Лития о Змее

      В голове лихорадочно проносились мысли о вариантах завершения помолвки с Малфоем. Замужество шло вне планов Морок, но брак с Абраксасом был взаимовыгоден, пусть и Велеслава выйдет из игры, когда выгода будет не столь значима.       — Моя вера остается при мне. Я не приму британских магических обрядов, мои иконы будут стоять в доме.       — А дети? — нетерпеливо поинтересовался Малфой, заметив явно проступившее неудовольствие на её бледном лице.       — Будут крещены в православии, — отрезала Велеслава.       — Понимаю, — кивнул он без колебаний.       — Второе: не требуй от меня чувств, коих я не испытываю. Я… Скорее уважаю тебя, но не нужно ждать от меня чувств. Брак будет построен на общих целях и уважении, а не на страсти.       Абраксас понимающе улыбнулся, и едва заметная грусть скользнула в блеклых глазах.       — Мои родители поженились также. Любовь пришла позже, с годами. Я жду от тебя только партнерства и, если повезет, дружбы. Остальное — в руках Божьих, как ты бы сказала.       — Третье, — продолжила она, смотря куда-то в сторону. Рука в очередной раз теребила крест под тканью, что означало глубокие сомнения и раздумья. — Ты ничего не скрываешь от меня. Если твоя семья как-либо связана обязательствами с Реддлом, с политикой, я должна знать.       — Обещаю, — серьезно ответил Абраксас.       Морок помолчала, словно взвешивая все еще раз, затем кивнула:       — Тогда я принимаю твое предложение ухаживать с намерениями. Через месяц дам ответ.       Малфой просиял. Не удержавшись, он шагнул к ней, взял за руку и, склонившись, поцеловал. Сквозящее безразличие на лице Морок докоснулось и его, нежно касающегося губами ледяных рук.       — Ты не пожалеешь, Велес. Клянусь.       Она улыбнулась странной улыбкой, но ничего не ответила на пустые слова. Знала: пожалеет, скорее всего, он, когда откроется правда.

***

      Абраксас вышел из кабинета позже Морок и прислонился спиной к холодной каменной стене.       Сердце колотилось часто и неровно — не от страха, а от азарта и возбуждения, знакомого каждому охотнику, загнавшему редкую дичь. Он расслабленно прикрыл глаза, и перед ним снова всплыл её образ: прямая спина, скрещённые на коленях руки, взгляд темно-серебряных глаз, в котором не было ни тепла, ни страха, ни кокетства — только холодный и точный расчет. Велеслава, словно играя шахматную партию, продумывала ходы наперед.       Она сказала «да». Не ему — его намерениям.       Сказала с крупными оговорками, с кучей странных условий, как жадный купец, заключающий крайне выгодную сделку. И это было… великолепно.       Он с силой оттолкнулся от стены и направился к лестнице, ведущей в башню совятни. Коридоры пусты — час был поздний, и только факелы провожали его колеблющимися тенями. Шаги гулко отдавались в каменных пролётах, и в этом ритме ему слышались её слова: «Моя вера останется при мне… Не требуй от меня чувств… Ты ничего не скрываешь от меня…»       Другая на её месте оскорбилась бы. Другая потребовала бы чувств, признаний, клятв. А она — она просто холодно перечислила условия, как расчетливо перечисляют пункты брачного контракта. И в этом была такая ледяная, царственная честность, что у него перехватывало дыхание от её речи. Она не лгала ему, не обещала того, чего не могла дать. И именно это делало её по-своему бесценной.       Он свернул на винтовую лестницу. Ступени убегали вверх, в темноту, и с каждым шагом он всё отчётливее рисовал её образ в голове.       