На скалах

Глава 32

      Они поужинали очень быстро. Лёва был взбудоражен работой, но уверял, что Кирилл его успокаивает. Попросил сесть рядом, обвил рукой его колено, и так они и ели, как приклеенные, до странности напоминая тех двух черных птиц, за которыми Кирилл наблюдал в парке.       Топ-сайдеры он покрыл первым слоем и оставил до завтра сохнуть в мастерской, возвращаться туда уже не было нужды, и он решил поехать в квартиру. Даже мысленно он ее не мог называть «домом», Кирилл там чувствовал себя, как в музее, а порой и музейным экспонатом, особенно если наряжался к гостям, на званый ужин или на выход и сидел, утянутый в узкий костюм, и глупо улыбался, едва ли понимая одно слово из десяти сказанных.       Noblesse oblige  — эту фразу напомнил ему Лев, когда Кирилл спросил, не устает ли он от безупречных своих костюмов. Раньше Лев одевался проще, двигался медленнее, ел сытнее и пил охотнее, а теперь стал более поджарый, быстрый, точный в движениях, он будто заново вылепил себя под эту новую жизнь, под это фланирование по паркетам, под эти неудобные костюмы. Лев изменился: у него была цель, он знал, ради чего. Быть может, поэтому он и не скучал по России так, как скучал Кирилл.       Кирилл же чувствовал себя чужим и бесприютным. Он тяготился оторванностью от всего родного и знакомого. Он не смог бы стать французом, вот так состругать с себя все русское, как это сделал Лев. Хотя кто-то из Лёвиных друзей даже сказал, что Кирилл «типичный кельт». Но его в разные времена принимали и за итальянца, и за армянина, и за азербайджанца. Черные волосы — и ты свой в доброй половине мира.       Возможно, ему не хватало друзей, общения. Шестидесятилетний месье Ламар, как ни добр был к нему, в друзья не годился. Фарида заботилась и тоже была очень к нему расположена, но неукоснительно соблюдала границы. Ее дочь Ясмин раньше приезжала часто, несколько раз в неделю, и они с Кириллом начали даже болтать, смешивая английский и французский. Но Фарида однажды их за таким разговором застала на кухне, и по ее лицу Кирилл понял, что не одобрила. Ясмин теперь приходила, только когда он отсутствовал.       Еще была Мод, она работала продавщицей в крошечном магазинчике недалеко от Лёвиной квартиры. Курносая, голубоглазая, с гладкими светло-русыми волосами, до того симпатичная, что Кирилл, когда ее увидел, даже забыл, что хотел купить. Вернее, напрочь забыл французское слово, обозначающее «свеклу». Он в тот вечер хотел порадовать Лёвку борщом, а свеклу Фарида не признавала и никогда не покупала.       Кириллу в первый момент показалось, что Мод русская, ну или славянка уж точно, а она подумала, что Кирилл француз. Это они потом, смеясь, выяснили, когда уже подружились. Потому что в первый миг он во все глаза смотрел на нее, забыв это сложное слово «betterave», а она так же смотрела на него. А потом рассмеялись вдвоем от неловкости. Мод что-то сказала быстро, по-парижски заглатывая окончания, а Кирилл, чувствуя себя идиотом, писал «свекла» в гугл-переводчике. С ней Кирилл не стеснялся разговаривать по-французски, а выучив что-то интересное с месье Сокалем, даже думал о том, как сможет ввернуть это в разговоре с Мод. Она так мило одобряла его попытки разговаривать, так трогательно поднимала брови, вся будто вытягивалась ему навстречу, слушая его фразы, а потом смеялась и хвалила, преувеличенно, немножко как ребенка, но Кирилл все равно был доволен.       Когда он подошел к ее магазинчику, Эрван остался в нескольких метрах у машины, Мод как раз опускала решетку.       — C’est très bon de vous voir, monsieur!  — сказала она с обычной своей прелестной улыбкой. — Mercredi soir, il y aura un concert.       Она достала из сумочки прямоугольный рекламный флаер и протянула ему.       — Il m’arrive de chanter. — она смущенно опустила глаза. — Vous venez?       Кирилл выдохнул: «Oui », — совершенно обескураженный.       Она в ответ легко чмокнула его в щеку, перебежала на другую сторону улицы, прижимая к себе сумочку на длинном ремне, каблуки сбивчивой дробью стучали по пустынной мостовой.       Кирилл посмотрел на флаер: Мод в обтягивающем черном платье и с распущенными волосами стояла возле микрофона и задумчиво смотрела вдаль.       Он медленно вернулся в машину, положил рекламку во внутренний карман пиджака, отчего-то горели щеки. Поцеловала… От нее пахло жимолостью и хлебной закваской.       Кирилл не успел успокоиться — ехать от магазина до квартиры Лёвы было всего ничего — и вышел из автомобиля по-прежнему растерянный. Среда — это послезавтра. Почему он пообещал прийти? Удобно ли это? Но, наверное, она и не заметит, если его не будет. Должно быть, придет толпа ее друзей и просто посетителей. Как он понял, концерт планировался в каком-то клубе. А если пригласить Льва? Он вообще ходит в такие места? А Эрван? Потащится с ним?.. Но она уже и без того не раз видела Эрвана. А вот Лёву…       Кирилл брел к дому в полном смятении, глядя себе под ноги, как вдруг кто-то тронул его за предплечье:       — Кир…       — Écartez-vous! — Эрван мгновенно загородил Кирилла, не успевшего понять, что происходит.       — Que diable grand!  — взвизгнул знакомый голос в ответ.       Кирилл выглянул из-за спины Эрвана и с удивлением воскликнул:       — Мотя, ты?! Они сели за крошечный столик у окна в кафе неподалеку. Зайти в квартиру Мотя отказался наотрез. На улице уже было темно, Кирилл надеялся, что просто не разглядел толком, померещилось, но в неярком свете лампы над столиком он с ужасом убедился, что Мотя действительно выглядел жутко.      Четыре с половиной года назад в Москве он был миловидным, румяным, болтливым балагуром, теперь же перед Кириллом сидел растраченный человек. Одутловатое лицо его будто бы сползло вниз, двойной подбородок повис брылями, темные, с красноватыми прожилками круги пролегли под глазами, волосы поредели и торчали клоками, будто немытые.       Должно быть, скрыть свое впечатление Кириллу не удалось, потому что Мотя сказал с горькой усмешкой:       — Я запаршивел, знаешь, времена непростые.       — Повзрослел просто, как и я, — попробовал Кирилл сгладить неловкость.       — Ты, принц, только краше стал, — Мотя усмехнулся. — Вы, значит, снова с ним вместе?       Лев представлял всем Кирилла как своего «партнера», сам он еще не свыкся с этим статусом, но не стал вдаваться в подробности, кивнул.       — А ты? Как ты здесь?.. — спросил он.       — О, это долгая история. Но очень увлекательная.       В его интонации Кириллу почудилось что-то зловещее. Мотя раньше его поддевал, ревновал Лёву. Кириллу было очевидно, что Мотя преданно любил Льва, по крайней мере тогда, в Лофте Фата. Понимал Кирилл и то, что Лев, в свою очередь, совершенно не отвечал Моте взаимностью и даже несколько пренебрегал им.       — Я никуда не тороплюсь, — улыбнулся Кирилл.       Мотя неожиданно рассмеялся в ответ, громко и даже несколько вульгарно разевая рот. У него появились новые повадки, почти непристойные, раньше ему не свойственные.       — Я тоже, поверь! Я тут, знаешь, что-то вроде отбросов. Переработанный материал, утиль… Можешь мне пива взять? Гримберген светлое.       — Конечно. — Кирилл подал знак усталому официанту. — Заказывай что хочешь.       И Мотя заказал. И пива, и двойную порцию картошки фри. Кирилл встревоженно подумал, уж не нуждается ли он в деньгах, и как лучше поступить в таком случае. Учитывая, что и у Кирилла все деньги были Лёвины.       — Он ведь меня сам позвал. Как сумки возглавил в Седрик Маль, меня вызвонил. Приезжай, говорит, друг, я один тут, хоть родная душа рядом будет… — Мотино лицо снова исказила кривая усмешка. — Это он тогда еще нормальный был, не то что сейчас.       