Пока небеса молчат

«Я, может, и чудовище Но искренне стараюсь

быть хорошим»

***

Пробуждение во второй раз оказалось не таким резким. Боль в животе из обжигающей сверхновой превратилась в тупую, тяжелую пульсацию, плотно придавленную действием анальгетиков. Сань Лан с хриплым, едва слышным стоном приоткрыл глаз. В операционной горел лишь один источник света – старая настольная лампа с гнутой железной ножкой. Под ее тусклым желтоватым кругом, за заваленным бумагами металлическим столом сидел Се Лянь. На переносице врача покоились очки в тонкой серебристой оправе, придавая его и без того аристократичному профилю вид строгий и невероятно притягательный. Он быстро и сосредоточенно заполнял какие-то бланки, тихо скрипя дешевой шариковой ручкой по бумаге. Услышав стон, Се Лянь замер. Он медленно поднял взгляд, посмотрев на пациента поверх линз очков. — Обезболивающее работает, – констатировал врач, безошибочно оценив состояние пациента по одному лишь ровному дыханию. – Повезло. — Бывало и хуже, – слабо усмехнулся Сань Лан, чуть повернув голову на жесткой подушке. Се Лянь ничего на это не ответил. Он вернулся к своим документам, и тишину клиники снова нарушал лишь монотонный скрип ручки. Однако с каждой секундой врач всё отчетливее, всем своим нутром ощущал на себе этот тяжелый, лихорадочно-внимательный, обжигающий взгляд. Чужие глаза – точнее, один черный, немигающий глаз – буквально прожигали дыру в его сером свитере. Терпения Се Ляня хватило минуты на три. — Так и будешь пялиться? – спросил он, даже не оторвавшись от заполнения медицинской карты. — Просто любуюсь пейзажем, гэгэ, – с едва уловимой усмешкой отозвался Сань Лан. Скрип ручки резко оборвался. Се Лянь наконец оторвал взгляд от бумаг, выпрямил спину и медленно вскинул бровь. — Гэгэ? – переспросил он, и в его голосе проскользнула тень искреннего недоумения. Сань Лан едва заметно повел здоровым плечом. — А что? Уверен, ты старше меня. Мне двадцать шесть. А тебе? В ответ последовало долгое, выразительное и абсолютно красноречивое молчание. — Ну же, гэгэ. Нам тут, по твоим словам, еще три дня вместе сидеть в этой очаровательной обстановке. Надо же о чем-то говорить. — Можно и помолчать, – сухо отрезал Се Лянь, вновь утыкаясь в документы. – Тишина способствует регенерации тканей. А болтовня повышает риск расхождения швов. Сань Лан послушно замолчал, но взгляда не отвел. В операционной снова повисла тишина, разбавляемая лишь шумом редких утренних машин на улице. Прошло около пяти минут. — Двадцать восемь, – вдруг нарушил тишину спокойный голос врача. Сань Лан, который уже начал проваливаться в полудрему, непонимающе моргнул: — Мгм? Се Лянь перевернул страницу бланка, не поднимая глаз. — Мне двадцать восемь. Лицо Сань Лана мгновенно преобразилось. Несмотря на мертвенную бледность, он буквально засиял, а в темном глазу вспыхнул довольный, торжествующий блеск. — А я говорил, гэгэ! У меня на такие дела просто безупречная интуиция. Се Лянь посмотрел на него поверх очков с такой концентрированной иронией, что любой другой на месте Сань Лана провалился бы сквозь землю. Но этот человек явно не имел понятия о том, что такое смущение. — Раз уж интуиция меня не подвела, – Сань Лан чуть подался вперед, игнорируя боль, – возможно, гэгэ скажет мне свое имя? Я бы очень хотел… Договорить ему не дали. Тишину предрассветного района разорвал грубый, агрессивный крик прямо с улицы. Звук ударился в зарешеченное окно клиники, заставив стекла жалобно задребезжать: — СЕ ЛЯЯЯЯЯЯНЬ! МАТЬ ТВОЮ, ОТКРЫВАЙ! Ручка в пальцах врача дрогнула, оставив на бумаге уродливую синюю черту. Се Лянь зажмурился, тяжело вздохнул и устало потер переносицу, сдвинув очки на лоб. — Открывай, святоша хренов! Я знаю, что ты там! Глухой удар ботинка о металлическую дверь эхом разнесся по клинике, заставив пылинки затанцевать в свете лампы. Сань Лан нахмурился. Его единственный глаз опасно сузился, а расслабленная поза вмиг исчезла, сменившись настороженностью. Но не успел он даже открыть рот, как Се Лянь предостерегающе поднял руку. Врач приложил длинный, тонкий палец к своим губам и издал тихое: — Тшшш. Он сделал это так буднично, словно успокаивал расшумевшегося ребенка, призывая притвориться, что дома никого нет. — Поорет и перестанет, – вполголоса произнес Се Лянь. – Это местный торчок. Ци Жун. Приходит клянчить у меня остатки просроченного морфина. — И ты ему не даешь? – так же тихо, но с явным интересом спросил Сань Лан. — Если я дам ему еще хоть одну дозу, его сердце остановится навсегда. У него уже было два микроинфаркта на фоне передозировки. Я врач, а не палач, – сухо ответил Се Лянь. За дверью снова раздался грохот и истеричный, срывающийся голос Ци Жуна: — Ты оглох, крыса подвальная ?! Открывай! Я знаю, что ты не спишь! Ты же живешь в этой конуре! Ты света белого не видишь, только и делаешь, что штопаешь ублюдков! Открой, кому