Пока небеса молчат

«Смерть - это пространство

Смерть - это длина и ширина

А жизнь - отрезки времени внутри

У вечности нет времени, у времени - любви»

***

«Слава Богу», – именно эту фразу в девяноста процентах случаев слышит хирург, стягивая с лица влажную маску и выходя в коридор после тяжелой, но успешной операции. И лишь оставшиеся десять процентов со слезами на глазах произнесут: «Спасибо, доктор». Люди так легко и отчаянно возносят молитвы небесам. Они сжимают в ладонях крестики, жгут свечи в храмах и падают на колени перед невидимым, безмолвным абсолютом, свято веря, что чудо – это исключительно заслуга божественного провидения. И лишь единицы благодарят человека из плоти и крови, который все это время вел жестокую и изматывающую борьбу со смертью прямо на кафельном полу. Они забывают о человеке, который долгими часами стоял над вскрытой плотью, до побеления костяшек сжимая в онемевших пальцах холодную сталь скальпеля. О человеке, чьи глаза слезились от безжалостного, ослепительного света ламп, пока он ювелирно, стежок за стежком, сшивал сосуды тоньше человеческого волоса. О том, кто каждую секунду осознавал: дрогни его рука хоть на долю миллиметра – и чудовищный механизм гибели будет запущен безвозвратно, а пациент захлебнется собственной кровью. Люди не вспоминают о том, кто променял свой покой, свою юность на навсегда въевшийся в кожу удушливый запах спирта, хлорки и железа. О том, кто берет на себя смелость или тяжкий грех – раз за разом играть в создателя, бросая вызов судьбе и вырывая чужую душу из холодной пасти небытия, пока настоящие боги лишь равнодушно наблюдают за этой партией с высоты своих алтарей. Так чья же воля торжествует в тот миг, когда монитор вместо ровной линии внезапно выдает ритмичный писк? Чьими руками совершается чудо – небесного отца или земного мастера? И всё-таки, в чьих руках на самом деле находится жизнь человека в такие моменты: в руках Господа или в руках врача? Се Лянь давно перестал искать ответ на этот вопрос. Возможно, потому, что в его клинике Бога не было вовсе.

***

Се Лянь больше не задавал себе этот вопрос. Когда-то, в своей прошлой, безвозвратно уничтоженной жизни, когда его имя украшало табличку на двери ординаторской лучшей клиники города, он еще верил в высшую справедливость. Он верил в систему, в клятву, в светлые идеалы. Сейчас же, глядя на свое отражение в помутневшем зеркале над треснутой раковиной, он видел лишь безмерно уставшего мужчину с потухшим взглядом. Человека, чьи чудеса теперь измерялись не божественной благодатью или научными прорывами, а длиной кетгутовой нити и миллиграммами контрабандного морфина. Здесь, в полуподвальном помещении на самых темных задворках города, куда не рисковали заезжать патрульные машины, Бога не было. В этих трущобах, где неоновые вывески захлебывались в коротких замыканиях, был только он – Се Лянь. Бывший гений хирургии, а ныне - теневой лекарь для тех, кому путь в светлые больничные коридоры был заказан. За зарешеченным окном яростно ревел ливень, пытаясь, но не справляясь смыть с асфальта въевшуюся грязь и чужие грехи. Внутри клиники, не имевшей даже вывески, пахло сыростью, дешевым растворимым кофе и резким, режущим обоняние изопропиловым спиртом. Часы над стойкой регистратуры равнодушно отсчитывали третий час ночи. Се Лянь стоял у раковины и механически, с каким-то остервенением оттирал руки жесткой хирургической щеткой. Вода с шипением уносила в сток бледно-розовую пену. Только что за дверь вышел его последний пациент – тощий пацан из местной банды с глубоким ножевым ранением бедра. Он не сказал ни «Слава Богу», ни «Спасибо, доктор». Он лишь процедил сквозь зубы ругательство из-за