Велеслава Морок. Княжна из Колдовстворца. Она была не просто красива — она была иной. Её красота не имела ничего общего с миловидностью британских чистокровных дев, чьи лица сливались в его памяти в одно размытое пятно: румянец, локоны, жемчуг, улыбки — яркие, но пустые, как витрины магловских лавок. Её лицо было словно высечено из лунного камня — бледное, почти без кровинки, с острыми скулами и линией подбородка, достойной античной статуи. Волосы — не золотой, не медный отлив, а пепельный шёлк, струящийся по спине, как вода по мрамору. А глаза… Глаза, которые смотрели на него с таким спокойствием, словно он был не единственным наследником Малфоев, а случайным прохожим, и это пробирало до дрожи.       Она одевалась как монахиня, молилась перед едой, носила крест под платьем и не улыбалась, когда этого требовал этикет. Она была странной. Чуждой.       Неудобной. Но в каждом её движении, в каждом повороте головы, в каждом коротком, отточенном слове сквозила такая древняя порода, что у него, Малфоя, впервые за долгое время возникало чувство собственной недостаточности. Она была не просто равна ему — она была выше. И именно это заставляло его желать её с такой силой.       Малфою не было плевать на причины, заставившие её менять имя в документах и менять континент. Всему свое время — и лед ведь тоже тает, правда?       Он представил их будущее — не абстрактное, а живое, телесное, вытканное из плоти и крови. Их дети. Сын — высокий, бледный, с пепельными волосами и серыми глазами Малфоев, унаследовавший материнский холод и отцовскую грацию. Дочь — взгляд серебристых глаз, осанка княжны, крестик на шее. Он представил их в стенах Малфой-мэнора, и от этой картины у него потеплело в груди — впервые за долгое время не от гордости, а от чего-то, похожего на предвкушение счастья.       Она навряд ли полюбит его. Что ж, он не был уверен, что умеет любить сам — зато он умел ценить редкость. А она была редчайшим из сокровищ — девушка, которая не продавалась и не дарилась. Девушка, которую можно было только заслужить. И он, Абраксас Гиперион Малфой, всенепременно её заслужит.       На верхней площадке его встретил ветер, пробирающий до костей. Совятня была открыта ночному небу, и звёзды висели так низко, что, казалось, их можно случайно задеть рукой. Совы ворковали в нишах, перебирая перья. Он нашёл своего филина — Икара, крупного, породистого, с золотистыми глазами, — и быстро набросал на пергаменте несколько строк:

Отец, я нашёл её, ту студентку из Колдовстворца. Дело движется быстрее, чем я рассчитывал. Ухаживания приняты. Подробности при встрече.

А.М.

      Он привязал свиток к лапе филина и подбросил его в небо. Икар растворился в темноте, и Малфой остался в одиночестве на вершине башни. Он смотрел на звёзды и думал о том, что где-то там, за этими огнями, далеко-далеко, есть земля, из которой она пришла. И когда-нибудь Велеслава покажет ему эту землю, а он покажет ей её собственное отражение — не холодное, не чужое, а то, которое она увидит в глазах их детей.       Малфой спускался обратно медленно, насвистывая старинный вальс. Ему казалось, что он держит в руках ключ ко всему — к ритуалу, к власти, к будущему. А пока это была обыкновенная пятница — и Абраксас Малфой был счастлив. Настолько, насколько вообще умел.       Но ещё не знал, что ключ этот может открыть не только дверь, но и клетку. И что холодная княжна с серебряными глазами впустит в эту клетку не его, а змея. Но это будет потом.