говорю! Маты летели один за другим, грязные, мерзкие, пропитанные злобой и отчаянием наркомана. Сань Лан слушал эту тираду, и его лицо стремительно темнело. — Как долго этот кусок дерьма тебя достает? Се Лянь перевел взгляд на перекидной настенный календарь, висящий над раковиной. — За эту неделю… это уже пятый раз. Он сделал паузу, устало потирая глаза под очками, и добавил с горькой иронией: — К слову, сегодня только вторник. Сань Лан издал тихий смешок, но в нем не было ни капли веселья. Тем временем Ци Жун за дверью окончательно потерял тормоза. Не дождавшись ответа, он перешел на самые низкие оскорбления: — Эй, шлюха в белом халате! Что, обслуживаешь там очередного клиента?! Раздвигаешь ножки перед каким-то криминальным хуем за пару баксов?! В этот момент в темном глазу Сань Лана вспыхнуло нечто поистине демоническое. Забыв о двух дырах в животе, о кровопотере и о том, что он едва избежал геморрагического шока, парень резко стиснул зубы и начал подниматься с операционного стола. Его мышцы напряглись, а фольгированное одеяло с шорохом сползло на пол. — Я вырву ему язык, – прорычал Сань Лан, делая рывок, чтобы встать. — Идиот! – Се Лянь сорвался с места. В два длинных шага преодолев расстояние от стола до кушетки, врач с силой толкнул его обратно. Его руки – прохладные, твердые и уверенные – легли прямо на обнаженные, горячие от лихорадки плечи Сань Лана, вжимая того в жесткую обивку стола. — Лежать, я сказал! – зашипел Се Лянь, нависая над ним. Его янтарные глаза метали молнии от возмущения. – Ты мне швы порвешь, придурок! Для Се Ляня, как для хирурга, в этом жесте не было абсолютно ничего интимного. Чужое тело для него давно стало лишь физической оболочкой, рабочим материалом. Кожа, мышцы, кости – не более чем сложный механизм, который нужно было зафиксировать, чтобы пациент сам себя не угробил. Но для Сань Лана… Для Сань Лана, человека, чья паранойя была оправдана десятками покушений, человека, который никому, никогда, ни при каких обстоятельствах не позволял нарушать свои личные границы, это прикосновение стало чем-то сродни удару тока. Любому другому за такое прикосновение к голой коже он не раздумывая сломал бы обе руки в трех местах. Инстинкт убийцы всегда требовал уничтожить того, кто посмел подойти так близко. Однако сейчас, чувствуя тяжесть прохладных ладоней Се Ляня на своих плечах, глядя в его строгое, обеспокоенное лицо совсем рядом, Сань Лан с замиранием сердца поймал себя на совершенно безумной, пугающей мысли. Он не хотел ломать ему руки. Он хотел, чтобы Се Лянь никогда их не убирал. — Успокоился? – уже тише, но всё еще строго спросил врач, не убирая рук с его плеч. — Как скажешь, гэгэ. Се Лянь вдруг осознал, насколько близко он нависает над пациентом. Тепло чужой лихорадочной кожи обжигало ладони даже сквозь тонкий латекс перчаток. Но еще больше обжигал этот невыносимо преданный, жадный взгляд единственного черного глаза, направленный на него снизу вверх. Врач резко убрал руки, словно обжегшись, и отступил на шаг, мгновенно прячась за привычной, непроницаемой стеной ледяного равнодушия. Он поправил очки на переносице, возвращая себе контроль. В этот момент за дверью раздался последний, глухой удар ботинка по металлу. Ци Жун, истощив свой запас яда и поняв, что ему не откроют, хрипло сплюнул, грязно выругался напоследок, и звук его шаркающих шагов стал медленно удаляться, пока окончательно не растворился в шуме города. В операционную вернулась тишина. Се Лянь опустил взгляд на торс Сань Лана и тяжело, обреченно выдохнул. На белоснежной марлевой повязке, прямо над тем местом, где находилось самое опасное пулевое отверстие, стремительно расцветало свежее багровое пятно. — Идиот, – тихо, без злости, лишь с беспросветной усталостью констатировал врач. – Ты всё-таки порвал шов. Сань Лан опустил взгляд на свой живот, словно только сейчас заметив кровь, и равнодушно повел плечом: — Издержки производства. — Это издержки твоей несдержанности, – отрезал Се Лянь, разворачиваясь к инструментальному столику. Металлический лязг пинцета и ножниц эхом отдался от стен. – Лежи смирно. Ему пришлось снова подойти вплотную. Се Лянь склонился над столом, холодными от антисептика пальцами осторожно, но уверенно разрезая испорченную повязку. Запах спирта вновь смешался с металлическим запахом свежей крови. Врач работал сосредоточенно: промокнул сукровицу, оценил ущерб. Один из кетгутовых узлов действительно не выдержал резкого рывка мышц. Пока Се Лянь накладывал новый стежок, стягивая разошедшиеся края раны, Сань Лан неотрывно следил за его лицом. — Он больше никогда сюда не придет, гэгэ. Я обещаю, – вдруг тихо, но с абсолютной, пугающей уверенностью произнес юноша. Пальцы Се Ляня с иглодержателем на секунду замерли. Врач поднял глаза, встретившись с черным, непроницаемым взглядом пациента. — Мне не нужна твоя защита, – голос Се Ляня