорох шагов переместился дальше по дому.       Я продолжил огибать стену, не теряя его слухом, надеясь, что ещё раз услышу голос – может, яснее. Дом оказался составным: основная часть, пристройка, какой‑то дополнительный кубик, слегка закрытый боковой стеной. Там же была наружная лестница и небольшая дверь – задний вход или выход на торцевую сторону.       Я застыл в тени, прислушиваясь. Шаги приблизились к этой части и стихли, а затем послышалось, как распахивается дверь. Я чуть отступил за угол, чтобы меня не было видно. В маленьком дверном окне, разделённом на четверти, мелькнуло движение. Дверь открылась настежь, и в проёме появилась фигура в плаще. Не плаще – рясе. Длинная мантия с широкими разрезанными рукавами, голова скрыта глубоким капюшоном, в руках ведро. И всё так же бубнил себе под нос – непонятные междометия, шёпот, больше похожий на песнопение, чем на обычную речь.       Самое неприятное было не в том, что я не понимал слов. Они каким‑то образом сливались с тем, что весь день крутилось в моей голове: голоса из пещеры, шёпот быка, тянущиеся за мной обрывки «речи» кольца. Из какофонии вдруг начал складываться узор. Слова, чужие странные наречия, непохожие на английский, налетали, как будто дополняя недостающие куски пазла. Внутри возникло ощущение, что с самого утра этот пазл был почти собран, и сейчас его закрывают последними деталями.       Образы, извиваясь, поползли в сознание: свет огня, рисунки на стенах, тени, движущиеся по ним; звук вспоротой кожи – это всё вспыхивало где‑то на границе зрения, едва‑едва затуманивая рассудок. Фигура с ведром спустилась по лестнице, сделала несколько шагов и появилась в моей периферии, на краю двора. И только сейчас я заметил, насколько вокруг него всё захламлено: тряпки, одежда, выдернутые ящики, табуретки, стулья – целая гора домашней утвари, сваленной в одну кучу. И среди этого – не только вещи.       Я различил части животных.       Жидкость, густая, тёмная, сочилась из кучи, медленно капала на землю. В темноте цвет определить было сложно, но назвать её чем‑то кроме крови язык не поворачивался. Он поставил ведро рядом и начал поливать эту кучу чем‑то из него – по виду всё той же тёмной субстанцией. Над всем роились мухи. Из середины груды на меня смотрела мёртвая коровья голова.       Мужчина подошёл к кривой бочке рядом, сунул туда руку. Оттуда раздался тонкий многоголосый писк; он вытянул живую крысу, пищащую и дергающуюся. Стоя ко мне спиной, он чуть повернулся боком – я увидел, как под капюшоном двигается его рот. Из глухой мешанины звуков вычленились отчетливые слоги, резанувшие по ушам:       – Ссей‑кхаа‑дха, – услышал я, почти одновременно с хрустом ломаемых костей.       Он сжал крысу и, взяв за хвост, швырнул её в кучу. Та исчезла где-то в глубине, среди ящиков и тряпья.       Наверху, на самой вершине груды, торчал рогатый череп – почти такой же, как у нас на въезде на ранчо, только старее, грязнее. Писк в бочке не прекращался: там была целая стая крыс. Он поднял ведро, чуть повернулся в сторону флигеля и ветряка – почти туда, где прятался я – и на мгновение замер.       Я отшатнулся за угол, прижимаясь спиной к бревну. Картина была настолько жуткой и неправильной, что сама по себе могла свести с ума. Я поймал себя на том, что дыхание стало поверхностным, а в голове шлейф голосов начал рассыпаться, стоило мне просто потерять визуальный контакт с этой фигурой.       Несколько секунд полного молчания: только скрип ветряка и лёгкое поскрипывание ведра в его руке. Даже крысы притихли. Затем – шаги по внутренним ступенькам, уходящие вглубь дома.       – Ёбаный рот… – прошептал я, закрывая лицо рукой. Я дал себе несколько секунд, чтобы выдохнуть и не сорваться в паническое бегство. Я не должен уходить. Я не должен бежать. Они могут прийти за нами, как пришли за Эллиотами. Я должен продолжать.       Отведя руку от лица, я заметил у основания стены странную деталь: там, где я уже проходил, в земле пряталась решётка, уходящая под дом. Виден был лишь небольшой фрагмент – пара прутиков, проросших травой и прикрытых листвой. Листва и зелень пытались её замаскировать, но щель всё же была.       