***

      Коридоры Хогвартса вечером были полны шорохов и теней. Факелы на стенах горели неровным пламенем, и длинные языки света скользили по каменным стенам, словно змеиные раздвоенные языки. В Колдовстворце не было таких коридоров: там всё было прямым, строгим, выстроенным по геометрии креста. Здесь же замок петлял, как лабиринт, и Велеслава шла медленно, запоминая повороты. Долгий путь пошел на пользу — Морок успела обдумать помолвку до мелочей.       У входа в гостиную она произнесла пароль «чистота крови» — Абраксас сообщил ей его утром, и каменная стена разъехалась, открывая длинный зал с низким потолком, подводным зеленоватым светом, сочащимся сквозь зачарованные окна в Чёрное озеро, и камином, в котором пылал зелёный огонь. Она на мгновение замерла на пороге. Это было красиво вечером — совсем не так, как в её родовом замке, но по-своему завораживающе. Здесь пахло водой, старым камнем и чем-то ещё — едва уловимым, что она не могла назвать. Морок направилась в спальню для девочек шестого курса — сменить мантию и приготовиться к вечеру.       Ближе к полуночи гостиная словно ожила. Студенты старших курсов стягивались к камину, расставляли кресла полукругом, доставали пергаменты с тактическими схемами.       Велеслава вошла, когда собрание уже началось, и по тишине, встретившей её появление, поняла — ее определенно ждали. Что же, хотя бы из-за чистоты крови она была взаправду ценным объектом. Абраксас, стоявший у камина с незнакомым ей парнем, первым заметил Морок и шагнул навстречу:       — Велес, это капитан — Септимус Уоррингтон, седьмой курс.       Уоррингтон был крупным, широкоплечим, с мощной челюстью и коротко стриженными тёмными волосами. Он слегка кивнул с грубоватой учтивостью:        — Моррис. Говорят, вы там летаете на соколах. У нас тут всего лишь мётлы, но если захочешь попробовать — дай знать.       — Благодарю, Уоррингтон, — ответила Велеслава, — я предпочитаю наблюдать с земли. Квиддич никогда не был моей страстью.       — Жаль, — безразлично бросил капитан и вернулся к тактической доске.       Абраксас усадил её в кресло рядом с собой и принялся вполголоса объяснять расстановку игроков. Из его пояснений она узнала, что слизеринская команда в этом году обновилась наполовину. Трое игроков выпустились, и теперь Уоррингтон набирал новых.        — Охотники — Уоррингтон, Варрик Пьюси, шестой курс, и Перегрин Деррик, пятый курс. Загонщики — Люциан Боул и Реджинальд Крэбб, оба шестой курс. Вратарь — твой покорный слуга, — Абраксас чуть склонил голову с притворной скромностью. — А ловец… тут интрига.       — Какая же? — вежливо уточнила Велеслава, хотя внутренне ей было безразлично. Имена в любом случае она запомнила наполовину.       — Ловцом возможно хочет стать Реддл.       Это имя заставило её повернуть голову. Том сидел в дальнем углу гостиной, отдельно от всех, и что-то чертил на пергаменте. Казалось, он не слушает, но Велеслава знала наверняка: он слышит каждое слово.       — Реддл никогда не играл в квиддич, — продолжал Малфой с лёгкой ноткой недоумения. — Но он пришёл на просмотр и поймал снитч за три минуты. Уоррингтон до сих пор не может решить, радоваться ему или бояться. В команде уже есть один ловец — Орион Блэк, пятый курс, кузен Вальбурги. Но Том же явился и взял свое, как и всегда.       — Орион Блэк? — переспросила Велеслава, оглядываясь в поисках названного. Малфой кивнул на худощавого юношу с иссиня-черными волосами, который сидел у окна с мрачным выражением лица. Рядом с ним пристроилась Вальбурга, что-то нашёптывая ему на ухо и бросая выразительные взгляды в сторону небывало притихшего Тома.       — Да, Орион, — подтвердил Малфой. — Пятый курс. Талантливый ловец, но не гений. Том, разумеется, предложил ему место запасного — да с таким тактом, что Орион согласился и даже поблагодарил. Теперь он будет сидеть на скамейке и мечтать, чтобы Реддл сломал ногу.       