прозвучал холодно, почти враждебно. – Я врач, Сань Лан. Моя клятва – спасать жизни, какими бы жалкими или гнилыми они ни были. Я лечу людей, а не отправляю их в морг чужими руками. Не смей никого убивать из-за меня. Слова Се Ляня хлестнули по воздуху, точно невидимый скальпель. Он приготовился, ожидая ответного удара: едкой насмешки, бандитского гонора или того снисходительного пренебрежения, с которым «хищники» обычно взирают на наивную гуманность «мирных». Но Сань Лан не стал смеяться. Напускная легкость Сань Лана испарилась, обнажив острые, внезапно повзрослевшие черты. В его взгляде вспыхнуло и тут же погасло что-то надломленное, а в углу плотно сжатых губ залегла тень такого глубокого разочарования, что Се Ляню на мгновение стало не по себе. В эту секунду перед ним лежал не вальяжный босс криминального мира, а человек, которого только что ударили в самое незащищенное место. — Ты считаешь меня монстром? – его голос упал до хриплого шепота, в котором внезапно проскользнула интонация задетого за живое человека. Се Лянь промолчал, и Сань Лан, превозмогая боль от свежего шва, чуть приподнял голову с жесткой кушетки. — Я не мясник, док, и не цепной пес, сорвавшийся с поводка. В моем мире больше правил, чем в вашем. Я не убиваю людей просто потому, что они мне не понравились, посмотрели не в ту сторону или поорали под чужой дверью. Для такого мусора достаточно пары сломанных ребер, чтобы они забыли дорогу в этот район. Он тяжело сглотнул, не отрывая взгляда от лица врача. — Я убиваю только тех, кто переходит черту. И тех, кто угрожает тому, что мне дорого. Но я никогда не стану марать руки о жалкого торчка просто так. Не считай меня бездумным зверем. Се Лянь замер с пропитанным спиртом тампоном в руке. Он смотрел на этого грозного мужчину, перед которым трепетал весь город, и вдруг увидел то, что скрывалось за дорогим костюмом, черной повязкой и репутацией убийцы. Он увидел двадцатишестилетнего юношу. Человека со своим, пусть и искаженным, но очень четким кодексом чести. Человека, которому почему-то было жизненно важно, чтобы уставший врач из подвала не считал его бессердечным чудовищем. В груди Се Ляня что-то болезненно сжалось. Он привык судить людей криминального мира одинаково. Но сейчас он осознал, что несправедливо ударил по открытой ране, которая была куда глубже пулевой. Врач мягко прижал тампон к шву, заканчивая обработку. Он опустил глаза, пряча их за стеклами очков, и произнес слово, которого не произносил уже много долгих, одиноких лет. Слово, давно забытое в этом жестоком городе. — Прости. Сань Лан вздрогнул. — Я не должен был так говорить, – тихо, но абсолютно искренне добавил Се Лянь, накладывая чистую марлю и фиксируя ее пластырем. – Это была плохая ночь. Я… неправильно тебя понял. Прости меня, Сань Лан. Сань Лан откинулся назад на подушку. Он смотрел на макушку врача, который сейчас так бережно и осторожно бинтовал его рану, и в его черном глазу плескалась целая вселенная невысказанной нежности. — Всё в порядке, гэгэ, – выдохнул он почти с облегчением. – Тебе не за что передо мной извиняться. Се Лянь почувствовал, как узел, стягивавший грудную клетку, наконец развязался. Врач аккуратно закончил с повязкой, зафиксировал края медицинским пластырем и отстранился, чтобы выбросить обрезки окровавленных бинтов в металлическое ведро. — Зато теперь я знаю твое имя, – голос Сань Лана нарушил тишину. Се Лянь замер у ведра, а затем, не оборачиваясь, устало отозвался: — Крики местного наркомана под кайфом – не самый надежный источник информации. И уж точно не лучший способ для знакомства. — И всё же, – Сань Лан чуть склонил голову, произнося имя вслух, словно пробуя его на вкус. – Се Лянь. Красивое. Оно тебе подходит. Врач проигнорировал комплимент, возвращаясь к раковине, чтобы вымыть руки. Шум ледяной воды на мгновение заполнил комнату. Вытирая тонкие пальцы жестким бумажным полотенцем, Се Лянь спиной почувствовал, что пациент снова сверлит его взглядом. — Знаешь, – задумчиво протянул Сань Лан, когда Се Лянь подошел ближе. Его единственный темный глаз внимательно, с прищуром изучал лицо хирурга. – А ведь ты выглядишь знакомо. Мы нигде не встречались раньше? Се Лянь выдержал этот пронзительный взгляд. Внутри у него всё болезненно сжалось от нахлынувших воспоминаний о дождливой подворотне и побитом мальчишке с точно таким же упрямым взглядом. Но на лице хирурга не дрогнул ни один мускул. Он лишь чуть заметно изогнул бровь и с прохладной, едва уловимой иронией ответил: — Надо же. А ведь и я тебя где-то видел. Сань Лан тихо рассмеялся. Грудная клетка отозвалась болью, но он лишь поморщился, явно оценив парирование. — Значит, у нас больше общего, чем кажется на первый взгляд, гэгэ. Се Лянь решил, что этот разговор заходит на слишком опасную территорию. Пора было возвращать ситуацию в сугубо медицинское русло. — У нас общего ровно то, что