Похоже на вентиляционную решётку подвальной части – отвод влаги, чтобы внизу не отсырело. Хотя, судя по звуку, там уже всё отсырело как следует.       Оттуда шло тяжёлое, прерывистое дыхание.       Я опустился на четвереньки и осторожно заглянул в нишу. Ожидаемо, меня встретила тьма – настолько ничего не видно, что у меня заболели глаза, но хотя бы слух не подвёл. Закрыв глаза, я лёг ухом на решетку, пытаясь определить позиционирование звуков внутри.       Это не просто дыхание: в нём есть ритм, паттерн, пытающийся сложиться в молитву. Это похоже на человеческий голос. Кажется женским, но настолько охрипшим, измождённым, будто горло давно сорвано от сухости и криков. И всё равно это совсем не те звуки, которые издавал тот тип в рясе.       Если это не пленник, которого мы видели в городе, значит, возможно, его тут вообще нет. И вместе с этим где‑то внутри поднимается знакомое чувство – то самое, о котором говорил старый Джек, то, чему учил меня отец, рассказывая про племена.       С Джеком мы не раз сидели у костра, слушая его околесицу о погоде и знаках. Мурашки тогда бегали по коже, потому что он почти никогда не ошибался: скажет, как будет, и ты думаешь “что за чёрт, он же просто нёс бред”, а через неделю или две всё случается – всегда случается.       Предвидение, нараспев произнес в моей голове голос судьи, и я болезненно поморщился. Предвидение… Слово всплыло так чётко, будто его можно взять руками и ощутить вес.       Внизу молится женщина. Может быть, это старая миссис Эллиот. Из зарешеченной темноты донеслось слабое звяканье цепей. Я вслушался внимательнее: те ли это модуляции, что у того священника? Совпадают ли звуки с тем, что весь день живёт в моей голове? Нет. Совершенно нет.       Этот голос молится на другом языке, и ни на мгновение не повторяет рисунок, который весь день вырисовывал у меня в сознании. Там – одна песнь, здесь – другая, и они сталкиваются, соперничают, но не пересекаются.       То, что звучит снизу – противоположная сила. Как будто кто‑то пытается этому противостоять своим словом, своей молитвой. Я чувствую только резонанс, противоречие, полностью сопротивляющееся узору, тянущемуся за мной с начала этого злополучного дня. Симфония звуков там и тут состоит из разных… материй? А разве звук – это материя? Ах, это восхитительное в своей унизительности чувство: видеть лакуны собственных познаний, но не мочь их заполнить! Если я правда поступлю в университет, это будет первым вопросом, который я задам профессорам.       Давай, Киран, собери яйца в кулак. Образование само за себя не заплатит. Возможно, после всего этого я поеду не в университет, а в дом скорби, особенно если не перестану слышать голоса.       Одно ясно чётко: на ранчо уже как минимум два человека, и они вряд ли друзья. Мне нельзя сейчас делать выводы, нужно идти дальше; но всё равно мои мысли возвращаются к овце. Скорее всего, этот священник держит её здесь, чтобы в нужный момент прирезать, и я ничем не могу помочь. Моя задача – как можно быстрее завершить круг и вернуться к ребятам, рассказать им обо всём этом. Может, женщина, которая молится внизу, ещё будет жива, когда я доберусь назад.       Обогнув дом, я разглядел дверь, в которую вошёл тот человек. А ведь я не слышал, чтобы там повернулся ключ! Может, дверь осталась открыта? По крайней мере, шанс есть, а вот насчёт передней двери дома я ничего не знаю. Сейчас мне не до неё.       Я просто хочу поскорее пройти мимо этого омерзительного кургана. Рядом, в пень, воткнут топор; и пень, и трава вокруг залиты чёрным. Судя по всему, здесь это всё и происходит. Коровья голова смотрит на меня, вывалив черный кривой язык, из-за которого с натруженным жужжанием вылетают разжиревшие мухи. Мерзкая до тошноты картина дополняется запахом гниения, врезавшимся мне в лицо тараном, пока мозг отрешённо прикидывает, сколько дней могли возводить эту кучу. Внутри этой кучи определённо есть уже душок. Свежее мясо так не пахнет – не осталось металлической сладости, которая бывает от пролитой крови.       