боли, бросил на стол смятые, перепачканные купюры и растворился в дожде. И Се Ляня это абсолютно устраивало. Никаких иллюзий. Никаких пустых надежд. Только холодная, отлаженная сделка: они платят за молчание и его навыки, он штопает их порванные тела, не задавая лишних вопросов. Эмоции делают руки хирурга дрожащими, а Се Лянь не имел права на дрожь. Жизнь выжгла в нем сентиментальность каленым железом, оставив лишь пугающий, ледяной профессионализм. Он вытер покрасневшие руки бумажным полотенцем, выбросил его в металлическое ведро и с тяжелым вздохом потянулся к остывшей кружке с кофе. Он мечтал лишь о том, чтобы вытянуть гудящие ноги на жесткой кушетке в подсобке и закрыть глаза хотя бы на пару часов. Но у ночи, как всегда, были на него свои планы. Звук разорвал тишину клиники внезапно. Это был не робкий стук пациента, молящего о помощи. Это был тяжелый, влажный удар в металл входной двери. За ним последовал протяжный скрежет, словно кто-то грузно сползал по железу вниз, цепляясь непослушными пальцами за косяк. Сонливость испарилась в долю секунды. Се Лянь отставил кружку на стол. Накинул на плечи чистый белый халат, скрывая под ним простую серую водолазку, и бесшумным, уверенным шагом направился в полутемный коридор. Дверь распахнулась, впуская в стерильный запах клиники сырость ливня и резкий, удушливый аромат свежей крови. На пороге стоял мужчина. Высокий, широкоплечий, одетый в дорогой костюм глубокого бордового цвета. Впрочем, сейчас этот цвет казался почти черным от пропитавшей ткань влаги – и это был явно не только дождь. Правый глаз скрывала черная кожаная повязка, а левый, темный, как безлунная ночь над этим проклятым городом, смотрел на врача с пугающей, неестественной для умирающего ясностью. Мужчина сделал тяжелый, неверный шаг внутрь, оставляя на дешевом, выцветшем полу густой багровый след. Он тяжело оперся плечом о дверной косяк, а другой рукой судорожно сжимал правый бок. Из-под его длинных, усыпанных массивными серебряными кольцами пальцев на пол медленно, гулко капала кровь. Капля за каплей. Кап. Кап. Кап. Се Лянь не отшатнулся. Его взгляд скользнул по фигуре незнакомца, сканируя повреждения с бездушной скоростью томографа. Бледность кожных покровов. Частота дыхания. Угол, под которым мужчина держал тело. — Огнестрел, – холодно констатировал Се Лянь. Профессиональный инстинкт мгновенно подавил любые зачатки человеческих эмоций. – Два пулевых в брюшную полость, судя по локации и объему кровопотери. Я вызываю скорую. Вам нужна полноценная реанимация, здесь только базовое оборудование. Он потянулся к стационарному телефону, но не успели его пальцы коснуться пластиковой трубки, как чужая, перемазанная в крови рука железной хваткой перехватила его запястье. Холод металла серебряных колец обжег кожу Се Ляня. Сила в этих пальцах была не просто пугающей для человека, теряющего литры крови, – она была нечеловеческой, давящей. Кровь незнакомца мгновенно впиталась в белоснежный манжет халата, расцветая на нем уродливым багровым цветком. — Никаких легавых. Никаких больниц, – голос незнакомца был хриплым, низким, с едва уловимыми вибрирующими нотками. Так рычит загнанный в угол, но все еще смертоносный хищник. – Делай... что должен. Здесь. Плачу втройне, договоримся. Се Лянь медленно перевел взгляд со своей захваченной руки на лицо мужчины. Близко. Слишком близко. От незнакомца пахло порохом, дорогим парфюмом и терпким табаком. От него веяло той абсолютной властью, перед которой обычные люди инстинктивно опускают глаза и вжимают головы в плечи. Но Се Лянь давно перестал быть обычным. Жизнь вытравила из него страх так же тщательно, как автоклав вытравливает бактерии с хирургической