мы оба сейчас находимся в этой комнате, – сухо отрезал он, отходя к небольшому навесному шкафчику над своим металлическим столом. Дверца жалобно скрипнула. Врач порылся на полке и достал оттуда дешевый энергетический батончик в дешевой шуршащей упаковке. – У тебя серьезная кровопотеря. Капельницы с глюкозой у меня сейчас нет, так что придется обойтись этим. Он подошел к кушетке, надорвал фольгу и молча протянул батончик Сань Лану. Для человека, привыкшего к ужинам в закрытых ресторанах, этот спрессованный кусок дешевой овсянки, арахиса и сои должен был показаться настоящим оскорблением. Но Сань Лан принял его так бережно, словно это был величайший деликатес. Его пальцы, забирая еду, намеренно, но очень мягко скользнули по фалангам Се Ляня. Врач сделал вид, что не заметил этого легкого касания, хотя по коже пробежал внезапный, предательский холодок. Сань Лан откусил кусок. Жевал он медленно, не сводя глаз со своего спасителя. — И всё же, – проглотив сухую еду, невозмутимо продолжил он, словно они сидели в уютном кафе, а не в сырой операционной. – Как долго ты прячешься в этом районе, гэгэ? Врач, уже успевший вернуться на свой стул, скрестил руки на груди. — Я не прячусь. Я здесь работаю. — Работают в светлых клиниках в центре и с нормальной анестезией, – парировал Сань Лан, откусывая еще немного. – А здесь – хоронят себя заживо. И искупают чужие грехи. Сколько лет ты уже штопаешь таких, как Ци Жун, в этом подвале? — Достаточно долго, чтобы отвыкнуть от таких глупых вопросов, – сказал Се Лянь, смерив пациента привычным, прохладным взглядом. – Пять лет. — Пять лет, – эхом отозвался Сань Лан. Он отложил наполовину съеденный батончик, и его единственный глаз с любопытством прищурился. – Тебе сейчас двадцать восемь. Значит, когда ты оказался здесь, тебе было двадцать три. Мафиози чуть склонил голову набок, внимательно изучая лицо хирурга. — Я, конечно, не врач, гэгэ, но даже в моем бизнесе знают, что в двадцать три года студенты меда только-только получают диплом. Никто не доверит им самостоятельные операции. А у тебя руки мастера с многолетним стажем. Не сходится математика, док. Се Лянь устало вздохнул. Какой несносный мальчишка. — Математика сходится, если ты не обычный студент, – без малейшей гордости ответил врач. – Экстернат в школе, досрочная сдача экзаменов в университете. У меня была феноменальная память и то, что старые профессора называли даром хирурга. К двадцати двум годам я стал самым молодым ординатором в истории центральной клиники. Я был амбициозным вундеркиндом, Сань Лан. Золотым мальчиком медицины, которому пророчили место заведующего отделением к тридцати годам. — Значит, гений, – с мягкой, почти восхищенной улыбкой констатировал Сань Лан. Но улыбка быстро погасла, уступив место серьезности. – Так за какие грехи такого гения отправляют на самое дно? Се Лянь поджал губы. Знакомое, болезненное раздражение кольнуло где-то под ребрами. — Я уже говорил тебе пару часов назад: не лезь в мою жизнь, Сань Лан. — А я обещал быть покладистым пациентом, но, увы, я ужасно упрям, – с легкой хрипотцой отозвался юноша. – К тому же, нам еще долго здесь сидеть. Я просто парень с дыркой в животе, гэгэ. Кому я расскажу? В комнате повисла тишина. Се Лянь скрестил руки еще крепче, словно пытаясь закрыться от этого пронзительного взгляда. Разум кричал ему замолчать. Но, глядя на Сань Лана, врач с обреченностью понял: этот хищник не отступит. Он вцепился в эту тайну мертвой хваткой и будет методично, болезненно расковыривать ее, пока не доберется до сути. «Ему нужна история? Хорошо, – холодно подумал Се Лянь. – Я дам ему историю» Решив, что полуправда станет лучшей защитой и заставит Сань Лана наконец отстать, Се Лянь медленно стянул очки, и мир вокруг слегка потерял четкость. Он бросил их на стол и тяжело оперся локтями о колени, сцепив пальцы в замок. Где-то на задворках сознания забился тревожный вопрос: зачем? Зачем вскрывать старые шрамы перед тем, чье ремесло – множить чужие? Но ответ казался до смешного простым и безопасным. Сань Лан был всего лишь тенью. Ночным призраком, который, едва окрепнув, растворится в пелене дождя, унося с собой эту случайную исповедь в никуда. Се Лянь был уверен, что их пути разойдутся на рассвете, и этот человек никогда больше не возникнет на его пороге. О, как же фатально, как монументально он ошибался в тот момент. — Считай это поучительной сказкой на ночь, Сань Лан, – голос Се Ляня звучал отстраненно, словно он рассказывал сюжет скучного фильма. – Знаешь, как это бывает в таких историях? Главный герой просто наталкивается не на того человека. И всё. Занавес. Его карьера, имя, жизнь – всё перечеркивается одним росчерком пера. Убаюканный тишиной и собственной уверенностью в том, что эта встреча – лишь случайная вспышка в темноте, Се Лянь позволил словам литься свободно, не заботясь о последствиях: — Представь