На скалах

Глава 33

      В маленьком коридоре на полу был постелен красный палас с желтым кантом, а на стене висели ходики в виде избушки, с шишками на цепочках. Они тикали очень громко, пытались ходом своим сгладить, утешить неловких людей, которые стояли от них по правую и левую сторону, жались, переступали с ноги на ногу, не знали, куда деть руки.       Квартира была очень опрятная. Даже темная ткань, что закрывала зеркало, чистенько пахла стиральным порошком и утюжным паром. Женщина, что стояла напротив них, несколько раз уже тронула эту ткань, щекотавшую ее полную руку сквозь рукав гипюровой черной кофты. Женщина сказала только одно слово: «Лёва», — и замолчала. А Лев ответил: «Тетя Лена». И тоже замолчал. Так они и стояли, слушали ходики.       Тетя Лена обернулась. Лев опустил глаза. Кириллу очень хотелось взять его за руку, за прошедшие сутки он привык так делать. Лев много молчал, но искал его руку, не отпускал. Но сейчас между ними в тесноте коридорчика были непреодолимые двадцать сантиметров.       Из комнаты вышла статная женщина с темными волосами, Кирилл сразу ее узнал — единственная из всей семьи Лёвина союзница, первая его муза, которую он часто вспоминал, Екатерина Ильинична, младшая сестра Лёвиной мамы.       — Приехал… — сказала она, как показалось Кириллу, с облегчением в голосе. — Какой ты стал...       — Приехал…       Екатерина Ильинична с шумом выдохнула: бледная, напряженная, серьезная — и кивнула.       — Лен, Вера на кухне? Иди, позови, что ли?..       Тетя Лена обернулась на нее, потом снова на них с Лёвой, при этом как-то конфузливо глянула на Кирилла и юркнула в дверь сбоку. В неровном дверном стекле отразился свет настенной лампы, скользнул по сведенным Лёвиным бровям, по величавому его профилю и исчез.       — Как вы успели. Удалось хоть поспать в поезде? — Екатерина Ильинична подошла к ним ближе, переводила взгляд со Льва на Кирилла.       Лев хотел ответить, но из глубины квартиры раздался громкий женский возглас: «Что?!» И опять воцарилась напряженная тишина, стук ходиков.       Дверь открылась, и в коридорчик вышла Вера Ильинична, Лёвина мама. Они были очень похожи: те же серые, с прищуром, глаза, крупный нос, высокий рост, густые непослушные волосы, только у нее были до плеч и выкрашены в баклажанный или шоколадный оттенок, в неверном свете коридорной лампы было не разглядеть.       Она принесла с собой бурю. Ее лицо пылало, припухшие от слез глаза смотрели на сына яростно, ноздри раздувались, брови были сведены.       — Да как ты посмел, поганец? — спросила она, с усилием приглушая крик, отчего голос казался сиплым.       — Здравствуй… — колючий взгляд сына царапнул по маме и снова опустился в пол. Лев сжал губы. Кирилл еще раз горько пожалел, что не может его коснуться.       — Как ты посмел притащить сюда... это? — она резко дернула подбородком в сторону Кирилла, не отрывая взгляда от Льва.       — Ни грамма уважения, честное слово, — прожурчал тихий голос тети Лены из комнаты.       — Лена, замолчи! — Екатерина Ильинична стремительно подошла к ней, и та быстро зашептала что-то в ответ.       Кирилл проглотил комок в горле. Он предполагал, что будет лишним, и даже осторожно спросил Лёву, стоит ли ему идти, на что Лев резко ответил: «Да».       — Лёв, я тогда… — Кирилл слегка поклонился Вере Ильиничне, взялся за ручку двери, но Лев его удержал.       — Он уйдет — я уйду.       Вера Ильинична отвернулась, у нее задрожал подбородок, лицо исказила боль, она в нитку сжала губы, точно как Лев только что, дернула плечами и сказала вдруг ослабевшим, тихим голосом:       — Делай как знаешь, — развернулась и скрылась за боковой дверью.       