Велеслава снова перевела взгляд на Ориона. Тот сидел молча, сжав кулаки на коленях, и его бледное лицо выражало смесь злости и смирения. Велеслава запомнила его: обиженный наследник Блэков мог быть полезен.       Затем Малфой представил ей остальных членов команды, сидевших тут же в гостиной. Она вежливо кивала каждому, на этот раз запоминая имена и лица, мысленно составляя досье — не из интереса к квиддичу, а потому что каждый из них был либо чьим-то сыном, либо чьим-то наследником.       Варрик Пьюси — светловолосый, веснушчатый, шепелявил, но улыбался так обаятельно, что это почти не замечалось. Сын дипломата из Министерства. Перегрин Деррик — самый молодой в команде, рыжий, с оттопыренными ушами и восторженным взглядом. Он смотрел на старших как на богов и явно страшился ляпнуть что-то не то. Велеслава отметила его как слабое звено. Люциан Боул — коренастый, с мощными плечами, говорил мало и по делу. Его отец владел сетью магических аптек в Лондоне. Реджинальд Крэбб — молчаливый, медлительный, с огромными ручищами. Он не проронил ни слова за весь вечер, только кивал.       Особое внимание Велеславы привлекли не игроки в квиддич, а слизеринцы, державшиеся в тени, но явно занимавшие важное место в этой странной иерархии.              Аларик Мальсибер, шестой курс, сидел у камина и лениво поигрывал волшебной палочкой, заставляя языки пламени извиваться в такт её движениям. Когда Велеслава проходила мимо, он поднял на неё взгляд — тяжёлый, оценивающий, липкий — и ухмыльнулся.        Он быстро отвернулся к камину, но она запомнила его лицо: это определенно был хищник, туповатый, но опасный, из тех, кто наносит удар в спину и не испытывает угрызений.       Корделия Яксли, пятый курс, возникла рядом с ней позже, когда Велеслава отошла к столу с закусками. Невысокая, с острым личиком и умными серыми глазами, она двигалась тихо и возникала словно из ниоткуда.       — Моррис, — тихо произнесла она, наливая себе тыквенный сок, — Корделия Яксли. Я не вхожу в ближний круг, но наблюдаю. И хочу сказать: я отчасти восхищаюсь тобой.        — Чем же? — спросила Велеслава без тени любопытства, но и без явной враждебности.       — Тем, как ты держишься. Чужестранка, но уже объект ухаживаний Малфоя. За первые же два дня тебя опасается Вальбурга и уважает Друэлла. Ты странно молишься перед едой, но Реддл смотрит на тебя так, как не смотрит ни на кого. Это интригует. Я тоже хочу так.       Морок внимательно посмотрела на девочку. В её словах не было лести — только холодный, расчётливый интерес. Из неё мог вырасти либо ценный союзник, либо опасный враг. Велеслава решила пока не выбирать.       — Корделия, — сказала она, — если хочешь быть «такой» — научись просто молчать. — Корделия кивнула с таким серьёзным лицом, словно получила урок жизни.       После официальной части, посвящённой квиддичу, большая часть студентов разошлась по спальням или сгрудилась вокруг Ориона Блэка, утешая его и сетуя на Тома. В гостиной осталось лишь несколько человек.       Велеслава сидела у камина с Друэллой Розье, которая пригласила её присоединиться к «дамскому кругу». Вальбурга устроилась напротив, всем видом показывая, что терпит присутствие чужестранки только из уважения к Малфою. На столике между ними стояли чашки с чаем и вазочка с печеньем.       — Моррис, — начала Вальбурга тоном светской львицы, — ты новенькая в Хогвартсе, чья-то соседка по комнате, но мы до сих пор почти ничего о тебе не знаем. Расскажи что-нибудь, не написанное в официальной биографии.       Велеслава сделала глоток чая. Вопрос был опасным, но ожидаемым. Она давно подготовила ответы на такие случай.        — Что именно вас всех интересует, Блэк?       — Ну, например… Правда ли, что в Колдовстворце молятся перед каждым уроком? Мне говорили, у вас там школа похожа на монастырь.       — У нас там школа похожа на крепость, — поправила Велеслава. — И да, мы молимся. Но не потому, что мы монахи, а потому, что магия без веры — это оружие без прицела. Рано или поздно оно ударит по тому, кто его держит.       