Глянув на второй этаж – отсюда видна только часть, труба, торчащая из крыши, окна – я проскочил вдоль укрытий и прокрался в траву, скользя в ней, пока до меня не добралась кукуруза. Амбар уже хорошо виден из‑под её шевелящихся стен – удобное укрытие. Ходить между стеблей, не сотрясая их, тяжело, почти невозможно, но ветер и так иногда качает початки.       Я вошел в кукурузу – стебли выше моего роста, отсюда открывается прекрасный вид на всё ранчо, и я ощутил себя соглядатаем, пугалом, которое смотрит и ничего не может сделать. Что-то хрустнуло под ногами – на земле действительно обнаружилось пугало с переломленной палкой, вырванной из земли. Изломанное, пугало лежит, вышитое нитками лицо обращено к небу, глаза-пуговицы добродушно смотрят на початки. Солома торчит из головы, одна рука в сторону, другая распорота, из неё торчит сено. На нём рисунок – черным, тусклым кровавым маслом. Тот самый, что был на стенах пещеры: язычок рептилии, раздваивающийся на два.       – Да, Киран, ему не помешало бы лечение... – выдохнул голос судьи, и по руке с кольцом скользнули несуществующие пальцы. Я отдернул руку, инстинктивно стряхивая призрачную ласку.       Голова опять закружилась. Господи, пусть это будет просто моё помешательство на этом человеке, а не настоящее безумие. Господи, пусть на самом деле от кольца нет никаких шорохов, а я просто придумал это всё, как экзальтированная барышня. Люди же не могут сойти с ума за сутки? Господи, пусть этому всему найдется объяснение!..       Я что, начинаю бояться кукурузы? Встретить пугало в кукурузном поле абсолютно нормально: эти блядские сороки только тем и занимаются, что таскают всевозможное зерно. Я протянул руку и сжал початок – крепкий, сочный, увесистый. Ох и уродилась кукуруза в этом году…       Какая, нахрен, кукуруза уродилась? Сейчас грëбаный май. Грëбаное начало мая. Самая расчудесная и скороспелая кукуруза растет не меньше трёх месяцев. Эллиоты что, в снег сажают? Это так обыденно-бытово, и оттого так страшно. Мир ломается не только в голове, но и в календаре, и мои руки становятся мокрыми и ледяными. Господи, я не имел в виду, что объяснение должно быть оккультным!       Я двинулся по кукурузе дальше, давя подступающий нервный смех. Початки волнообразно колыхались, то ли от моих шагов, то ли от ветра, то ли от того, о чём я и вовсе не хочу думать. Почва под ногами колыхалась вслед за кукурузой: пульсация в голове создавала ощущение, будто мне не хватает воздуха. В груди тяжело, амулет на ней дрожит – скорее от моего собственного озноба, чем от ветра. Я зацепился за какой-то корень, и ближайший початок затрясся.       Что это? Показалось? Или кто‑то только что прошёл передо мной в соседнем ряду? Кто-то в мантии... стебли колышутся сильнее обычного. Я вижу другой початок, который трясётся, как будто кто‑то есть там, совсем близко.       В панике я схватился рукой с кольцом за амулет, пытаясь успокоиться. Щелчок золота о камень отдаётся в груди – они вместе так, как всегда должны были быть. Я им не подхожу, но они друг другу – да.       Я думаю о Джейн. О том, как обнимаю её. О Мишель. О том, как она смотрела на Вилли, как тени вились вокруг них, как судья склонился ко мне, улыбаясь... От этих мыслей становится только хуже, будто мир ещё раз переворачивается.       Я отпустил амулет, который снова меня не принял, и возвратился к привычному поглаживанию кольца – знакомый рисунок наконец согревшейся золотой вязи немного успокоил меня. Я пристыжено подумал, что вот сейчас был бы не против призрачного “прикосновения”, дающего какую-никакую, но поддержку, но мой больной разум молчал – ни голоса, ни иллюзии касания.       Сзади внезапно раздалось пронзительное ”БЕЕЕЕЕЕ!”       – Ёб… – подпрыгнул я.       Та самая овца, издевательски позвякивая колокольчиком, таращилась на меня, переступая копытами около головы пугала.       