Лития о Змее

      К пятнице следующей недели вся школа уже заметила, что наследник Малфоев не отходил от странной иностранки. Вечерами в гостиной они сидели по разным углам одного дивана у камина, читая книги. Изредка Морок спрашивала его о значениях снов, которые были ей непонятны, и он, подсаживаясь ближе, терпеливо объяснял. За обедами Абраксас обыденно сидел слева от нее, ожидая, пока она помолится, и лишь после приступал к еде. Остальные все чаще замечали их, вечерами наедине прогуливающимися по коридорам. Интересным для публики оставалось одно — никто не замечал ни касаний, ни поцелуев, отчего все верили в серьезность отношений.       Перед сном к Велеславе подсела на кровать Друэлла и, понизив голос, спросила:       — Велес, прости моё любопытство, но… вы уже помолвлены?       Велеслава отложила книгу с пергаментом поверх и посмотрела на Друэллу с лёгким недоумением.        — Нет. Мы знакомы чуть больше недели. С чего ты взяла?       — Все так говорят! — всплеснула руками Друэлла. — Говорят, Абраксас наконец-то нашёл себе невесту, и что ты носишь кольцо под перчаткой, и что твоя семья уже договорилась с Септимусом Малфоем…       — У меня нет кольца, — перебила Велеслава, — и моя семья не договаривалась с Септимусом Малфоем. Мы просто… знакомимся.       — Просто знакомитесь? — Друэлла недоверчиво покачала головой. — Абраксас Малфой ни за кем не ходил тенью так… открыто. Ты первая, кого он не прячет по углам. Это что-то да значит.       — Это значит, что он серьёзен в своих намерениях, — вмешалась Эвангелина, сидевшая за туалетным столиком. В ее голосе сквозила смесь зависти и одобрения. — А это редкость. Советую, Моррис, не упускать такой шанс. Малфой — лучшая партия в Британии, кроме… — она осеклась, но не договорила.       Велеслава промолчала, но про себя отметила: слухи бегут впереди неё, и это было как никогда кстати. Чем прочнее её репутация невесты Малфоя, тем меньше вопросов будет вызывать её последующие действия.       Утро субботы выдалось ясным и по-осеннему прозрачным. С разрешения директора Диппета шестикурсники и семикурсники собирались у ворот замка. Абраксас ждал Велеславу у выхода из подземелий в тёмно-зелёном пальто, которое шло его глазам, и при виде нее он улыбнулся.       — Идем? — спросил он, предлагая ей руку. — Сегодня я покажу тебе Хогсмид. Не тот, что ты видела из окна кареты.       Она приняла его руку, обернув свою у его локтя, и они направились к воротам.       Утро было прохладным, и от земли поднимался лёгкий туман. Велеслава куталась в свою душегрею, расшитую серебром, и ловила на себе взгляды — студенты всех факультетов провожали их глазами, и в этих взглядах читался всевозможный спектр эмоций: любопытство, зависть, восхищение, недоумение.       Хогсмид встретил их запахом печного дыма и свежей выпечки. Узкие улочки были полны студентов; из «Сладкого королевства» доносился смех, из «Трёх мётел» — приглушённый гул голосов.       Абраксас вёл Велеславу мимо лавок, показывая то аптеку, где продавались редкие ингредиенты, то книжный магазин, то лавку старьёвщика, где якобы можно было найти артефакты времён Основателей.       — А это, — произнес он, останавливаясь у дверей паба с покосившейся вывеской, — «Три метлы». Лучшее сливочное пиво в Британии и самая уютная атмосфера. Мадам Розмерта — старая знакомая моей семьи. Она держит для нас отдельный столик у камина.       Внутри и правда было тепло и донельзя шумно. Мадам Розмерта, розовощёкая женщина с копной рыжих волос, приветствовала их как дорогих гостей и проводила к угловому столику, где уже сидели несколько слизеринцев: Друэлла, Вальбурга, Лестрейндж, Нотт и — Велеслава заметила его сразу — Том Реддл. Тот сидел во главе стола и, казалось, не участвовал в общей беседе, но слушал каждого. Вальбурга же сидела рядом с Лестрейнджем, сдвинувшим свой стул поближе.       — А, Малфой с невестой! — громогласно объявил Лестрейндж, поднимая кружку. — Наконец-то! Мы-то подумали, что вы заблудились в том книжном.       — Мы не помолвлены, — поправил Абраксас, отодвигая свободный стул для Велеславы. — Маркус, не смущай никого преждевременными титулами.       — Не помолвлены? — Лестрейндж, вздернув голову так, что взъерошенные черные волосы упали на лоб, удивлённо уставился на них. — Но все говорят…       — Все говорят чушь, — отрезала Вальбурга, хотя сама ещё вчера спрашивала то же самое. — Дайте им время. Они знакомы всего неделю.       — Неделю? — присвистнул Лестрейндж. — Малфой, да ты рекордсмен. Обычно ты ухаживаешь месяц, а потом ходи-свищи.       Абраксас бросил на него предостерегающий взгляд, и Лестрейндж осёкся. Велеслава сделала вид, что не заметила этого обмена репликами, про себя пообещав сохранять холодное благоразумие.       — Что будете пить? — спросила мадам Розмерта, подходя с подносом.       — Сливочное пиво, — ответил Абраксас. — И, полагаю, чай. У вас есть травяной сбор?       — Мята, ромашка, липа, — перечислила Розмерта.       — Мяту, пожалуйста, — произнесла Велеслава, и Абраксас отметил про себя, что она в очередной раз отказалась от алкоголя. Не постится ли? Нет, суббота не постный день. Значит, просто не любит. Или не хочет терять ясность ума в компании.       Разговор потёк непринуждённо. Обсуждали предстоящий квиддичный матч против Гриффиндора, сетовали на Слизнорта, который задал эссе на десять футов, и сплетничали о гриффиндорцах. Велеслава слушала, пила горячий мятный чай и изредка вставляла краткие комментарии. Она заметила, что Том за весь разговор не проронил ни слова, но его взгляд то и дело возвращался к ней.       — Моррис, — наконец произнёс он, и за столом воцарилась тишина, — как тебе Хогвартс после недели? Оправдывает ожидания?       — Он… другой, — ответила она, правильнее подбирая слова. — У нас в Колдовстворце всё строже. Меньше свободы, больше дисциплины. Но здесь есть своё очарование. Вода за окнами гостиной, горы, свечи в Большом зале — этого у нас нет.        — А чего ещё у вас нет? — спросил Том с лёгкой усмешкой. — Кроме свечей?       — У нас нет змей, — ответила она, глядя ему прямо в глаза. — В прямом и переносном смысле. Факультеты у нас делятся по стихиям, а не по качествам характера. Я училась на факультете Воды.        — И какова же Вода? — подался вперёд Нотт, который всегда интересовался сравнительной магией.       — Текуча, — непринужденно сказала Велеслава. — Способна принять любую форму. Может быть мягкой, как дождь, и твёрдой, как лёд. В Колдовстворце говорят: «Вода не нападает, Вода обтекает». Но это не значит, что она безобидна. Лёд, в конце концов, режет не хуже стали.       Том чуть склонил голову, и в его глазах промелькнуло что-то, похожее на одобрение.       — Интересная философия, — произнёс он. — А здесь ты, выходит, на факультете змеи. И как тебе среди среди нас?        Он продолжал расспрашивать, словно не замечая взглядов: Вальбурги — раздраженного, Нотта — заинтересованного, Малфоя — необычно довольного.       — Я ещё не решила, — ответила она. — Я здесь всего неделю.        — О, ты быстро решишь, — заверил её Лестрейндж, громко хлопнув по столу. — Слизерин любит красивых и умных, а ты, Моррис, и то и другое. Малфой, береги её. Такие на дороге не валяются.       Абраксас улыбнулся и мягко накрыл её ладонь своей. Жест мог казаться собственническим, но был деликатным — он не сжал, не удержал, просто обозначил присутствие. Велеслава не отдёрнула руку. Это тоже был своеобразный жест — молчаливое подтверждение их договорённости.        — Берегу, — улыбнувшись, сказал он. — И намерен беречь дальше.       Друэлла едва слышно вздохнула от умиления. Вальбурга закатила глаза, но промолчала. Том перевёл взгляд на их соединённые руки, и на мгновение его лицо стало абсолютно непроницаемым — точно маска. Затем он вежливо улыбнулся и поднял свою кружку.       — Что же, за удачный семестр и новых друзей.       Все подняли кружки и чашки. Велеслава коснулась краем своей чашки кружки Малфоя — этот тихий звон прозвучал для неё почти как колокол. Она сделала глоток мятного чая и позволила себе на секунду расслабиться.       Она была здесь. Она старательно отыгрывала свою роль. И пока что — пока что — всё шло по плану.       