стали. — Вы умрете на моем полу через пятнадцать минут от геморрагического шока, быстрее, чем успеете со мной договориться, – совершенно лишенным интонаций тоном ответил Се Лянь. Он даже не попытался вырвать руку. Вместо этого он посмотрел прямо в единственный, лихорадочно блестящий глаз ночного гостя. – Уберите руку. Если хотите выжить, вам придется делать то, что я скажу. Повисла тяжелая пауза. Слышно было лишь, как дождь яростно бьет в стекло, а кровь капает на линолеум. Внезапно мужчина усмехнулся. Уголок его губ дрогнул, обнажая белые зубы на фоне стремительно бледнеющего, воскового лица. Эта улыбка была жуткой, но в ней сквозило странное, почти мальчишеское восхищение. Хватка ослабла. Пальцы в серебре соскользнули с запястья врача, оставляя на коже грязные красные разводы. — Я... на редкость живучий, док. Не волнуйся, – хрипло выдохнул он и, потеряв последние остатки контроля над простреленным телом, тяжело навалился на Се Ляня. Врач едва устоял на ногах, приняв на себя вес литых мышц. Протащив его по узкому коридору, оставляя за собой страшный кровавый след, Се Лянь ввалился в операционную. Он с трудом уложил мужчину на жесткий операционный стол и резко щелкнул выключателем. Комнату залил безжалостный, мертвенно-белый свет бестеневых ламп. Никакой паники. Никаких мыслей о том, кто этот человек и кто за ним придет. Се Лянь мгновенно переключился в режим, который спасал жизни его пациентам и рассудок – ему самому. Быстро натянул нитриловые перчатки, резинка которых звонко щелкнула по запястьям. Схватил тяжелые хирургические ножницы. — Пиджак придется разрезать. И рубашку тоже, – бросил он, не дожидаясь ответа. Толстые лезвия с хрустом вспороли дорогой шелк, обнажая залитый кровью торс. Освободив раны, Се Лянь мрачно оценил картину. Две дыры. Одна навылет – задеты косые мышцы, но ничего критичного. Вторая была хуже – входное отверстие чернело прямо под ребрами, пульсируя темной венозной кровью. Пуля осталась внутри. — Я введу местный анестетик. Общего наркоза у меня нет, вы не в элитной клинике, – Се Лянь отвернулся к металлическому столику, вскрывая ампулу лидокаина ловким движением большого пальца. – Будет больно. Очень. Захотите кричать – кричите, но не смейте дергаться. — Я терпеливый, – незнакомец вдруг сфокусировал на нем взгляд. В этом черном океане, несмотря на боль и наступающий шок, не было ни капли страха. Только жгучее, осязаемое внимание, прикованное к бледному лицу Се Ляня. – Как твое имя? — Я не тот, чье имя вам стоит запоминать, – ровно ответил Се Лянь, даже не взглянув на пациента. – А вот ваше имя мне нужно. Когда монитор выдаст прямую линию, я предпочитаю материться адресно. Тихий смех, больше похожий на влажный кашель, вырвался из груди раненого вместе с новой порцией красной пены на губах. — Сань Лан. Зови меня Сань Лан. Се Лянь ни одним мускулом на лице не выдал того, что прекрасно знает, кто перед ним лежит. Владелец подпольной империи, жестокий босс синдиката Хуа Чэн, чье имя заставляло бледнеть даже продажных политиков, сейчас лежал на его грязном столе и просил называть его милым, почти домашним прозвищем. — Хорошо, Сань Лан, – Се Лянь шагнул ближе, протирая кожу вокруг раны спиртовой салфеткой. – Постарайтесь не умереть на моем столе. Я слишком устал сегодня, чтобы отмывать пол и выписывать фальшивое свидетельство о смерти. Игла вошла в плоть. Сань Лан едва заметно дернул челюстью, но не издал ни звука. Его зрение начало стремительно сужаться, затягиваясь по краям мутной серой пеленой. Холод от кровопотери пробирался под кожу, замораживая внутренности, а в ушах стоял тяжелый, глухой гул собственного слабеющего пульса. Надвигался геморрагический шок. Любой другой