Ко мне подкралась овца с колокольчиком на шее. Позорище, Господи… Видел бы меня сейчас отец. Я протянул руку к жующей овце. Она зло посмотрела на меня, но не отступила, позволив положить ладонь ей на лоб и разгладить густые брови.       – Всё хорошо, всё хорошо… Нам тут всем лечение не помешает, – шепнул я. Животное – это что‑то понятное, правильное, не из этого кошмара, пусть даже и эта странная овца.       Наклонив голову вниз, она обнюхала пугало и принялась выдёргивать и жевать солому, торчащую из руки. Пугало улыбался, теряя внутренности, и я не смог смотреть на эту картину долго. Чем я вообще тут занимаюсь?.. Киран, господи, соберись.       Амбар высится из кукурузы здоровенной башней. Двухэтажный, с широкими окнами и массивными воротами, засов на которых, к моему облегчению, болтается открытым. Выровняв дыхание, я двинулся дальше по узкой дорожке между стеблями.       К кукурузе постепенно подтягивается открытое пространство, и, пользуясь этим, я выбрался ближе к амбару. Он – красноватый, с белыми полосами по краям, словно кто‑то специально подчёркивал все углы и рамки. Большие двери, обведённые белой краской, чуть светлеют в темноте. Сбоку, на первом этаже, видны небольшие окошки, ведущие внутрь.       Сначала я просто выглянул из кукурузы, осматривая окрестности. Не столько сами строения, сколько движение, если оно есть. Панорама от амбара до дальних сараев полностью статична, не считает волн побегов, гонимых ветром.       Глаза блуждают, цепляясь за снопы кукурузы. В стороне я заметил редкую дорожку из соломы, уходящую в глубину поля; похоже, именно по ней прошла овца, роняя на ходу куски сена. Далеко я ушёл от пугала, а его след всё тянется и тянется.       "С чего бы мне бояться пугала на поле?.." – раздражённо подумал я и приблизился к амбару, чтобы заглянуть в нижнее окно.       Внутри темно, но всё‑таки видно, как тускло тлеет свет от фонаря где‑то на первом этаже. Шаги доносятся сверху. В слабом сиянии вырисовывается лестница, уходящая на внутренний настил второго уровня: амбар под куполом наполовину пустой, и лишь одна его часть перекрыта широким деревянным балконом.       Стены внутри кажутся влажными; местами блестит что‑то липкое, трудно понять, то ли это вода, то ли что‑то другое. На верхнем этаже громоздятся тюки сена, ближе к стенам виднеется металлический блеск – железо, балки, какие‑то узлы.       Шаги продолжают стучать по доскам наверху. Пыль и мелкая крошка земли оседают вниз, в тусклом свете разглядеть можно рабочий инвентарь вдоль стены: вилы, грабли, лопаты, молоток. Стоит телега, опущенная на землю, заваленная сеном.       Где‑то дальше, за деревянными перегородками, исчезает в темноте дорожка, как будто по ней что‑то тащили, оставляя за собой след. При таком свете сложно сказать, мешок это с зерном или что‑то гораздо более неприятное.       Как правило, у амбара есть ещё одна дверь – небольшая, с противоположной стороны. Я обошел строение, всё ещё пользуясь кукурузой как прикрытием: стебли удобно растут там, где мне нужно, формируя узкий коридор.       Шаги наверху затихли. Со стороны задней стены я нашел другую дверь, приоткрытую всего на пару пальцев. Стоит чуть отвернуться – и в щель уже видно мельницу вдали, поля вокруг неё, ночную стылую пустоту. Кукуруза кончается метрах в пятидесяти отсюда.       Внутри прекрасно слышно бормотание – тот самый монотонный шёпот, похожий на песнь, который я уже слышал от человека, убившего крысу.       Я попытался пролезть в щель приоткрытой двери, но ничего, кроме головы, просунуть не смог – слишком узко, звук гулко отдаётся, как в бочке, и слышно ещё хуже, чем снаружи. Я мягко уперся ладонью в край двери, проверяя, не скрипнет ли она. Дерево чуть поддалось без звука – но только на сантиметр. Стоит распахнуть шире, и я почти уверен: старая петля выдаст себя протяжным скрипом на весь амбар. Можно пробраться внутрь. Но нельзя остаться незамеченным.       Я задержал дыхание, прислушиваясь снова – шаги, шёпот, тусклый свет, запах сена и чего‑то влажного. Слишком много неизвестного и слишком мало пользы от того, что я увижу там один и без прикрытия.       