После паба они прогулялись по Хогсмиду ещё немного. Абраксас купил ей у уличного торговца засахаренные орехи в бумажном кульке — «чисто британская традиция, ты обязана попробовать».       Она попробовала и неожиданно для себя улыбнулась — орехи и правда были вкусными, пусть и выглядели непрезентабельно.       Вечером, когда они вернулись в Хогвартс и он проводил её до дверей гостиной, Абраксас ненадолго задержал её руку в своей.        — Спасибо за сегодня, — тихо произнёс он. — Я знаю, что всё это — часть договора. Но мне было… хорошо. По-настоящему.       — Мне тоже, — ответила Велеслава — и, что удивило её саму, почти не солгала.       Она вошла в гостиную, поднялась в спальню и привычно опустилась на колени перед иконой. Но молитва в этот вечер была длиннее, чем обычно. Она думала не о Боге, не о миссии, не о странном Реддле. Она думала о том, как Абраксас одолжил ей детскую книгу и как его ладонь лежала на её руке — так тепло и бережно.       Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Аминь.       Господи, я снова прихожу к Тебе в тишине этой ночи, и сердце моё смущено. Ты видишь меня насквозь, Ты знаешь каждый мой помысел прежде, чем он родится во мне. Так помоги мне, Господи, разобраться в том, что я сама не могу понять.       Я вступила на этот путь добровольно. Я знала, что он потребует лжи, притворства, сделок с совестью. Я знала, что мне придётся носить чужие имена и принимать чужие кольца. Но сегодня, когда он держал мою руку в «Трёх мётлах», когда смотрел на меня с такой надеждой — чистой, искренней, не замутнённой расчётом, — я почувствовала, как внутри что-то надломилось. Я не полюблю его, Господи. Ты ведь знаешь: не полюблю. Но и он не заслуживает того, что я с ним сделаю.       Он определенно думает о браке, о детях, говорит о доме в Уилтшире. Он одолжил мне книгу своего детства — простой жест, но в нём было доверие. А я… я собираюсь использовать его имя как щит, его состояние как оружие, его чувства как разменную монету в игре, которую он даже не подозревает. Господи, прости меня. Я знаю, что это грех. Я знаю, что нет оправдания тому, кто предаёт доверившегося. Но если я отступлю сейчас, рухнет все: миссия, родина, дядя, все, ради чего я здесь.       Я боюсь, Господи. Не за себя — за него. Он не заслужил жены-предательницы. Он не заслужил, чтобы его первенец был крещён ложью. Я боюсь дня, когда правда откроется. Я боюсь, что он посмотрит на меня так, как смотрят на врага — с ненавистью, с презрением, с болью, которую я сама причинила. И я боюсь, что к тому времени я уже не смогу остаться равнодушной. Потому что он, вопреки всему, пробивается сквозь мой лёд. Заботой. Вереском. Стихами. Тем, от чего я отвыкла за годы войны и интриг.       Господи, укрепи меня. Если мне суждено пройти этот путь до конца — не дай мне ожесточиться. Не дай мне забыть, что он — тоже живая душа, а не пешка на доске. И если когда-нибудь он проклянет меня, пусть его рана заживёт скорее. Пусть он найдёт ту, кто полюбит его по-настоящему, а не так, как я — с оговорками и условиями.       А Реддл… Господи, я не знаю, что мне делать с ним.       Он смотрит на меня и определенно видит ложь. Он будто не верит ни единому моему слову, ни моему имени, ни моему кресту. Он словно считает мою веру лицемерием. И, наверное, он прав. Потому что какой же я христианкой буду, если выйду замуж за того, кого не люблю, и буду тайно думать о том, кто отрицает Тебя?       Ave, Regina Peccatorum. Царица грешников, молись обо мне. Ты знаешь, что значит любить обречённого.       Ты стояла у Креста и смотрела, как умирает Твой Сын. Дай мне каплю Твоего мужества. Дай мне сил нести свой крест — не в переносном смысле, а в самом прямом, том, что висит у меня на груди. И пусть он будет мне не украшением, а напоминанием: я здесь не для себя. Я здесь для тех, кого поклялась защищать.       Но если настанет день, когда я должна буду выбирать между родиной и человеком, которого не смею полюбить… Господи, пошли мне знак. Пошли мне ясность. Или пошли мне смерть прежде, чем я предам дважды.       Слава Тебе, Господи, слава Тебе. Аминь.