Лев разъяренно вылетел наружу, схватив Кирилла за руку. Он несся по лестнице, не глядя под ноги, Кирилл едва за ним поспевал. Лев плечом толкнул старую кривенькую дверь подъезда и, едва оказавшись на улице, сел на корточки, запустил руки в волосы, зажмурился. Полы его пальто подметали снег. Кирилл сел рядом, обнял его.       — Лёвка, иди к ней… Ей тяжело, страшно. Ты ей сейчас очень нужен. Оставь обиды, проглоти гордость, не время. — Кирилл погладил Льва по голове. — Я вернусь в дом и там тебя подожду. Вечером вместе помянем. Иди, иди, слышишь?       Он встал и потянул Лёву наверх, тот, обмякший, послушный, поднялся. А потом уткнулся Кириллу в плечо. Кирилл тут же обнял его как мог крепко, погладил по спине, по голове, зашептал на ухо:       — Лёвушка, я здесь, я с тобой, я никуда не денусь, слышишь, все будет нормально, ты маме нужен, а она тебе. Иди к ней, поговори, поддержи.       Лев кивнул прямо ему в плечо, потом развернулся понуро и, не поднимая глаз, снова вошел в подъезд.       Кирилл постоял, глядя на облепленную объявлениями дверь, и побрел прочь от четырёхэтажного серого дома вдоль старых деревьев, железных детских площадок, мусорных баков и машин. Всё вокруг было приземистым, невысоким и ровным, шел редкий снег, пощипывал легкий мороз.        Кирилл оказался у перекрестка, вспоминая, куда идти дальше, и тут увидел справа от себя небольшой сквер. Не удержавшись, пересек узкую дорогу, зашел в сквер и упал спиной в сугроб.       — Что ж ты делаешь, там какашки, весь изгваздаешься! — сказала ему благообразная пожилая женщина с ухоженным персиковым пуделем на поводке. Пудель подошел к Кириллу и понюхал его голову. Кирилл ему улыбнулся.       — Тося, фу! — женщина потянула поводок. — И не пьяный ведь. Ты чего, парень?       — Соскучился, — ответил Кирилл, глядя на белое небо и серый снег.       — А-а-а, уезжал?.. — кивнула женщина. — Внук у меня тоже далеко служит. Понимаю, сынок… Не застудись только, пальтишко тонкое.       Цыкнула Тосе, которая увлечённо нюхала что-то у забора, и ушла. Кирилл закрыл глаза и подставил снегу счастливое лицо.       Он долго гулял по городу, несколько раз прошел туда и обратно по набережной, старался наглядеться, надышаться впрок. Они уезжали утром на поезде в Москву, Кирилл так хотел бы задержаться там подольше, навестить родителей, впитать в себя родной город, пройти по знакомым местам, заглянуть к своим на Трёхгорку. К сожалению, следующей ночью, почти впритык к поезду, их ждал самолет обратно в Париж. У Лёвы было невпроворот работы перед показом.       Кирилл зашел в магазин, купил водки, черного хлеба, соленых огурцов, сосисок, гречки и сливочного масла. Фей сняла для них небольшой гостевой дом в самом центре городка, в доме была отличная кухня. Уже смеркалось, когда он приготовил ужин, поел сам и оставил порцию Лёве, хотя был уверен, что тот не захочет есть, вернувшись с похорон. И, скорее всего, будет уже пьян.       Так и вышло. Лев был пьяный. А еще он был грустный и растерянный.       Он сел за стол, кивнул на стакан водки, накрытый кусочком хлеба.       — Ассирийцы тоже так делают?       — Русские ассирийцы делают. — Кирилл сел с другой стороны стола. — Как ты? Как все прошло?..       Он пожал плечами, опустил голову.       — Я так хотел в глаза ему посмотреть, Кир. Чтобы он меня увидел. Что я смог.       — Лёва…       — У него проблемы с сердцем уже давно начались. Операцию делали. И мне ни слова, ни строчки… он так и умер, считая меня выродком. — Лев взял бутылку, плеснул себе и Кириллу в стопки. — Знаешь, как это паршиво, Кир, когда ты совсем один, и все тебя гонят? И отец твой, и мать, и друзья, и школа, и этот чертов город, и вся чертова эта страна. Мразь, выродок, пидор, извращенец.       