на его месте уже давно потерял бы сознание, провалившись в спасительное забытье. Но Сань Лан не мог заставить себя закрыть глаза. Сквозь боль, сквозь ядовитый свет ламп, бьющий по сетчатке, он неотрывно смотрел на лицо склонившегося над ним врача. Этот человек был дьявольски, непозволительно красив для грязного подвала полуподпольной клиники. В его чертах, заострившихся от недосыпа и хронической усталости, крылась какая-то почти священная, аристократичная мягкость. Тонкий профиль, длинные темные ресницы, отбрасывающие дрожащие тени на бледные скулы, и губы, упрямо сжатые в прямую линию. В каждом его движении скользила ледяная грация. Сань Лан чувствовал, как холодные пальцы в латексе уверенно и жестко раздвигают края его раны, как звякает металл инструментов, но вместо паники испытывал лишь странное, гипнотическое оцепенение. «Откуда я его знаю?» – эта мысль билась в угасающем сознании Сань Лана настойчивой птицей. Он смотрел на руки врача – сильные, несмотря на внешнюю хрупкость, с длинными, изящными пальцами пианиста, которые сейчас были по запястья перемазаны в его крови. Эти руки не дрожали. В этом спокойном, лишенном страха взгляде янтарных глаз крылось нечто до боли знакомое. Что-то из той прошлой, давно похороненной жизни, когда он был не внушающим ужас «Кровавым Дождем», а забитым, искалеченным уличным псом, которого забивали насмерть в темной подворотне. В памяти, сквозь туман агонии, вспыхнула яркая вспышка: дождливая ночь много лет назад, тепло чужих ладоней, бинтующих его разбитую голову, и тихий, ласковый голос: «Потерпи немного, хорошо? Ты будешь жить.» Сань Лан попытался сфокусировать зрение. Могло ли это быть правдой? Мог ли этот холодный, сломанный жизнью хирург с равнодушным взглядом быть тем самым светлым мальчиком, который когда-то стал его единственным божеством? — Скальпель, – тихо, скорее для самого себя, пробормотал Се Лянь, меняя инструмент. Он склонился еще ниже, так близко, что Сань Лан уловил легкий запах его кожи - смесь дешевого мыла, крепкого черного кофе и чего-то неуловимо чистого. — Вы... – хрипло выдохнул Сань Лан. Голос отказал, превратившись в жалкий шепот. — Молчать, – жестко оборвал его Се Лянь. Холодная сталь проникла глубоко в мышечные ткани в поисках свинца. Боль взорвалась сверхновой звездой, выжигая остатки кислорода в легких. – Если ты сейчас начнешь болтать и собьешь дыхание, я перережу тебе артерию. Дыши ровно, Сань Лан. Держись за мой голос. И Сань Лан держался. Он впился единственным глазом в лицо хирурга, как утопающий в спасательный круг. Он чувствовал, как щипцы внутри его тела с мерзким хрустом скребут по кости, но не отворачивался. Если это смерть, то он был согласен принять ее только из этих рук. Звон. Смятая, покрытая кровью пуля с металлическим лязгом ударилась о дно хирургического лотка. — Поймал, – с едва заметным, мрачным удовлетворением выдохнул Се Лянь. Он поднял глаза на пациента и на секунду замер. Мужчина на столе балансировал на самой грани потери сознания. Его лицо стало пепельно-серым, испарина покрыла лоб, но единственный глаз смотрел на Се Ляня с такой пронзительной нежностью и дикой преданностью, от которой у врача внезапно перехватило дыхание. Никто и никогда не смотрел на него так на операционном столе. Се Лянь быстро отвел взгляд, чувствуя, как под ребрами кольнуло забытое, неуместное в этой профессии чувство. — Пуля вышла, Сань Лан. А теперь, – он потянулся за иглодержателем и хирургической нитью, – я буду тебя зашивать. Если хочешь отключиться – сейчас самое время. Сань Лан не ответил. Напряжение, державшее его в сознании на одной лишь голой силе воли, наконец, отпустило. Веки дрогнули и тяжело опустились, скрыв