себе: на операционный стол к нашему гениальному молодому врачу попадает пациент. Очень важная фигура. Огромные деньги, колоссальное влияние в городе. Его привозят после страшной аварии. Травмы абсолютно несовместимы с жизнью. Множественные разрывы внутренних органов, аорта разорвана в клочья. Его было не спасти. Никак. Любой нормальный, прагматичный хирург с многолетним стажем просто констатировал бы смерть прямо в реанимации, чтобы не портить статистику отделения. Се Лянь горько, надломлено усмехнулся. Несмотря на все его попытки отстраниться, фальшивый тон рассказчика начал давать трещину, обнажая пульсирующую боль. — Но наш молодой врач был глуп, Сань Лан. Наивен и чертовски самонадеян. У него был натуральный синдром Бога. Он искренне верил, что его золотые руки способны творить чудеса, что он сможет вытащить мертвеца с того света. И он взялся за эту операцию, несмотря на протесты старших коллег. Сань Лан не перебивал. Он лежал абсолютно неподвижно, и в этой тишине Се Лянь окончательно сбросил маску рассказчика. — И пациент умер. Прямо под моим скальпелем, – глухо произнес Се Лянь, и в этот раз он говорил только от первого лица. – Чуда не произошло. А его семье и бизнес-партнерам был нужен козел отпущения. Кто-то, на кого можно повесить врачебную ошибку, чтобы оправдать смерть покровителя и выбить гигантскую страховку. Моя кандидатура подошла идеально. Могущественные люди сделали пару звонков. Суд, лишение лицензии, волчий билет во всех клиниках страны, разгромные заказные статьи в прессе о «хирурге-мяснике». Меня раздавили, как жука. Се Лянь слабо качнул головой, и в его голосе прозвучала едкая, темная ирония. — Забавно, не правда ли? – тихо добавил он, глядя прямо в потемневший глаз Сань Лана. – Когда человек выживает после многочасовой операции, когда ты буквально сшиваешь его по кускам, его близкие падают на колени и благодарят небеса. Они славят Бога за сотворенное чудо. Но когда чуда не происходит... когда монитор всё-таки выдает прямую линию, никто почему-то не проклинает Бога за то, что он забрал жизнь. Зато людям отчаянно нужен виноватый из плоти и крови. Вся ярость, вся ненависть обрушивается на того, кто держал скальпель. В этой профессии ты либо безымянный инструмент в руках Господа, о котором забывают на следующий день, либо единоличный убийца. Третьего не дано. Се Лянь медленно развел руками, обводя жестким жестом тесную, грязную комнатку: — Морали у сказки нет. И теперь, как видишь, я тут. Сань Лан молчал. Его лицо превратилось в каменную маску, не выражающую абсолютно ничего, но в единственном темном глазу бушевал настоящий шторм. Кровавый Дождь запоминал каждое слово. Он не стал выпытывать имена. Зачем? В его распоряжении была целая криминальная империя и лучшие информаторы города. Поднять архивы пятилетней давности, найти списки попечительского совета центральной клиники и отследить каждого ублюдка, причастного к падению этого святого человека, было лишь вопросом пары часов. Мысленно Сань Лан уже выносил им приговоры, один изощреннее другого. Но сейчас Се Ляню не нужна была ни его ярость, ни, тем более, жалость. Жалость только оскорбила бы этого гордого, сломанного человека. Сань Лан медленно перевел взгляд с лица врача на его руки, которые сейчас были до боли крепко сцеплены в замок на коленях. — Инструмент в руках Господа, значит? – тихо хмыкнул Сань Лан. – Я не верю в богов, гэгэ. Зато я верю в то, что вижу. А вижу я человека, который пару часов назад голыми руками вытащил меня с того света. Сань Лан чуть приподнял подбородок, ловя растерянный взгляд янтарных глаз хирурга. — Те, кто тебя «списал», были просто слепыми глупцами, гэгэ. Твоя лицензия – это всего лишь кусок бумаги. А твои руки – это дар, – Сань Лан сделал короткую паузу. – И если небеса однажды отвернулись от тебя, док... значит, они просто оказались недостойны твоих чудес. Слова Сань Лана ударили слишком близко к сердцу, но Се Лянь вовремя взял себя в руки. Он тихо цокнул языком, качнув головой с подчеркнутым, снисходительным скепсисом. — У тебя жар от кровопотери. Медицина опирается на факты, а не на чудеса. Но Сань Лана было не обмануть. Как идеальный хищник, он читал людей по мельчайшим деталям, которые другие просто не замечали. За показной сухостью он ясно увидел, как дрогнула линия челюсти Се Ляня и как тот избегает смотреть ему в глаза. Поняв, что врач находится на пределе и вот-вот закроется в себе окончательно, Сань Лан решил отступить первым. Нужно было срочно вернуть ему твердую почву под ноги. Юноша тихо хмыкнул и слегка поморщился, якобы пытаясь устроиться поудобнее на жесткой кушетке, тем самым перетягивая внимание на себя. — Но, возвращаясь к нашим земным проблемам... – тон Сань Лана внезапно стал мягким, почти извиняющимся. – Гэгэ... не одолжишь свой телефон? Мне нужен всего один короткий звонок. Свой я, похоже, выронил где-то по дороге