Официант принес заказ, и Мотя с такой жадностью набросился на еду, будто голодал несколько дней. Он запихивал картошку в рот горстями и запивал большими ненасытными глотками. Кирилл пытался усмирить тревогу, но все говорило о том, что Мотя не в порядке: он нервно дергался, расширенные зрачки бегали из стороны в сторону.       — И я, дурак, приехал! Думал — другая жизнь начнется, не зря я столько на него пахал, есть в мире справедливость. И в Маль я пахал, видит Бог, пахал как проклятый, света белого не видел. Это только снаружи там все такое красивенькое, а внутри, знаешь, что творится?! Ад! Конвейер! От тебя только требуют, требуют, со всех сторон: новые эскизы, новые идеи, новые рисунки, новые концепции, сроки, сроки, сроки. И кто бы хоть одно доброе слово сказал, похвалил там, отметил! Как же! Vite, vite, vite!  И зарплата такая, что смех. Мне едва хватало на тридцатиметровый кондо в девятнадцатом округе! Пока в эту дыру доедешь, уже ничего не хочется. И как живет наш Лёва? Во дворце. На крутых тачках разъезжает. Вот такой capitalisme.       Мотя допил пиво и, уже не спрашивая, сам попросил официанта повторить.       — Я сразу понял, что он не на моей стороне. И вообще не на стороне работников. Он моментально туда перекинулся, к этим болванам в кабинетиках, и стал как они, жопы им вылизывал. Мы его и не видели почти. Зайдет, гаркнет — и снова на задние лапки прыгать перед Куренами. Как же это все паршиво со стороны, Кир, ты бы видел! У меня такое к нему презрение появилось, передать не могу. Ведь он раньше был какой, помнишь? Гордый! Большой художник. А сейчас он ничего не рисует! Только других пинает! Ноль без палочки! Он ни на что больше не способен! Только деньги на уме. А все идеи он из нас выколачивает, из вот таких как я, понимаешь? Ему в прессе сплошные дифирамбы, а меня с помоями смешивают… меня… за что… — он склонил голову, его плечи вдруг затряслись, крупные капли упали прямо в картошку.       Официант поставил перед ним новый бокал с легким недоумением во взгляде. А Кирилл вспомнил, как рыдала Алиса и так же спрашивала: «За что? Меня за что?».       — Почему с помоями смешивают? — Кирилл коснулся было своей бутылки с водой, но передумал пить, убрал руки, сжал под столом.       Мотя шмыгнул носом и вытер рукавом лицо. Кирилл заметил, что пятен на рукаве уже немало. Мотя всегда был аккуратным и одевался причудливо, теперь же на нем была мятая горнолыжная куртка ярко-синего цвета, будто с чужого плеча.       — Он меня подставил. Я в этом уверен. Использовал, подставил и сдал в утиль. И ни разу не обернулся. Я бьюсь, пытаюсь встретиться, а он меня отфутболивает. Мне теперь ни работы, ничего не светит, мне нечем платить за квартиру! — Мотя крикнул, его высокий, визгливый голос рассек кафе, разговоры на миг смолкли, все посмотрели в их сторону.       — Возможно, произошло недоразу… — начал Кирилл, но Мотя его прервал.       — Ха! Ну-ну. И со мной, и с Ноннкой? Такое себе недоразумение. Больше похоже на двойное убийство. Отстрел тех, кто был всех ближе, кто на себе всё вывез!..       — С Ноннкой?.. — у Кирилла похолодели ладони. — А что с ней?       — А ты типа не в курсе, да? — Мотя вновь криво усмехнулся.       Кирилл покачал головой.       — Ей больше всех досталось, из «Мичо» ее уволили, всех собак на нее спустили. Нашли, блядь, главную извращенку.       Кирилл положил руки на стол и снова убрал.       — Я правда не понимаю, Мотя, — произнес он, пряча глаза.       Мотя словно бы почувствовал себя хозяином положения. Он откинулся на стуле, неторопливо выпил второй бокал пива и снова, не утруждая себя лишними вопросами, дал команду повторить.       — У меня из-за адской этой работенки год назад случился небольшой нервный срыв. И я всего-то попросил отпуск. А Лев по-барски посчитал, что я, значит, не справляюсь. И говорит: переходи, мол, из дизайна в менеджеры в производственный, временно. Понимаешь, он сказал: временно. Ну вроде как пока не восстановлюсь. Там правда работа полегче, по деньгам я даже не проиграл. Но я ведь художник-модельер, я учился, я хорошо конструирую, я придумываю, у меня тоже есть амбиции! И Лев прекрасно об этом знает… — Мотя горделиво приподнял подбородок и смерил официанта, который принес третий бокал, довольно надменным взглядом. Тот, впрочем, ответил ему тем же. — И я просил его перевести меня обратно, в дизайнерский. Да, там ад. Но ведь это другое самоощущение, понимаешь?! Ты творец! А не просто бумажки перекладываешь. И вот он меня как-то перед самым Рождеством вызывает к себе и говорит: так мол и так, хочу дать тебе возможность проявить себя. Каков, а? Мало я себя проявлял все эти годы? Ну да ладно. Я говорю: конечно. Обрадовался еще так. Сейчас как подумаю, каким был идиотом, как он меня развел, придурка, так стыдно становится, перед самим собой стыдно! Он мне: пойдешь арт-директором в дроп посленовогодний?.. Я: само собой…       — Что такое дороп? — не понял Кирилл.       — Дроп, а не дороп! Ты же модель вроде как? — Мотя снисходительно засмеялся и покачал головой. — Филлерная коллекция, заполнить магазины в тухлый сезон, оживить продажи, что-нибудь тизернуть, коллаб сделать. Неважно, короче, дело интересное. Я, конечно, согласился. А он мне еще такой: даю тебе полный карт-бланш, устройте что-нибудь безумное, хайп, модную густоту. Я на всех парах побежал, страшно довольный, обнадеженный. Знал бы я тогда, во что ввязываюсь…       Мотя прервался, посмотрел в окно. За хорохорящимся фасадом Кирилл отчетливо увидел страшное отчаяние, растерянность, подобную той, которую сам испытывал. Такую, которая не оставляет тебе ни зацепок, ни подсказок, в которой ты скользишь, как по топи, и с каждой попыткой выбраться вязнешь все сильнее. Кирилл хорошо знал такое отчаяние.       — Я, радостный, начал подбирать команду, все дела. А этот хитрый шакал вывел дроп из-под Седрик Маль. Дроп делал Фонд Седрик Маль, и я в нем был нанят на временный контракт внешним арт-директором. Я, дурак, не разобрался, мне эйчары суют какие-то контракты, там подпиши, сям подпиши. Что я, читать их буду? На французском этом ебучем. Я спросил: буду арт-диром теперь, больше не менеджером? Они кивают, улыбаются. Сукины дети. А менеджером-то я был на постоянке! С соцзащитой, со всей фигней. А арт-диром я стал внешним, временным, понимаешь? Понимаешь ты? Мне бы тогда уже почуять подвох, но какой там, это же Лёвка, мой Лёвка! — Мотя сокрушенно покачал головой. Глотнул пива, уже не так жадно. — И надо мной туча каких-то координаторов, менеджеров… Там в этом Фонде своя система, черт ногу сломит. Они наполовину некоммерческая организация, музей и благотворительность, в этом всем нормальному человеку не разобраться. И вот один из этих координаторов мне, такой, говорит: «А вообще-то вы должны делать проект в коллаборации вот с этими людьми. Список уже утвержден руководством». А я и не в курсе! Там трое: художник, режиссер и стилист, Ноннка наша. Я к Лёве. Его хер еще поймаешь. Вечно где-то на бегу, в коридоре со мной общается. Он только плечами пожимает: не знаю, типа, это Фонд, там свои правила. Ну не говно ли?       — Ты думаешь, что он сказал неправду?       — «Сказал неправду»?! — Мотя снова взвизгнул. — Да конечно! Как будто что-то в Седрик Маль могло решиться без ведома Лёвы. Он креативный директор, Кир. Ты не понимаешь, наверное. Это типа Зевса на Олимпе. У него каждая нитка утверждается, каждая буква в рекламе. Это все отговорки были. Я не знаю, почему он так со мной поступил. Я бы очень хотел узнать.       