этот пронзительный, пугающе-нежный взгляд. Дыхание стало поверхностным, но ровным. Он провалился в спасительную, глубокую темноту обморока. — Вот и славно, – тихо выдохнул Се Лянь. Оставшись наедине со спящим пациентом, врач позволил себе на секунду прикрыть глаза и выровнять дыхание. А затем его руки снова пришли в движение. Ловкие, быстрые стежки. Кетгут стягивал разорванные края плоти. Обработка антисептиком, тугая повязка. Закончив, Се Лянь стянул испачканные кровью перчатки, бросил их в лоток к деформированной пуле и тщательно вымыл руки. Вернувшись к столу, он развернул шуршащее термоодеяло из фольги – после такой кровопотери температура тела стремительно падала – и укрыл им Сань Лана по самую грудь. Только теперь, когда кризис миновал, Се Лянь подтянул к столу жесткий металлический стул, тяжело опустился на него и позволил себе просто смотреть. В его клинику каждую неделю вваливался с десяток покалеченных людей. Се Лянь почти никогда не запоминал их лиц. Для него они сливались в единую, безликую массу порванной плоти, переломанных костей и дурных решений. Мясной конвейер. Но этот человек... он выбивался из правил. Даже сейчас, бледный как полотно, с испариной на лбу и в залитых кровью остатках дорогой рубашки, Сань Лан не выглядел жалким. Резкие, точеные скулы, хищная линия челюсти, черная повязка, контрастирующая с мертвенной бледностью кожи. От него веяло породой. Это был не обычный уличный бандит, деливший территорию за гаражами. Это был хищник высшего порядка. Волк, зашедший в стаю дворовых псов. Се Лянь задумчиво скользнул взглядом по лицу спящего. Где он получил эту пулю? Кого он преследовал, когда кто-то спустил курок? Или, быть может, он кого-то защищал? В мире, где жил Сань Лан, грань между палачом и жертвой была слишком тонкой. И Се Лянь, как врач, не имел права судить. Его работа – чинить механизм. Но разум, отравленный усталостью, предательски начал задавать вопросы. Кто достоин спасения? Тот, чьи руки по локоть в крови, или тот, кто безвинно страдает? Эти мысли стали спусковым крючком. Запах спирта в операционной внезапно смешался с фантомным запахом осеннего дождя из прошлого. Воспоминание, давно запертое на все замки, выбило дверь и ударило под дых. Пять лет назад. Приемное отделение центральной городской больницы. Вой сирен, мигалки скорой помощи, разрезающие ночь на красные и синие осколки. Две каталки, влетевшие в двери реанимации почти одновременно. На одной - мужчина лет сорока. От него разило перегаром так, что у медсестер слезились глаза. Он гнал свой внедорожник на красный свет, пьяный в стельку, и влетел в остановку. У него было внутреннее кровотечение, разорванная селезенка, но он громко, матерно орал от боли – а значит, был полон жизни. На второй каталке лежала девочка. Десять лет. Розовый пуховик, пропитанный темной кровью, и рука, неестественно вывернутая под немыслимым углом. Но страшнее всего было ее лицо – абсолютно бледное, с остановившимся, пустым взглядом. Одного взгляда опытного хирурга Се Ляню было достаточно, чтобы понять – травмы не совместимы с жизнью. Остановка сердца была лишь вопросом нескольких минут. Триаж – медицинская сортировка – самая жестокая вещь на свете. Она заставляет врача играть в Бога, руководствуясь холодной математикой выживания. Се Ляню приказали брать мужчину. Времени не было. Его коллега повез девочку в соседнюю операционную, хотя оба знали, что это лишь формальность, чтобы успокоить совесть. Се Лянь оперировал пьяного ублюдка четыре часа. Он сшивал его сосуды, останавливал кровотечение, возвращал его с того света, пока за стеной реаниматологи тщетно качали маленькое, сломанное сердце. А потом Се Лянь вышел в коридор. Он