сюда, а моим людям нужно дать отбой, пока они не подняли всех на уши. Се Лянь, всё еще пребывающий в легком оцепенении от собственной исповеди, молча кивнул. Он достал из кармана потертый, видавший виды смартфон с трещиной в углу экрана, разблокировал его и протянул пациенту. — Я выйду. Проверю запасы в шкафу в коридоре, – Се Лянь поднялся со стула, чувствуя необходимость ненадолго сбежать из-под этого тяжелого взгляда и перевести дух. — Тебе не обязательно выходить, – тут же отозвался Сань Лан, принимая телефон. Его пальцы снова обманчиво случайно коснулись руки Се Ляня. – У меня нет от тебя секретов. — Зато у меня есть врачебная этика, Сань Лан. Пациент имеет право на приватность, – бросил Се Лянь уже от дверей. Он вышел в слабо освещенный коридор и тихо прикрыл за собой тяжелую дверь операционной. Оказавшись в одиночестве, врач тяжело привалился затылком к холодной стене и зажмурился. Сердце колотилось где-то в самом горле, отдаваясь глухим, болезненным стуком в висках. Он судорожно втянул носом сырой воздух, пытаясь успокоить сбившееся дыхание. Что он наделал? Зачем? Пять долгих лет он методично, по кирпичику, выстраивал вокруг себя непроницаемый саркофаг. Пять лет он штопал местных бандитов, наркоманов и воров, не проронив ни единого лишнего слова, пряча свое уничтоженное прошлое. Для всего этого грязного района он был просто безымянным механиком по починке плоти. И вот сейчас, за одну ночь, этот истекающий кровью мальчишка умудрился разнести его броню вдребезги. Хуже того – Се Лянь сам вложил ему в руки кувалду. Он безжалостно ругал себя за эту непростительную минутную слабость. За то, что позволил чужому, опасному человеку заглянуть за свои кулисы и увидеть там не циничного подпольного лекаря, а раздавленного несправедливостью, сломанного гения. Но пугал его даже не сам факт исповеди. Его пугало то, как именно Сань Лан слушал. В его темном взгляде не было той мерзкой жалости, от которой Се Ляню всегда хотелось отмыться с мылом. Не было там и снисхождения. Там была лишь леденящая кровь ярость, направленная на обидчиков Се Ляня, и абсолютная, безоговорочная вера в его дар. И это понимание оказалось куда опаснее любого огнестрельного ранения. Оно будило внутри Се Ляня надежду – самую токсичную и смертоносную вещь в этом богом забытом подвале. Надежду на то, что его еще кто-то может понять. «Прекрати, – жестко приказал себе хирург. – Соберись. Он убийца. Завтра за ним приедут, и он исчезнет на своих тонированных внедорожниках в центре города, а ты так и останешься гнить заживо в этом подвале. Ничего не изменится. Не позволяй себе привязываться». Он сделал глубокий, медленный вдох, возвращая на лицо привычную маску отстраненности. Через пару минут из-за двери донеслось приглушенное: — Я закончил, гэгэ. Се Лянь толкнул дверь и вернулся в операционную. Сань Лан лежал с абсолютно невозмутимым, даже немного самодовольным видом. Он протянул телефон обратно. — Спасибо. Врач забрал гаджет. По привычке, прежде чем заблокировать экран и убрать телефон в карман, он мазнул по нему взглядом. И замер. Его губы дрогнули. Сань Лан даже не удосужился сбросить или почистить историю вызовов. На экране ярко горел недавний исходящий звонок на какой-то неизвестный номер, длившийся ровно пятнадцать секунд. Очевидно, он просто отдал приказ. Но не это заставило Се Ляня застыть. Приложение «Контакты» всё еще было открыто. В скудном, спартанском списке номеров Се Ляня, где кроме «Аптеки», «Поставщика» и «Арендодателя» никого не было, гордо красовалась новая запись. Она была вбита прямо в избранное, самым первым пунктом. «Сань Лан ♡» Се Лянь медленно поднял глаза от экрана, встретившись с абсолютно невинным, сияющим взглядом. — На случай непредвиденных обстоятельств, – совершенно невозмутимо отозвался пациент. Се Лянь смерил его долгим, скептическим взглядом поверх очков, которые снова успел нацепить на переносицу. — Непредвиденных обстоятельств? Если у меня прорвет трубу, я вызову сантехника. А если мне понадобится помощь, я... справлюсь сам. И при чем здесь это нелепое сердечко? Символ кардиологического отделения? Сань Лан искренне рассмеялся. Звук его смеха заполнил тесную клинику, делая ее странно уютной. — Можно сказать и так. Считай это медицинским напоминанием о том, что ты только что спас его от остановки, док. А еще это на случай, если тебе просто захочется услышать мой голос. — У меня нет времени на пустую болтовню по телефону, – фыркнул Се Лянь. Он демонстративно занес большой палец над кнопкой «Удалить», всем своим видом показывая непреклонность. Сань Лан даже не моргнул, лишь смотрел на него с мягкой, обезоруживающей теплотой. Палец Се Ляня завис над экраном. Секунда, вторая. Врач тихо цокнул языком, раздраженный собственной сентиментальностью, заблокировал экран и резким движением сунул телефон глубоко в карман свитера. Контакт остался на месте.