***

      Том Реддл сидел в дальнем углу «Трех метел», потягивая сливочное пиво, которое мадам Розмерта подала ему без лишних вопросов — этот юноша выглядит на семнадцать, даже если в документах ему ещё шестнадцать, и спорить с ним себе дороже.       Сегодня он наблюдал.       Он наблюдал, как Абраксас Малфой — наследник, чистокровный, староста, его правая рука — суетится вокруг чужестранки, словно павлин. Как пододвигает ей чашку с мятным чаем. Как поправляет шарф на её плечах, хоть он и не сползал. Как его пальцы накрывают её ладонь — нежно, собственнически, почти трепетно.       И как она — Велес Моррис, загадка и ложь во плоти — принимает эти знаки внимания с королевской невозмутимостью, лишь изредка одаривая Малфоя той самой полуулыбкой, от которой у Тома всякий раз что-то леденело под сердцем.       Не от ревности — о, нет, он не ревновал. Он попусту не умел ревновать. Он видел — эта улыбка была насквозь фальшивой, а Абраксас этого не замечал.       Дурак. Давно ли у наследника Малфоев вместо мозга опилки?       Том сделал глоток и позволил легкому алкоголю согреть горло. Он думал. Он всегда думал — быстро, хладнокровно, раскладывая чужие слова и жесты по полочкам, как образцы для зелий.       Что он знал о ней наверняка?       Она назвалась Велес Моррис. Ложь. Род Моррисов не существует, он проверил. Она — Морок, это подтвердил её перстень, её магия, её манера держаться, которую не подделать. Но даже это имя — настоящая ли она Морок? Княжна из Колдовстворца, бежавшая от Гриндевальда…       Слишком удобная легенда. Уж слишком вовремя она появилась.       Она молится. Каждый вечер, на коленях, перед иконой. Кларисса Трэверс, наивная дурочка, уже полшколы оповестила о том, какая набожная новая соседка. Том видел это собственными глазами, когда однажды проходил мимо приоткрытой двери женской спальни: она стояла на коленях, прямая, тонкая свеча в руке, и губы её шептали что-то на незнакомом языке. Она была прекрасна в этот момент, как святоша с алтаря.       И это раздражало его больше всего. До всепоглощающей ненависти — так, что хотелось подойти, швырнуть алтарь к черту и придушить самозванку собственными руками.       Потому что он никогда не верил в святых, не верил в Бога. И уж точно не верил, что девушка, которая с ледяным спокойствием лжёт о своём имени и плетёт интриги, может быть искренна в вере. Это маска, талантливая актерская игра. Может быть, она молится своим языческим богам, прикрываясь христианством. Может быть, она вообще не верит ни во что, кроме собственной выгоды, а крест носит как амулет — или как приманку девчушки-загадки для идиотов вроде Малфоя.       Или же она действительно верит — но тогда её вера странна — раз она не мешает ей обманывать, в будущем предавать, использовать.       Что ж, это делало её ещё опаснее. Лицемерка с крестом на шее куда страшнее атеиста. Атеист хотя бы честен в своей беспринципности.       Он перевёл взгляд на Абраксаса. Тот смеялся над какой-то нелепой шуткой Лестрейнджа и одновременно подливал Велеславе чай. Его глаза сияли. За неделю его будто подменили: всегда собранный, слегка циничный, а теперь — расслабленный, почти счастливый.       Том решил, что с него хватит. Он дождался, пока компания покинет паб, пока Малфой проводит свою даму до гостиной, пока вернётся. А затем перехватил его в пустом коридоре у входа в подземелья.       — Малфой. На пару слов.       Абраксас обернулся, и улыбка сползла с его лица при виде выражения Тома.        — Реддл. Что случилось?       — Именно это я и хочу выяснить.       Они вошли в один из пустующих классов. Том закрыл дверь, наспех поставил заглушку и повернулся к Абраксасу.       — Сядь, — приказным голосом велел он.       Малфой сел, глядя на него с лёгким недоумением. Реддла он взаправду побаивался, зная глубину познаний в Темных Искусствах их лидера.       — Ты собираешься на ней жениться, — произнёс Том утвердительно. — Это не предположение. Это факт, который ты подтвердишь мне сейчас, добровольно и честно.       Абраксас выдержал паузу. Затем кивнул.       — Да. Я сделаю ей предложение. Если она согласится.       — Если она согласится, — язвительно повторил Том медленно, словно пробуя слова на вкус. — Она согласится. Она уже согласилась — ухаживать, знакомиться, рассматривать. Это и есть согласие, просто растянутое во времени. Вопрос в другом, Малфой. Зачем?       — Ты же знаешь. Мой отец хочет видеть меня женатым до…       — Твой отец умирает, — раздражаясь, перебил Том. — Я помню. Это не объясняет, почему именно она. Ты ухаживал за десятком чистокровных британок. Любая из них стала бы миссис Малфой хоть завтра. Но ты выбрал чужестранку, которая появилась здесь в начале месяца, у которой нет ни связей, ни рекомендаций, ни даже нормального имени. Почему?       Абраксас молчал. Том подошёл ближе.        — Я задам вопрос иначе, — произнёс он вкрадчиво. — Что тебе нужно от этой женщины, кроме наследника? Что она привезла с собой из Колдовстворца такого, чего нет ни у одной британской невесты?       — Кровь, — коротко ответил Абраксас, глядя ему прямо в глаза. — Древняя кровь. Магия востока.       — Кровь можно купить, — отрезал Том. — Магию можно изучить. Ты не ответил на мой вопрос.        — Это всё, что я могу сказать, Том.       Том недобро улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у его последователей холодели конечности.       — Хорошо. Не хочешь говорить — не надо. Но тогда я скажу тебе то, что вижу я. Твоя драгоценная иностранка не та, за кого себя выдаёт. Её имя — фикция. Её история — набор удобных совпадений. Её вера, которой она так кичится, не мешает ей лгать, притворяться и плести интриги. Она говорит, что бежит от Гриндевальда, но ни одного подтверждения этому нет. Она говорит, что ищет убежища, но ведёт себя как стратег, оценивающий позиции. Абраксас, она использует тебя. И ты, кажется, даже не замечаешь этого, потому что ослеплён её пепельными волосами и серебряными глазами.       Малфой встал — его лицо окаменело.        — Ты оскорбляешь мою невесту, Реддл.       — Она же еще не твоя невеста, — саркастично поправил Том. Испытывать Круцио на Малфое желания было мало — он по-прежнему оставался его правой рукой. — И я не оскорбляю — я предупреждаю, Малфой. Я не доверяю ей. Я не доверяю её кресту, её молитвам, её смиренным вздохам. Либо она святая — а святые не лгут и не охотятся за наследниками. Либо она лгунья — а лгуньям не место в Рыцарях и уж точно не место в твоей постели.        — Ты судишь её по себе, — произнёс Абраксас тихо, но твёрдо. — Ты не веришь никому, потому что сам ни разу не был искренним. Я знаю, что ты привык во всём видеть заговор, но в этот раз ты ошибаешься, Том. Я говорил с ней. Она… другая.        — Другая, — Том улыбнулся, но темные глаза не выдали ни намека на смешливость. — Ты прав. Она не похожа на твоих прежних идиоток. Она умна, холодна и умеет просчитывать ходы. Именно поэтому я не верю ей. И тебе советую.        — Я учту твой совет, — сказал Малфой, направляясь к выходу. — Но решение останется за мной.       Когда дверь за ним закрылась, Том остался один. Он подошёл к окну, посмотрел на своё отражение в тёмном стекле. Его губы всё ещё были сжаты в злобной усмешке, но глаза оставались холодными.       — Другая, — прошептал он. — Ты даже не представляешь, Абраксас, насколько другая. И я узнаю, что она скрывает. Даже если для этого мне придётся подобраться к ней в разы ближе, чем тебе.       