до сих пор, в самых страшных кошмарах, слышал этот звук. Крик матери девочки. Животный, первобытный вой, разрывающий барабанные перепонки и раздирающий душу на куски. Женщина билась на полу, пока врачи пытались вколоть ей успокоительное. А в соседней палате, на чистых простынях, мирно спал под наркозом виновник аварии. Живой. Спасенный руками Се Ляня. Выживший, чтобы через пару лет выйти по УДО и снова сесть за руль. Се Лянь помнил, как стоял тогда у стены, глядя на свои руки, покрытые кровью убийцы, которого он только что спас. Девочка десяти лет, у которой впереди была вся жизнь, первая влюбленность, выпускной, мечты – мертва. Мужчина, отнявший это всё – жив. Се Лянь моргнул, прогоняя наваждение. Свет лампы в его грязной клинике снова сфокусировался на лице спящего Сань Лана. Врач горько, безрадостно усмехнулся в пустоту операционной. Если всё в этом мире подчинено высшему замыслу... Если над нами действительно есть кто-то, кто вершит судьбы...То где же был Бог в ту ночь? И почему, если Он существует, Он позволяет таким, как Се Лянь, спасать монстров? Взгляд Се Ляня, тяжелый от недавних тягостных воспоминаний, медленно скользнул по бледному лицу спящего и остановился на черной кожаной повязке. У хирурга была феноменальная, почти фотографическая память. Профессия обязывала запоминать сложнейшие анатомические атласы, дозировки препаратов и тысячи историй болезней. Но порой эта память выхватывала из глубин сознания образы, не имеющие ничего общего с медициной. Глядя на спокойного, обессиленного Сань Лана, Се Лянь вдруг вспомнил одного мальчика. Это было много лет назад. Дождливый вечер, грязная подворотня и съежившийся паренек, избитый до полусмерти местной шпаной. Се Лянь, тогда еще студент, не смог пройти мимо. Лицо того мальчишки было сплошным кровавым месивом, и когда Се Лянь закончил обрабатывать раны, оно оказалось почти полностью скрыто под слоями белых бинтов. Хирург при всем желании не смог бы вспомнить его черты. Но глаза… Точнее, тот единственный глаз, который тогда лихорадочно смотрел на него из-под пропитанной сукровицей марли. Се Лянь чуть подался вперед, вглядываясь в расслабленные черты мафиози. «Неужели… это может быть он?» – пронеслась в голове робкая, почти безумная догадка. Глаза могут сказать о человеке гораздо больше, чем самые подробные досье или длинные исповеди. Они не умеют лгать. Тот искалеченный мальчишка смотрел на своего спасителя затравленным, но невероятно упрямым взглядом, в котором мешались боль и какая-то дикая преданность. И сегодня, когда этот опасный человек с руками по локоть в чужой крови лежал на его операционном столе, Се Лянь увидел в его единственном открытом глазу ту же самую эмоцию. Тот же темный, бездонный океан, в котором не было ни капли страха. Губы Се Ляня дрогнули, и на измученном лице появилась слабая, но невероятно теплая улыбка. Она мгновенно стерла с него маску ледяного профессионализма, обнажив того доброго, светлого человека, которого этот город так и не смог окончательно убить. Жизнь – поразительно странная штука. Она может отобрать у тебя всё: имя, статус, веру в справедливость. Она может превратить тебя в теневого механика для бандитов, а маленького побитого мальчика – в безжалостного криминального босса. Но у судьбы есть свой, извращенный, но безупречный сценарий. Если двум людям суждено встретиться в этом огромном, жестоком мире – они обязательно встретятся. Даже если для этого одному из них придется получить две пули в живот, а другому – штопать его посреди ночи в безымянном сыром подвале. Се Лянь мягко поправил шуршащее фольгированное одеяло на плече Сань Лана. — Спи, – тихо произнес он в пустоту клиники. – Я никуда не уйду.