Кирилл коснулся его руки, но Лев отнял руку.       — Восемнадцать лет они со мной не разговаривали. Вычеркнули. Вот так… И ты не прав, — Лев замотал головой, пьяный, он двигался тяжело, по-медвежьи, и гораздо больше напоминал себя прежнего. — Не нужен я ей вовсе. Она меня стыдилась все похороны, дичилась, ничего и не сказала почти, почти не смотрела.       — Нужно дать ей время…       — Да пошли они все. Вся эта Россия. Хотят быть чистенькими. Пусть. А я вот грязненький, — Лев вдруг рассмеялся. — Пиздец какой грязненький, Кир. Настоящий выродок и мразь, прав был папа.       — Нет, не говори так… — Кирилл умоляюще замотал головой. Он никогда прежде не знал в Лёве такой поврежденной беззащитности, не подозревал, сколько обид он нес в себе все это время.       — Ты не понимаешь, что я делал, Кир. Невозможно залезть наверх и не выпачкаться. Помянем папку моего, он во всем был прав. Его сегодня солнцем российской авиации назвали. Совершенный герой. — Лев опрокинул в себя рюмку.       Кириллу нельзя было пить из-за таблеток, он чуть пригубил водку, резкий запах ударил в нос, расталкивая мысли. Совсем иначе он должен был вести себя все это время. Как же он мог не видеть, не чувствовать. Эгоистически упивался своей болью, катался, как сыр в масле, под Лёвиной защитой, и совсем не видел, что Лёва нуждается в ней не меньше, чем он сам.       Лев поднялся из-за стола и направился к кровати, на ходу скидывая ботинки. Лег поперек, как был, в пиджаке и брюках, уставился в потолок, запустил руки в волосы, стянул, сжал, сморщился. Кирилл подошел к нему, лег рядом.       — Я хочу, чтобы ты меня любил, Кир, — тихо сказал Лев. — У меня больше никого нет. Если ты меня не простишь, я сам себя тоже никогда не прощу.       Кирилл увидел, что у него в глазах блестят слезы. Он коснулся Левиной горячей щеки, Лев перехватил его руку, сильно сжал запястье. Повернул голову и посмотрел Кириллу прямо в глаза:       — Не из жалости, не из благодарности, понимаешь. По-настоящему.       Кирилл наклонился и поцеловал его в уголок глаза, почувствовал соленую слезу. А потом сказал:       — Я тогда, в Лофте Фата, был совсем молодой, очень глупый, я ничего не знал ни о себе, ни о жизни, я тебя боготворил, восхищался, робел. Я и подумать не мог, что ты, такой крутой, мог меня полюбить. За что меня любить? — Кирилл коснулся губами Левиных пальцев, что по-прежнему сжимали его запястье. — Алиса — другое дело. Я решил, что она как ты, смелая и лихая, но девочка, это проще, понятнее… Я был дурак, Лёва. Мне не за что тебя прощать, это мне нужно просить у тебя прощения.       Лев отпустил его руку, сел на кровати, тяжело облокотился о колени. В его движениях сквозило отчаяние, он как будто не верил Кириллу. Он говорил неправильно, недостаточно, Лев не это хотел услышать, ему этого было мало. Кирилл впервые понял с сокрушительной ясностью, что на самом деле нужен Леве весь без остатка, не как муза, друг или любовник. Лева нуждался в нем как в неотделимой части самого себя. Он хотел Кирилла целиком, его сочувствия, эмоций, его любви... Кирилл был нужен, а значит, должен.       — Я люблю тебя, — тихо произнес он, глядя Льву в спину.       Он молниеносно развернулся, смотрел на него с надеждой, так оголенно и уязвимо. Кирилл вдохнул, неровно, сбивчиво продолжил, его пальцы подрагивали:       — Я считаю тебя лучшим человеком, самым сильным, смелым, умным. Я тобой восхищаюсь. И я тебя, конечно, люблю. И хочу. И я буду с тобой. Пока я тебе нужен.       — Всегда, — твердо сказал Лев.       — Всегда, — эхом отозвался Кирилл.