Вальбурга фыркнула:       — В Британии магия прекрасно работает без всяких молитв. Наш министр не ходит в церковь, и ничего.        — Ваш министр не ходит в церковь, — согласилась Велеслава, — но и войны он пока не выиграл. Гриндевальд всё ещё на свободе.       Вальбурга прищурилась, но Друэлла поспешила вмешаться, чтобы сгладить неловкость:       — А правда, что у вас именно девушки не летают на мётлах? Про соколов я помню.       — Правда, — подтвердила Велеслава с лёгкой улыбкой. — Сокол — не транспорт, это партнёр.       — Звучит романтично! — восхитилась Друэлла.       — Возможно, — ответила Морок, но взгляд её ушел куда-то вглубь, и Друэлла не решилась расспрашивать снова.       Гостиная постепенно пустела, зеленый огонь в камине догорал. Абраксас проводил Велеславу до дверей женской спальни и, поцеловав ей руку, пожелал доброй ночи. Том так и не подошёл к ней за весь вечер, но она знала, что он следил.       Уже лёжа в постели, за пологом, Велеслава подвела итоги дня. Она познакомилась с капитаном Уоррингтоном и всей командой, с Мальсибером, которого следовало опасаться, и с Яксли, которую стоило приручить. Она хорошо запомнила Ориона Блэка — уязвлённого, но гордого. Она увидела, как Малфой гордится своим статусом и как Вальбурга страдает от неразделённых чувств к Реддлу. Она выдержала ещё один глупый разговор о вере, не выдав себя.       Она встала на колени перед складной иконой и прошептала краткую молитву - не длинную, как обычно, а всего несколько слов:       — Господи, благодарю за этот день. Дай мне силы на завтра. И сохрани меня от гордыни — она подбирается слишком близко. Ave, Regina Peccatorum…       Свеча погасла. Велеслава закрыла глаза, но ещё долго слышала, как вода за окном тихо плещется о стёкла, и думала о завтрашнем дне. Он обещал быть не легче.

***

      Эвангелина была высокой, темноволосой девушкой с тонкими чертами лица и вечно прищуренными карими глазами, словно она постоянно оценивала окружающих и находила их слегка недотягивающими до её стандартов. Она приходилась старшей сестрой той самой Эванджелины Селвин-младшей, с которой у Абраксаса когда-то было краткое «юношеское увлечение», и это обстоятельство делало её отношение к Велеславе особенно сложным. С одной стороны, она не могла простить Малфою обиды, нанесённой её семье (пусть даже несостоявшаяся помолвка была делом прошлым). С другой — она понимала, что ссориться с будущей леди Малфой неразумно.       В первый вечер, когда Велеслава вошла в спальню, Эвангелина сидела на своей кровати и делала вид, что читает «Продвинутую трансфигурацию». Она подняла голову, окинула новенькую долгим взглядом от пепельных волос до носков кожаных сапожек — и произнесла нейтрально:       — Велес Моррис. Добро пожаловать. Я Эвангелина Селвин. Надеюсь, поладим.       Это было сказано без толики тепла, но и без явной враждебности — сухая констатация факта. Велеслава ответила ей лёгким кивком и таким же нейтральным приветствием. Эвангелина вернулась к книге, и на том их первый разговор закончился.       Однако в последующие дни она внимательно наблюдала за Велеславой. Её удивляло, что Малфой, известный своим непостоянством, на этот раз держится так серьёзно. Ещё больше её удивляло, что Велеслава не пытается никому понравиться — не заискивает перед Вальбургой, не сплетничает с Друэллой, не кокетничает с Томом. Она просто существует, холодная, как ледник, но и безупречная вместе с тем. Это внушало уважение, и к концу недели Эвангелина решила, что иметь такую соседку, пожалуй, выгодно. По крайней мере, она не болтлива и не суёт нос в чужие дела.       