***

Дождь закончился только под утро. Яростный ночной ливень, грозивший затопить город, выдохся, превратившись в мелкую, противную морось. Сквозь мутное, забранное ржавой решеткой окно под самым потолком в клинику начал просачиваться серый, болезненный свет рассвета. Се Лянь так и не сомкнул глаз. Когда адреналин окончательно отступил, оставив после себя лишь свинцовую тяжесть в мышцах и тупую боль в затылке, он заставил себя подняться. Механическими, отточенными движениями он простерилизовал инструменты, бросил испорченный кровью халат в бак для медицинских отходов, переоделся и провел полчаса с ведром и тряпкой, оттирая с выцветшего линолеума багровые следы ночного визита. Это была грязная, монотонная работа, но она заземляла. Теперь он сидел на старом офисном стуле у кушетки, закинув гудящие ноги на нижнюю перекладину металлического столика. В руках он грел кружку свежего, убийственно крепкого кофе. Сань Лан пошевелился, когда город снаружи начал лениво просыпаться под звуки первых автомобильных гудков. Сначала это было лишь едва заметное изменение в ритме дыхания. Затем фольгированное термоодеяло издало тихий, металлический шорох. Длинные пальцы, на которых все еще тускло поблескивали серебряные кольца, судорожно сжались, сминая край фольги. Се Лянь мгновенно отставил кружку. Он подался вперед, привычно кладя два пальца на запястье пациента, нащупывая пульс. Учащенный. Лихорадочный. Анестезия прекращала свое действие, и разорванная плоть начинала кричать от боли. Единственный темный глаз Сань Лана распахнулся. Первые несколько секунд его взгляд был расфокусированным, затуманенным посттравматическим шоком и лихорадкой. Он тяжело, с присвистом втянул воздух сквозь сжатые зубы, инстинктивно пытаясь согнуться от режущей боли в животе. — Не двигайся, – врач мягко, но уверенно надавил ладонью на его неповрежденное плечо, прижимая обратно к столу. – Ты порвешь швы, и мне придется начинать всё сначала. А я слишком устал для двойной работы. Сань Лан замер. Туман в его взгляде рассеялся, сменяясь пугающе острой ясностью. Он скользнул взглядом по бледному лицу Се Ляня, по теням, залегшим под его глазами, по тонкому серому свитеру, заменившему окровавленный халат. — Не ушел… – хрипло, едва слышно произнес Сань Лан. — Я же обещал, – ровно ответил Се Лянь. Он отвернулся к столику, налил из графина воду в пластиковый стаканчик и бросил туда короткую пластиковую трубочку. – Врачи не бросают тяжелых пациентов. Чуть приподними голову. Пей медленно. Сань Лан послушно приоткрыл пересохшие, потрескавшиеся губы, принимая воду. Он пил жадно, но его взгляд ни на секунду не отрывался от лица хирурга. Казалось, он пытался запомнить каждую черту, каждый миллиметр этого уставшего, но невероятно красивого лица в сером свете утра. Утолив первую жажду, мужчина откинулся на жесткую подушку. На его скулах заходили желваки – он отчаянно подавлял боль, не желая показывать слабость. — Ты выглядишь хуже, чем я, док, – усмехнулся Сань Лан. Улыбка получилась слабой, но в ней скользнуло дерзкое очарование, которое не могла стереть даже смертельная рана. – Тебе бы поспать. — Мой внешний вид – это цена за то, чтобы твой пульс продолжал биться, – парировал Се Лянь, проверяя края повязки. Сукровица проступила, но кровотечения не было. Шов держался идеально. – Температура повышена. Это ожидаемо. Я вколю тебе антибиотик широкого спектра и обезболивающее. — Нет, – Сань Лан вдруг перехватил его запястье. На этот раз хватка была слабой, почти нежной. Его большой палец случайно скользнул по бьющейся венке на руке Се Ляня. – Никаких опиатов. Я должен быть в ясном уме. Се Лянь нахмурился, строго глядя на пациента. — Если ты планируешь прямо сейчас встать и пойти мстить тем, кто всадил в тебя пулю, то я лично вколю тебе лошадиную дозу снотворного. Ты не выйдешь из этой клиники минимум три дня. Если пошевелишься – умрешь от внутреннего кровотечения. И тогда моя