Расставшись с идеей лезть в амбар, я нырнул в кукурузу. Пора возвращаться и рассказать обо всем, и я свободен... Черт дернул меня поднять голову и снова взглянуть на амбар. Зияющая пустота вместо окна второго этажа приковала мое внимание непроглядной чернотой – тут нет стекла, это просто огромный проём. Я прищурился. Похоже, из этой дыры что-то торчит?..       Все попытки разглядеть чёрное на чёрном ни к чему не привели, и я, бормоча ругательства, пошел обратно к амбару.       Снизу, прямо под окном, хотя бы видны контуры – короткая толстая труба торчит из проёма, четко вырисовываясь на фоне ночного неба, на её носике ещё одна, совсем маленькая и тонкая. Добавились и звуки – пощелкивание металла о металл, глухой мелодичный перелив, как будто лента из железных палочек перебирается в руках. Слишком неритмично для механизма, слишком лениво для настоящей работы.       Отсюда труба похожа на странный телескоп или жерло пушки. Дозорная точка? На самой мельнице я никого не видел, но если здесь сидит человек и смотрит в эту сторону, то стоит мне выйти из кукурузы – окажусь, как на сцене. Значит, мой маршрут через поле был единственно правильным: вся открытая территория перед амбаром и домом просматривается из этого окна. Мне бы не помешала шпионская овца, но она там доедает пугало.       Наконец я выдвинулся к мельнице, меж стеблей и постукивающих друг о друга початков. Обратная дорога оказалась совсем короткой, и я уже успел выдохнуть, выравнивая пульс, как в окне второго этажа главного дома затеплился огонёк, мелькнул пару раз и пропал – кто-то ходит со свечой.       Либо тот хрен поднялся наверх, либо здесь есть ещё один. Больше не меньше, будем считать, что их уже трое.       До мельницы осталось немного. Совсем чуть‑чуть. Последний марш‑бросок. Я примерился, за какими телегами, кучами хлама и тачками можно спрятаться, если придётся вынырнуть из кукурузы к открытому пространству. Выстроенный маршрут практически засветился перед глазами: вот здесь между кучами, от кучи к телеге, от телеги к тени самой мельницы... Я ласково мазнул пальцами по золоту, извиняясь – несмотря на мою прежнюю грубость, чары вернулись, чтобы снова подсказывать мне наилучшие варианты.       Несмотря на подсвеченный путь, было очевидно, что пробежать вдоль дома короткой дорогой, если из окна над трубой кто-то смотрит, практически невозможно. Куда безопаснее вернуться кружным путём, что уже довёл меня сюда. С сожалением глянув на короткую дорогу, я забрался обратно в кукурузу. Интересно, как там моя кудрявая знакомая...       Судя по тому, как сместилась луна и изменились тени, я потратил на всё это много времени, хотя и информации собрал немало. Остался сущий пустяк – донести её до своих, а не сгнить под чужим курганом.       Мимо куч, за телегами, вдоль пустой конюшни и дальше – вот и Гнилостный Пик. Взгляд опять застрял на чёрном языке, облепленном мухами. Резали ли этих существ до или после смерти?       Тише, Киран, не сейчас. Не время.       За домом я проскочил на одном дыхании, отметив только, что из нижней решётки доносится только тяжёлый хрип. Пленник жив, по крайней мере, пока. Наконец я привалился к надежной юбке мельницы, скрывшись в глубокой тени. Слава богу, какой бы из них мне сегодня ни помогал... Всё. Дошёл. Живой.       Мельница поприветствовала меня полной тишиной.       Их не видно, потому что они спрятались? Или потому, что они уже в кургане? Окликнуть было бы самой плохой идеей, поэтому я направился к приставной лестнице в надежде, что наверху есть Доусон.       Сухой щелчок затвора и тихое “Киран?” остановили меня на середине шага.       – Да, – почему-то шепотом отозвался я.       – Тебя не видно, – навстречу мне вышел шериф с винтовкой наперевес. – Тебя вообще нихрена не видно.       – Так это же хорошо, – выдохнул я и сел прямо на земляной пол – нервное напряжение упало на меня тяжелым одеялом, но, по крайней мере, в безопасном месте.       – Тебя довольно долго не было. Отсюда, – Мак глянул на Уотса, выглядывающего наверху в окошко. – Ребята смотрели, но нихрена не видно вообще. Вот разве что свет на втором этаже в доме, и брожение фигуры одной. И так-то темно было, а за это время потемнело ещё больше. Что ты нарыл?       