Том не пошёл в спальню. Он давно научился обходиться малым количеством сна, а в ночи, когда мысли жгли его изнутри, предпочитал бродить по пустым коридорам Хогвартса. Замок ночью принадлежал ему — не по праву рождения, а по праву силы. Он знал каждый поворот, каждую тайную дверь, каждый камень, за которым пряталась тень. И даже тени покорно слушались его.       Он думал о ней.       О Велес Моррис. О странной девушке, которая вошла в его тщательно выстроенный мир и за одну неделю перевернула всё с ног на голову. Малфой, его правая рука, его кошелёк, его будущий министр — превратился в очарованного щенка. Вальбурга, которая годами смотрела на Тома с немым обожанием, теперь бросала ревнивые взгляды на чужестранку. Даже Нотт, вечно погружённый в свои книги, спросил сегодня: «А что ты думаешь о Моррис, Том? Она занятный экземпляр». Занятный экземпляр. Слишком мягко сказано.       Том остановился у окна, выходящего на Чёрное озеро. Луна висела низко, и её отражение дробилось на части в воде. Он смотрел на это дрожащее серебро и думал: она крайне похожа на луну. Холодная, далёкая, по-своему притягательная. И, как луна, она вызывает приливы — в людях, событиях, в нём самом.       Она похожа на него.       Вот что больше всего не давало ему покоя. Не её холодная красота — он видел красивых женщин и оставался равнодушным. Не её сильная родовая магия — он тщательно изучал магию и знал, что любое заклинание можно превзойти. Но сама её суть — та же сталь, та же бездна, тот же голод, что и у него. Она явно пришла в Хогвартс с тайной миссией. Она лгала всем — и делала это так чисто, так безупречно, что даже он, великий знаток лжи, никак не мог поймать её за руку.       Но, в отличие от него, она не притворялась доброй.       В этом и таилось ключевое различие. Том годами оттачивал образ идеального студента: вежливая улыбка, почтительные поклоны преподавателям, готовность помочь отстающим, скромность в речах.       Он был само очарование, и даже Дамблдор — старый, мудрый, подозревающий всех и вся Дамблдор — не мог найти, к чему придраться. Том носил маску добродетели, потому что это было удобно. Она открывала двери, усыпляла бдительность.       А лже-Моррис — она и не трудилась. Она не улыбалась, когда не хотела, не говорила комплиментов, не скрывала своей холодности. Она молилась перед едой, но смотрела на людей так, словно видела их насквозь, носила крест, но не изображала смирения. Она была честна в своём холоде — и именно это делало её опаснее. Потому что люди боялись её, но уважали. А его — любили, но не доверяли до конца.       Она была тем, кем он мог бы стать, если бы не прятался за личиной. Она была его отражением — но без лицемерия. И это, несомненно, завораживало.       Каждый прием пищи он бросал взгляд на её молитвы и искренне верил, что это — сплошное лицемерие. Но теперь, в тишине ночи, он вдруг понял: может быть, её вера и есть единственное, что в ней хоть настоящее.        Может быть, она действительно верит в своего Бога — но её Бог не мешает ей лгать, манипулировать и использовать.       Значит, либо её Бог одобряет это, либо она сама давно уже решила, что цель оправдывает средства. И то, и другое было ему знакомо.       Том отвернулся от окна и продолжил путь — тени красками сгущались за его спиной. Завтра он проведёт собрание Рыцарей Вальпурги. И он посмотрит на неё в этом кругу — среди тех, кто уже присягнул ему, кто носит его знак, кто верит в его грядущее владычество. Посмотрит и поймёт: враг она или будущая союзница. Или — что пугало его больше всего — нечто иное. Нечто, чему он пока не мог подобрать названия.

***