работа пойдет насмарку. — Я не собираюсь уходить, – тихо ответил Сань Лан. Его пальцы медленно разжались, отпуская руку врача, словно это далось ему с огромным трудом. Он обвел взглядом обшарпанные стены операционной, ржавые подтеки на раковине, а затем снова посмотрел на Се Ляня. – Тем более... уходить от такого врача было бы абсолютной глупостью. Се Лянь, уже отвернувшийся к металлическому столику, чтобы убрать ампулы, на секунду замер. — От какого «такого»? – ровно спросил он, даже не обернувшись. — Красивого. Слово повисло в воздухе. Голос Сань Лана прозвучал тихо, хрипло из-за пересохшего горла, но в нем не было ни капли издевки или пошлости. Только пугающая, обезоруживающая искренность, с которой констатируют неоспоримый факт. Се Лянь невольно прикрыл глаза. Он не помнил, когда в последний раз слышал подобное в свой адрес. В этом богом забытом подвале, пропахшем сыростью и кровью, его называли доком, спасителем, иногда мясником. Его умоляли, ему угрожали, но никто и никогда не смотрел на него так. Отвыкший от простых человеческих слов, не связанных с диагнозами и деньгами, Се Лянь лишь раздраженно цокнул языком. Он спрятал внезапное, неуместное смятение за привычной ледяной маской и резко обернулся к пациенту. — Побереги дыхание, Сань Лан. Лесть не поможет тебе получить скидку на лечение. Но мафиози даже не улыбнулся. Его единственный темный глаз продолжал изучать лицо хирурга с цепким, почти болезненным вниманием, словно он пытался заглянуть под кожу. — Что такой человек, как ты, делает здесь? – вдруг спросил Сань Лан. Се Лянь устало вздохнул, скрестив руки на груди. — И какой же «такой»? — Гениальный, – без единой тени сомнения припечатал мужчина на кушетке. – Ты вытащил меня с того света в условиях, где любой другой врач давно бы выписал свидетельство о смерти. Без бригады, без мониторов, без нормального света. На одном голом мастерстве. У тебя золотые руки, док. Ты должен оперировать в лучших клиниках страны, а не зашивать ножевые уличным отбросам. Почему ты хоронишь себя в этом дерьме? Пальцы Се Ляня, вцепившиеся в рукава собственного свитера, побелели. Внутри, за прочными стенами выстроенного равнодушия, что-то предательски дрогнуло. Говорят, что излить душу случайному попутчику всегда легче, чем самому близкому другу. Незнакомец просто выслушает твою исповедь и исчезнет в ночи, не осуждая и не задавая лишних вопросов. Этот опасный, истекающий кровью хищник не знал ни прошлого Се Ляня, ни его позора. Не знал, как жестоко и грязно система сломала ему хребет, отняв всё, ради чего он жил. Губы Се Ляня едва заметно приоткрылись. Одно слово – и правда полилась бы наружу, вместе со всей накопившейся за годы болью. Но врач захлопнул эту дверь так же быстро, как и приоткрыл. Он горько, безрадостно усмехнулся, и мимолетная уязвимость в его янтарных глазах снова сменилась колючим холодом. — Я же не спрашиваю у тебя, – тихо, но предельно жестко отрезал Се Лянь, склонившись ближе к пациенту, – что ты делаешь в моей клинике с пулей в животе. Вот и ты не лезь в мою жизнь. Он отстранился, всем своим видом показывая, что разговор окончен. — Мы просто выполняем условия нашей сделки, Сань Лан. Ты платишь, я – штопаю. И на этом всё. Сань Лан ничего не ответил. Он послушно прикрыл единственный глаз, пряча в его темной глубине вспыхнувшее, собственническое пламя, и покорно провалился в медикаментозный сон. Се Лянь отвернулся к металлической раковине, включив ледяную воду. Он был уверен, что жестко расставил все границы и сохранил контроль над ситуацией. Он был гениальным хирургом, способным с закрытыми глазами собрать разорванное тело, но даже он оказался слеп перед лицом собственной судьбы. Врач был уверен, что просто выполнил свою работу. Он еще не знал, что этой дождливой ночью не просто зашил очередную пулевую рану. Он намертво, кроваво-красной нитью пришил к себе самого Дьявола. И этот Дьявол больше никогда его не отпустит.