***

Остаток дня прошел в непривычной, почти домашней тишине. Се Лянь занимался инвентаризацией медикаментов и стерилизацией инструментов, периодически измеряя Сань Лану температуру и проверяя повязку. Пациент оказался на удивление покладистым – он больше не делал резких движений, послушно пил воду из пластиковой трубочки и просто молча, не отрываясь, следил за каждым шагом хирурга. И Се Лянь поймал себя на мысли, что этот тяжелый, темный взгляд больше не вызывает у него тревоги. Ближе к вечеру серая морось за окном окончательно прекратилась. На город опустились густые сумерки. Се Лянь как раз заваривал вторую за вечер кружку своего растворимого кофе, когда привычный звук района внезапно изменился. Сначала послышался низкий гул мощных двигателей. Затем визг тормозов. Свет нескольких пар мощных автомобильных фар ударил в зарешеченное окно, отбрасывая на стены операционной длинные, искаженные тени. Хлопнули тяжелые дверцы внедорожников – не один и не два раза. Улица снаружи словно вымерла в одну секунду. Инстинкты выживания мгновенно взяли верх. Се Лянь отставил кружку на стол. Его лицо вновь превратилось в непроницаемую маску. В два бесшумных шага он оказался у тумбы и вытащил из верхнего ящика тяжелый металлический гаечный ключ – не самое изящное оружие для хирурга, но в ближнем бою достаточно эффективное. Он напрягся, готовый встречать незваных гостей. — Опусти это, гэгэ, – вдруг раздался за его спиной абсолютно спокойный голос. Се Лянь обернулся. Сань Лан даже не пошевелился на кушетке. Он не выглядел ни напуганным, ни удивленным. — Это за мной, – просто добавил юноша. Замок на входной двери лязгнул, поддаваясь снаружи – видимо, для этих людей вскрыть старую дверь было делом пары секунд. Послышались тяжелые, уверенные шаги в коридоре. В операционную шагнул высокий мужчина в безупречно скроенном черном костюме. В его руках не было оружия, но всё в его стойке, в холодном взгляде выдавало профессионала, привыкшего убивать. Следом за ним в проеме маячили еще две молчаливые, крепкие фигуры. Мужчина в черном бросил быстрый, цепкий взгляд на Се Ляня, сканируя его на предмет угрозы, а затем перевел глаза на кушетку. При виде раненого, укрытого дешевым одеялом, он не выказал ни капли шока. Мужчина шагнул вперед и, не обращая ни малейшего внимания на лужицу воды у раковины и грязный пол, опустился на одно колено прямо перед металлическим столом. — Мы перекрыли весь район, как только потеряли с вами связь, – произнес мужчина, почтительно склонив голову. – Мы нашли крысу, которая слила маршрут вашей машины. Ждем ваших распоряжений. Се Лянь медленно опустил руку с гаечным ключом, переводя взгляд с коленопреклоненного человека на своего пациента. Сань Лан смотрел на подчиненного сверху вниз. Вся его мягкость, вся та теплая, почти мальчишеская улыбка, которую он дарил Се Ляню последние несколько часов, испарилась без следа. Сейчас на хирургическом столе лежал истинный хозяин ночного города, холодный и безжалостный. — Заберите его в подвал «Призрачного города», Инь Юй, – сухо, как о чем-то обыденном, распорядился Сань Лан. – Но он должен дождаться меня живым. — Будет исполнено, – Инь Юй поднялся с колен. – Носилки уже несут. Мы забираем вас домой. Сань Лан перевел взгляд на Се Ляня, застывшего у тумбы. И в ту же секунду лед в его глазах растаял. — Похоже, мой карантин заканчивается досрочно, гэгэ. Инь Юй коротко кивнул своим людям, стоявшим в коридоре. В дверях тут же появились двое крепких мужчин с жесткими складными носилками. Они уверенно шагнули к кушетке, но путь им внезапно преградила фигура. Се Лянь скрестил руки на груди. В его взгляде не было ни капли страха перед вооруженными до зубов бойцами. — Если вы его уроните или тряхнете на лестнице, – ледяным тоном, чеканя каждое слово, произнес Се Лянь, глядя прямо в глаза Инь Юю, – внутренние кетгутовые швы разойдутся. Начнется масштабное кровоизлияние, и до вашей хваленой базы он доедет в виде трупа. Перекладывать строго синхронно, на счет три. Каждые шесть часов – цефтриаксон внутримышечно. И никаких опиатов, он ясно дал понять, что хочет быть в сознании. Люди синдиката опешили. Инь Юй нахмурился, явно не привыкший к тому, чтобы уличный лекарь из трущоб отдавал ему приказы таким тоном. Но с кушетки раздался тихий, хриплый смешок. — Вы слышали доктора, – голос Сань Лана был слаб, но сталь в нем звучала непререкаемо. – Слушайте его так же, как слушали бы меня. Понял, Инь Юй? — Да, босс, – Инь Юй мгновенно склонил голову. Затем он подошел к металлическому столу Се Ляня и, расстегнув внутренний карман пиджака, достал пухлый конверт