Мотя замолчал, снова смотрел в окно, Кирилл увидел, что смотрит он не на улицу, а в отражение, и безутешный взгляд его перемещался с себя на Кирилла.       — В общем, вызваниваю всех по списку. Все крутаны, тут придраться не к чему. Все готовы сотрудничать, обрадовались до усрачки. Седрик Маль, творческая свобода. Начали обсуждения, и такая пошла работа! Они, знаешь, все были как будто на одной волне. Мне и делать ничего не надо было. Как с Лёвкой тогда, в Лофте Фата. Он придумывал на лету, из воздуха. Вот и они так же. И, главное, несу концепт коррдинатору… Ну реально спорный, сложный такой концепт получился. А он: да, годится. Несу эскизы — принимают. Локацию, дизайн, макеты — на все: да, да, да. Как назло, знаешь, так все хорошо шло, прям летело. И на тебе… Я тут его злую волю тоже вижу. Можешь мне не верить, но чтоб вот так все были довольны, такое, знаешь, благолепие, а потом кукиш с хером, это, как ни крути, подстава.       — А что потом случилось?       Мотя вместо ответа достал телефон, что-то быстро напечатал и подвинул к Кириллу. Там высветилась выдача гугла по запросу «Седрик Маль скандал». Заголовки были такие: «Игры на грани. Седрик Маль переходит черту», «Распятые медвежата в цветных кроссовках. Как вам новый кампейн Седрик Маль?», «Противоречивая рекламная компания ставит репутацию бренда под удар», «Цена провокации. Седрик Маль, что дальше?», «Руки прочь от детей! Правозащитные организации встали единым фронтом против Седрик Маль», «Сомов на связи: все виновные понесут ответственность», «Скандальное увольнение стилистки-сатанистки из модного дома Мичо».       Кирилл подвинул телефон обратно к Моте. Мотя еще долго говорил, переходил от проклятий к слезам, от злости к мольбам. Суть его просьб и увещеваний состояла в том, чтобы Кирилл попросил за него Лёву.       Со свинцовым ощущением дежавю Кирилл кое-как распрощался с Мотей, расплатился за него в кафе и пошел, сопровождаемый Эрваном, в сторону квартиры. Мысли теснились и путались. Ему было отчаянно жаль Мотю и ничего не понятно. На вопрос Кирилла, не хочет ли Мотя вернуться в Россию, тот только фыркнул пренебрежительно и, кажется, даже обиделся. Кирилл понимал, что Мотя в своем рассказе вряд ли сильно приукрасил правду. Лев способен на подобную жестокость: он еще тогда, в Лофте Фата, был готов уволить Мотю за какую-то незначительную оплошность или неверное слово. Лев был человеком властным и требовательным, но он же мог быть щедрым, добрым, нежным, очень заботливым. С Кириллом Лев всегда был только таким, и потому Кирилла терзали сомнения, стоит ли допытываться у Лёвы, как было дело. Если Лев не рассказал ему о случившемся, должно быть, не хотел волновать, или не решил, как и что говорить. И еще тревожила мысль о Нонне. Почему она оказалась вовлечена в этот скандал?.. Прав ли Мотя, в том, что ее участие подстроил Лев? Неужели это была месть? Никого наказывать Кирилл не хотел. Верный путь от скал, где он так долго оставался в заключении, был только один: прекратить наказывать самого себя.       Он рассеянно открыл дверь квартиры. Эмоции перекрывали друг друга, как океанские волны, он не мог в них разобраться, пытался просто наблюдать и не поддаваться, как учили его в терапии. В коридоре горел яркий свет, что было странно, ведь Фарида уже должна была уйти, а Лёва сегодня снова задерживался допоздна на работе.       Кирилл, озадаченный, прошел внутрь и увидел, что посреди гостиной стоял Лев и притупленно смотрел в одну точку. Его глаза расширились, брови приподнялись. Все в нем немым криком вопило о страшном. Кирилл подошел к нему.       — Лёва? Что такое? — спросил он, обеспокоенный.       Лев ответил чужим голосом, не отрывая взгляда от стены:       — Папа умер.