Полной противоположностью Эвангелине была Кларисса Трэверс — невысокая, пухленькая, с копной рыжеватых кудрей и веснушками, которые она, как позже узнала от Друэллы Морок, тщетно пыталась сводить заклинаниями. Её семья была столь же древней и чистокровной, как Селвины и Малфои, но сама Кларисса, казалось, родилась не для аристократических интриг, а для уютных чаепитий и обсуждения глупых романов.       Она первой нарушила молчание в очередной вечер, когда Велеслава встала на колени перед складной иконой. Эвангелина сделала вид, что ничего не заметила. Друэлла тактично отвернулась. А Кларисса спросила:       — Моррис, а что ты делаешь? Это какая-то магия?       Велеслава закончила молитву, поднялась и спокойно ответила:       — Я молюсь. Это не магия. Это разговор с Богом.       — С Богом? — Кларисса захлопала длинными ресницами. — У нас в семье тоже когда-то молились, но это было давно. Моя прабабка Трэверс была набожна, как ты, но потом это вышло из моды. А ты каждый день так делаешь?       — Каждый день, — подтвердила Велеслава.       — Как интересно! — Кларисса улыбнулась, и в её голосе не было ни капли насмешки. — А можно мне как-нибудь посмотреть? Я не буду мешать, честное слово. Просто это так… красиво.       С этого момента Кларисса стала относиться к Морок с почти детским любопытством. Она забрасывала её глупыми вопросами о Колдовстворце, о соколах, о православных обычаях. Когда Велеслава рассказывала о своей родине, Кларисса слушала с открытым ртом, ахала в нужных местах и прижимала руки к груди. Её искренность обезоруживала, и Велеслава, вопреки своей обычной сдержанности, иногда даже улыбалась на эти расспросы.       Настоящее сближение произошло во время учебной недели, когда Кларисса обожгла руку на Зельеварении и пришла в спальню вся в слезах. Друэлла побежала за мазью к мадам Помфри, а Эвангелина только поморщилась и сказала: «Не реви, это всего лишь ожог». Велеслава молча подошла к Клариссе, взяла её за запястье и осмотрела рану. Затем достала из своего саквояжа маленькую серебряную баночку с родовой мазью Мороков — смесь пчелиного воска, лунного камня и карпатских трав — и аккуратно смазала ожог.       — Боль уйдёт через минуту, — тихо сказала она. — Волдыря не будет.       Кларисса посмотрела на неё мокрыми глазами и прошептала:        — Спасибо. Ты… ты очень добрая. Все говорят, что ты холодная, а ты вовсе нет.       — Я не добрая, — холодно ответила Велеслава, закрывая баночку. — Я просто не люблю, когда страдают без толку.       Но после этого случая Кларисса привязалась к ней ещё сильнее, и Велеслава, сама того не замечая, стала отвечать на её болтовню чуть теплее, чем на разговоры других.       Эвангелина тоже постепенно смягчилась. Однажды вечером, когда они остались в спальне вдвоём — Друэлла ушла на свидание с Лестрейнджем, Кларисса — в библиотеку, она вдруг заговорила:       — Знаешь, Моррис, я не в восторге от Малфоя. После того, что он сделал с моей сестрой, я вообще считаю, что он ветреный эгоист. Но с тобой он другой. Быть может, ты его исправишь.        — Я не пытаюсь его исправлять, — не задумываясь ответила Велеслава, расчёсывая волосы перед сном.       — Вот это-то и странно, — хмыкнула Эвангелина. — Обычно девушки, которые охотятся за Малфоем, только и делают, что пытаются его менять. А ты просто есть, а он сам меняется. Это, знаешь ли, производит впечатление.       Она замолчала, а потом добавила почти нехотя:       — Если тебе что-то понадобится — совет, помощь, предупреждение о здешних интригах — обращайся. Я не обещаю быть подругой, но враждовать мне не с руки. Ты мне… симпатична. Вопреки всему.       И то было самое искреннее признание, которое Велеслава слышала от слизеринцев за эти дни. Она кивнула:       — Благодарю, Эвангелина. Я ценю это.       Так в холодной спальне Слизерина шестого курса сложился странный квартет: Друэлла — извечно восторженная и мечтательная, Кларисса — тёплая и любопытная, Эвангелина — колючая, но справедливая, и Велеслава — чужая, чуждая, но постепенно становившаяся центром, вокруг которого они все, сами того не замечая, начали вращаться.