из плотной черной бумаги. Положил его на стол, рядом с раковиной. – Здесь с запасом. За вашу работу, за испорченный инвентарь и за ваше абсолютное молчание. Се Лянь бросил на черный конверт равнодушный взгляд. Затем он неспешно подошел к столу, хладнокровно надорвал плотную бумагу и извлек из толстой пачки стодолларовых купюр ровно три бумажки. Остальное он небрежно пододвинул обратно к краю стола, ближе к Инь Юю. — Кетгут, две ампулы лидокаина, антибиотики широкого спектра, рулон марли и испорченное термоодеяло, – сухо перечислил врач, убирая три купюры в карман. – Я беру плату за материалы и свое время. Мое молчание обусловлено клятвой Гиппократа и врачебной тайной, а не вашими подачками. Заберите это. Мне не нужны грязные деньги. Инь Юй замер, не зная, как реагировать. В их мире деньги брали все, а от таких сумм не отказывались даже святые. Сань Лан же наблюдал за этой сценой с таким благоговейным, искрящимся восхищением, словно Се Лянь только что на его глазах раздвинул воды океана. — Забери, Инь Юй. Оставьте носилки и подождите в коридоре. Все. Дайте нам минуту. Охранники беззвучно растворились за дверью, оставив их наедине. Сань Лан медленно, сжав зубы до скрежета, спустил ноги с кушетки, намереваясь сесть самостоятельно. Его ожидаемо повело в сторону от слабости. Се Лянь, вмиг забыв о своей холодной отстраненности, инстинктивно метнулся вперед, подхватывая его за здоровое плечо, не давая упасть. Их разделяли жалкие миллиметры. Се Лянь чувствовал сквозь ткань свитера жар чужого лихорадочного тела, а Сань Лан – мерное, чуть учащенное биение пульса врача. — Тебе нужно лежать минимум две недели, Сань Лан. Никаких резких движений, – привычно строго проворчал Се Лянь, стараясь игнорировать мурашки, бегущие по спине от этой близости. – Иначе мой труд пойдет насмарку. Сань Лан не стал отстраняться сразу. Он замер, на какую-то краткую, украденную секунду позволив себе опереться на Се Ляня, вдыхая запах крепкого кофе. Затем он медленно, с огромным усилием выпрямился. — Я на редкость быстро заживаю, гэгэ. Ты даже соскучиться не успеешь. — Я не имею привычки скучать по пациентам, – парировал Се Лянь, отступая на полшага назад. — Вот и славно, – на бледных губах юноши заиграла слабая, но абсолютно искренняя улыбка. – Потому что в следующий раз я планирую прийти к тебе без дыры в животе. Се Лянь заморгал. Люди приходили в его клинику только от безысходности. Этот сырой, пропахший кровью и хлоркой подвал был чистилищем для тех, кому некуда больше идти. Сюда вваливались в полубреду и исчезали навсегда, едва встав на ноги, желая поскорее забыть и грязную операционную, и врача с потухшим взглядом. Никто и никогда не обещал вернуться просто так. Се Лянь искал в темном океане чужого глаза насмешку или скрытую угрозу, но находил лишь непоколебимую уверенность. Этот опасный юноша смотрел на него так, словно подвал на задворках был самым желанным местом во всем городе. Сань Лан тем временем мягко отстранился, опираясь на край металлического стола, чтобы удержать равновесие. Он посмотрел на уставшее, бледное лицо человека, который провел всю ночь, вытаскивая его с того света. — Спасибо, док, – тихо и невероятно серьезно сказал Сань Лан. – Спасибо, что спас мне жизнь. Се Лянь снова онемел, не в силах вымолвить ни слова. Он был поражен тем, сколько простой, неподдельной человеческой благодарности светилось в этом взгляде. Он опустил глаза и тихо цокнул языком, качнув головой. — Береги себя, пациент, – только и ответил Се Лянь. Его голос, вопреки стараниям казаться строгим, прозвучал почти нежно. – Постарайся дожить до следующей перевязки. На бледных губах мафиози расцвела абсолютно счастливая улыбка. Через минуту в операционную вернулись люди Сань Лана. Под пристальным, почти ревностным контролем Се Ляня они предельно осторожно переложили Сань Лана на носилки и вынесли из клиники. Тяжелая металлическая дверь захлопнулась с глухим лязгом. Рев мощных двигателей разрезал тишину улицы, и вскоре красные огни фар растворились в густой ночи. Се Лянь остался один. Врач медленно, словно из него разом выкачали все силы, опустился на свой скрипучий стул. Он неотрывно смотрел на опустевшую кушетку, на которой всё еще лежало смятое фольгированное одеяло, хранившее тепло чужого тела. Слова Сань Лана эхом звенели в его гудящей голове. «Спасибо, док». Се Лянь горько, но как-то очень светло и тепло усмехнулся, прикрыв воспаленные глаза ладонью. Как же иронично всё обернулось. Самый опасный человек в этом городе, безжалостный лидер криминального мира оказался в числе тех самых редких десяти процентов.