Ребята окружили меня – только Доусон свесился сверху, не покидая свой пост.       – Ну что. Я обошёл всё. В доме на первом этаже ходит какой-то монах, священник, я не знаю, в капюшоне и рясе. Я видел, как он вышел из дома и вылил ведро чего-то похожего на кровь – там темно, цвет я не разглядел. Но вылил не куда-то, а на огромную кучу мусора, хлама, трупов животных.       – Животных? – переспросил Уотс.       Меня снова замутило, но я продолжил:       – Да, я чётко видел коровью голову, уже довольно несвежую.       Уотса передернуло вслед за мной.       – Что-то мне подсказывает, что это не НоуБрейны, сэр. Шериф согласно кивнул.       – Вряд ли они настолько НоуБрейны, – хмыкнул я. – Также он доставал крыс из какого-то ведра или бочки и ломал им шею. Кидал туда же. А у маленьких решеток возле дома, то ли вытяжка из подвала, то ли дождевой слив – я слышал дыхание. Кто-то там дышит и молится.       – А Эллиот набожный? – уточнил Мак. – Уотс, не помнишь?       – Нет, нет, – перебил я. – Не так молится. Это чужой язык, и мотив незнаком. Но не так, как тот хрен в мантии, другие молитвы. А потом я прошел через поле, и там было пугало…       – Пугало, – повторил Мак.       – Для ворон.       – Ты пугала испугался, Киран? – хмыкнул Уотс.       Я смерил его недобрым взглядом.       – Оно лежало на земле, в кукурузе. И на нём был начерчен символ, как тот, что был в пещере – чем-то тёмным, похожим на кровь.       – Это определённо подтверждает теорию о том, что это если не одни и те же люди, то из одной банды, и это их притон. И мельница Эллиотов действительно захвачена этими ебанутыми. А всё на это указывает, согласен?       – Да. А в амбаре есть ещё один человек, который тоже молится или читает заклинания или что-то ещё. Ходит по второму этажу, бубнит что-то… А с обратной стороны амбара есть здоровенный проём на втором этаже, из которого торчит что-то вроде жерла пушки.       – В каком смысле пушки?       – Ну вот как… – я помахал руками, пытаясь очертить перед собой контуры. – Как знаете, в исторических военных романах. Как в Наполеоновских войнах, только больше, намного больше! Или как огромный телескоп, может быть?       Мак и Уотс переглянулись с какой-то обреченной догадкой.       – А ты ещё что-нибудь слышал, сынок?       – Там тоже был шепот, молитвы, как у того выродка в мантии…       – Нет, – резко перебил Мак. – От этой металлической штуки, пушки. Она смотрела в поле, так?       Я растерялся.       – Да, в поле. И были звуки такие… как будто кто-то вручную прокручивал шестеренки?       Мак вытащил револьвер, отщелкнул барабан и начал его прокручивать.       – Похоже?       – Не совсем, там больше звук, как если настраивать бинокль, но очень грубо, рывками. Хотя эти звуки были очень ритмичны, такое мягкое прощелкивание… это всё-таки подзорная труба? Или металлические палочки...       Мак скривился.       – И что они там наблюдают, по-твоему – как старый Эллиот глушит виски на ветряке? Если там остался человек… звук металла там неспроста.       – Я думаю, это Гатлинг, сэр, – серьезно отозвался Уотс. Я недоуменно посмотрел на него, и тот пояснил. – Пулемет.       – Для пулемета слишком широкое жерло, – заспорил я. – Ей-богу, я мог бы ногу туда засунуть, и ещё бы место осталось!       – А много ты видел пулеметов, Киран? – неожиданно спросил Джонсон, о котором я успел позабыть.       – Только на картинках…       – То-то и оно. На картинках одно, а в жизни они пиздец какие огромные! Это ещё может быть Максим, но тогда дело совсем худо…       – Погоди, Джонс, не пугай его раньше времени. На конце у этой трубы что-то было?       – Да, маленькая трубка. То есть, может она и не маленькая, но относительно большой трубы…       – Мда… – ответил Мак. – Это отверстие для выхода пуль, Киран. А толстенное жерло, в которое ты собрался ногу пихать, служит для охлаждения, там вода внутри. Этой штуке нужна пара секунд, чтобы разорвать человека на части, а она выпускает почти триста пуль в минуту. Триста, Киран. Целая конница превратится в фарш прежде, чем кто-то успеет опомниться…       – А прощелкивание, которое ты слышал – это пулеметная лента, которую тот ублюдок перебирал от скуки, – дополнил Джонсон. – Ну или патроны считал. Так делают на войне, когда нечем заняться в ожидании налёта – ты просто пересчитываешь патроны в шлейфе – туда, сюда, туда, сюда… Каждый патрон – ещё одна смерть. Ещё один шаг к победе.       Я подавлено молчал, просяще поглаживая ободок кольца на ладони, но ни иллюзорных касаний, ни хотя бы зловещего шепота в ответ – бессердечный булыжник остался глух к моим призывам.       – Значит, у них там что-то вроде амбарного ДОТа, я полагаю, – подвёл итоги Мак. – И один ублюдок там на стрёме… К нему можно подкрасться? Вывести его из игры скрытно? Ты видел входы?       – Да, там два входа, – встряхнулся я. – Один – передние огромные ворота, другой небольшой, по обратную сторону, ровно под этим проемом.       – Классический амбар, хорошо, – одобрительно отозвался Уотс.       – Ага, как у всех. Дверь тяжелая, может заскрипеть – я смог только голову туда засунуть, но целиком лезть не стал, чтобы этот хрен наверху меня не услышал.       – Так… получается, что мы имеем, – Мак присел рядом со мной, и Уотсон с Джонсоном, подумав, тоже устроились внизу. Сверху раздался недовольный бубнеж Доусона, которому заслонили весь обзор.       Мак схематично очертил границы мельницы и начал расставлять точки, благо, лунного света сегодня было достаточно.       – Один ублюдок в Амбаре. Плюсы – он один. Минусы – с ним сраный Максим. Если тихо снять, возьмём огневую точку, мощную, но пока бесполезную – ну разве что в поле стрелять, – он нарисовал восклицательный знак и кружок. – В любом случае, его нужно выводить из строя первым.       – Далее. В доме, – он нарисовал прямоугольник с двумя кружками. – Точно есть два человека, и один из них – тот ебанутый в мантии.       – И ещё один в подвале внизу, – подсказал я. – Пленник, который молился по-другому.       – Ты уверен, что это именно пленник?       – Нет, но там был звук цепей, как будто собака на привязи.       – Ладно, допустим. В подвале держать пленников или рабов – самое то. Не думаю, что это тот твой малец – скорее всего, кто-то из стариков.       – Да, я не видел здесь ни лошадей, ни того парня из леса. Тут вообще только одна овца осталась… из живых.       – Что ещё раз подтверждает твою теорию, сынок – та троица НоуБрейнов сейчас штурмует Ад на Колёсах… или решили совместить похищение с приятной прогулкой, вот и едут неспеша, а мы их опередили. Но, думаю, если бы они сюда двигались, мы бы их уже дождались к этому времени, они ж там не через Бостон едут.       Мак похлопал себя по бокам, вытащил пачку сигарет и, чертыхнувшись, спрятал обратно.       – Короче, если всё именно таким образом развивается, то у нас здесь два человека в доме, внизу пленники, возможно, целая семья Эллиотов или их работники; и этот хрен, засевший в амбарном ДОТе. Других пленников пока не видно, других НоуБрейнов тоже. Мы можем сделать всё тихо. Тем более, что у нас есть огневая поддержка сверху – Джонсон, передай Доусону всё, что мы здесь обсудили. Да и дальнейший план действий ему, в принципе, тоже будет полезно.       Джонсон страдальчески закряхтел, вставая, но Мак закатил глаза и хлопнул его по плечу.       – Ладно, дед, посиди пока. Наша задача, господа, вывести из строя амбарную бандуру. Если это пулемёт, то у нас будет очень серьёзный аргумент, если мы возьмем того, кто там сидит. Если он там один, это небольшая проблема. Киран, ты сможешь провести меня туда?       – Да, если ты умеешь ходить тихо, – пожал я плечами.       – Буду твоей тенью, – заверил меня Мак. – Тем более, если ты разведал дорожку. С теми двумя, что есть в доме, еще нужно подумать, как разобраться – но сперва любой ценой нужно обезвредить этого ублюдка с Гатлингом или Максимом. Дальше будет видно – когда мы захватим мощное вооружение, мы уже обезглавим змею, так сказать, в её гнезде. Они вряд ли нам окажут большое сопротивление, если их в доме, конечно, не целая прорва. Всё так, сынок? Ты же слушал?       – Да, да, – встрепенулся я. – Всё тихо, кроме этих троих.       – Двое блуждают туда-сюда по дому, ждут своих дружков из города, которые привезут им ребенка Эллиотов… Если это всё-таки он, может быть, он и есть главная – или последняя – жертва, кто его знает. Всё это дурно пахнет, и ещё этот знак на пугале…       – На всякий случай, вдруг это важно: эта гора из трупов и хлама собиралась не один день. Возможно, долгая подготовка – эти люди много вложили в свой ритуал.       Мак встал и протянул мне руку. Я поднялся.       – Я очень хочу, чтобы это было неважно, но боюсь, они пойдут на все, чтобы завершить свой сраный ритуал. Джентльмены, – он обвёл взглядом заговорщиков. – Возможно, в подвале мучаются люди, которые без нас вряд ли протянут там ещё хоть сутки. Я не прошу вас рисковать зря. Я прошу вас рискнуть ради людей, которым больше некому помочь.       Если НоуБрейнов тут всего трое, то это небольшая угроза для группы вроде нашей, которая подготовлена, умеет обращаться с оружием и, если что, готова дать ответный огонь. На нашей стороне преимущество. Они не знают, что мы здесь, а мы знаем – и где они, и сколько их. И даже если у них есть какой-то козырь, если Киран не смог сосчитать всех ублюдков, вряд ли он сильно ошибся. Не думаю, что они там просто притаились и сидят в ожидании свой дружков – у них явно есть работа, которую нужно выполнить.       Мы с Уотсом отлично стреляем, да и Джонсон не подкачал...       – Эй, – раздался возмущенный голос сверху. – А я тут что, хреном груши околачиваю?       – Ладно, ладно, Доусон, и ты тоже отлично стреляешь, – закатил глаза Мак. – Киран, тобой бы я не хотел рисковать, но провести меня до амбара… будет здорово, если ты согласишься.       – Да, Мак, провести я могу. – Ничего тебе делать не придется лишний раз, – он отечески хлопнул меня по спине. – Возможно, подстрахуешь с улицы, а я разберусь внутри.       – Стреляю я хорошо, – брякнул я и тут же клацнул зубами. Киран, заткнись!       – Отлично! – очень воодушевился Мак. – Это очень здорово. Значит, обезвреживаем амбар, а затем… что насчёт чёрного хода за этой кучей? Откуда вышел этот священник.       – Да просто задняя дверь, без стекла, деревянная. Как мне показалось, когда этот хрен вошёл обратно в дом после выливания ведра, дверь не щёлкнула, то есть, замок не закрылся.       – Это очень хорошо. А что насчёт главного входа?       – Ничего. Видел его издалека, но не подходил, слишком открытый.       – Я бы не стал через него входить, даже если б там всё было не столь мрачно. В любом случае, задняя дверь выглядит как план, тем более если она открыта.       – Именно оттуда я услышал звуки из подвала, – напомнил я.       – Тем более. Значит, через неё и зайдём – когда обезвредим того ублюдка на Гатлинге, если там действительно так обстоят дела, сможем пойти к задней двери. Ты останешься ждать нас возле неё, если что, будешь считывать все действия. Сядешь рядом с этой кучей из дерьма и палок и будешь запоминать всё, что видел, пока мы с Уотсом и Джонсом отхватим яйца этим ублюдкам. А сейчас действуем двойками – мы с Кираном прогуляемся до амбара, а вы, ребята, дойдете с нами до большого дома и будете ждать нас. Доусон, само собой, наверху, обеспечивает нам огневую поддержку и всех убегающих обмудков будет валить на корню.       Я хочу, чтобы вы запомнили, – Мак неожиданно обнял меня и Уотса за плечи и склонился к Джонсону, стоящему между нами. – Если начнется стрельба – неважно, куда вы попадете. Наши жизни превыше всего. Жизни пленников превыше всего. Ваше возвращение превыше всего. Поэтому, Джонсон, передай Доусону наш план, расчерти всё, как мы тут договорились.       Джонсон согласно кивнул и полез наверх.       – Уотс, ты готов?       – Да, – Роберт перехватил винтовку и занял место около выхода.       – Что ж… – Мак перекрестился. – Эти люди в подвале рассчитывают на нас. Выполним свой долг, спасём утопающих, очистим мир от скверны.