***

      Короткие выходные прошли быстро, сменившись очередной неделей. Но беззаботные дни проходили для Велеславы очень быстро. Беззаботными она их считала до тех пор, пока не получит письмо дяди. Пока же она присматривалась, притиралась и осторожно пыталась привыкнуть к новой жизни.       Велеслава привычно вставала раньше всех — затемно — пока соседки по спальне ещё спали, — зажигала свечу перед складной иконой и читала утреннее правило. Молитва стала её якорем: в этом чужом замке, среди чужих людей, только она оставалась неизменной в её образе жизни.       Абраксас Малфой, казалось, поставил же себе целью сделаться таким же якорем — но уже земным. Он возникал словно из воздуха ровно в тот момент, когда она выходила из спальни, и его «доброе утро, Велес» стало таким же привычным, как звон колоколов Большого зала. Он провожал на завтрак, на уроки и с уроков, находил в библиотеке и садился напротив, раскладывая свои пергаменты с видом человека, который никуда не торопится.       В четверг, после Зельеварения, он встретил её у выхода из подземелий с небольшим букетиком вереска, перевязанным серебряной лентой.        — Это не цветы в том смысле, в каком ты можешь подумать, — пояснил он, заметив её приподнятую бровь. — Это вереск. Он растёт на пустошах Уилтшира, вокруг нашего поместья. Я подумал, тебе захочется увидеть частицу здешней земли. Не всё же тебе тосковать по Карпатам.       Велеслава приняла букетик и, сама не ожидая от себя, улыбнулась — не странной полуулыбкой, которой она привычно одаривала всех окружающих, а почти тепло.       — Благодарю, Абраксас. Это… неожиданно трогательно.       Мадфой расцвёл. Она заметила, как он расправил плечи, словно только что выиграл невидимый турнир, и это несказанно позабавило её.       В пятницу он принёс ей книгу — старинный томик в потёртом переплёте.        — «Сказания старого Уилтшира», - прочла Морок название. — Ты решил, что мне не хватает британского фольклора?       — Я решил, что тебе будет любопытно сравнить, — ответил Малфой, садясь напротив в библиотеке. — Там есть глава о Белой Даме с болот. Говорят, она являлась рыцарям перед битвой и предсказывала исход. Мне это напомнило твои истории о волчьих духах.       Велеслава открыла книгу, и на первой странице обнаружила надпись, сделанную детским почерком: «Абраксасу Малфою в день его семилетия от любящей бабушки Трэверс».        — Это твоя детская книга, — не без удивления произнесла она. — Ты даёшь мне книгу своего детства?       — Я даю тебе часть себя, — ответил он серьёзно. — Ты сказала, что не выносишь лжи. Так вот: я не умею говорить о чувствах и привязанности так, как пишут в романах. Но я умею дарить то, что дорого мне самому. Прими это не как жест ухаживания, а как жест доверия.       Велеслава закрыла книгу и посмотрела на него долгим взглядом. Что-то в нём менялось — или, быть может, она просто начинала видеть его настоящего за маской светского наследника. Он не был героем, не был гением, как Реддл. Но он был честен с ней на свой лад, и это, наверное, заслуживало доли уважения.       Но окончательного уважения Малфой добьется лишь в одном исходе — начав доносить важную информацию об их странном лидере. Велеслава не раз замечала пропажу всех подозрительных лиц одновременно, и Малфой был вместе с ними.       — Я прочту, — ответила Велеслава. — Верну, как закончу.       — Можешь не торопиться, — улыбнулся Малфой.