На скалах

Часть I. Лев

Середина мая 2014 г

Глава 1

      Он метнулся ко Льву гибкой пантерой, одним махом перепрыгнул лужу, вороньи кудри упали на лоб. Ворох молочного индийского шелка и орехового стекляруса взвился между ними. Лев успел только басовито вдохнуть, когда его, словно партнера в кабацком танго, сдвинули к кустам по асфальту. В волоске от них проехала тупомордая пежо. Брызнул фонтан из-под колес.       — Платье!       Они одновременно раскинули руки, задирая ткань: защитить, поднять, не испачкать. Cмеялся, смотрел на Лёву сквозь тюль. Белые зубы, широкий рот, совсем молодой.       — Да всё, всё, — выдохнул Лев.       Он поднял великанскую свою руку с платьем на вешалке, зернышки солнца преломились в вышивке. Кулек закрывал лиф и пришитую к нему юбку, но оставлял подол, самую красоту, беззащитным. Оба смотрели на подол с тревогой, как на поранившееся дитя.       — Вроде цел.       Торжественным жестом Лев уложил платье себе на предплечье, насупился, посмотрел в глаза. Руку пожать? Передумал. Сказал:       — Спасибо.       А в ответ еще раз улыбка. А глаза угли, а кожа белая, а губы рубин. Драпировать наискосок, спущенное плечо, много ткани, тот крепдешин винтажный так подошел бы. Узкие брюки, высокая талия, фигурная вытачка, тонкая рубашка, рваный край. Французский офицер наполеоновской армии в отступлении. Лев почувствовал, как колет в ладонях. Так случалось, когда картинки лезли в голову, а карандаш остался дома. Запомнить.       — За кустами совсем не видно машину.       Лев кивнул в ответ, еще растерянный.       — Невероятная красота, — угольный взгляд, ясный до беззащитности, скользнул по платью — затем сразу на Льва. Лев не выдержал взгляда. — Вы от Марьям? Она мастерица, про нее все знают.       Лев работал с Марьям впервые. Она оказалась отличной швеей. Свадебное платье, что они спасли, предназначалось Анастасии: каштановые волосы, крепкое туловище, ненастоящая грудь, ноги тонковаты, плечи аппетитные и ключицы хороши. Он долго ее рисовал в корсажах, и всё выходила пошлость. И вдруг вспомнил ажурный эскиз в Вог столетней давности: замужество будущей королевы-матери. Силуэт поменял, но настроение украл. Анастасии он сделал лямки, и индийский шелк у него блестел сильнее, юбка клиньями и шире внизу, фата объемнее на затылке. И бесславная дочка владелицы сети аптек, простоватая почти до неприглядности, превратилась в нежную, какую любить было возможно.       — До свидания, будьте осторожны. — И снова перепрыгнул лужу, прямой и легкий, как танцор.       Лев мысленно останавливал время, растягивая каждое движение. Было почти больно оттого, что он уходил. Такой прозаический двор, старый желтый дом, залатанный асфальт. Измученная молодая мать кричит за гаражами: «Энви! Энви! Не ходи за забор! Чтобы я тебя видела!» Три улыбчивых крупноносых армянина неторопливо раскладывают домино, косятся на Льва, усмехаются. Лев летел до Лофта Фата, так он называл место, в котором жил и работал. Всю дорогу скребся в глаза наполеоновский офицер. Голова маленькая, тело длинное. Как нарисовать эти кудри? «Как писать эти губы, в которых только три мазка розовой краски?» — так говорил его учитель, Валерий Семёнович Краёв, великий и непризнанный художник, гений-портретист, забытый, уже пять лет как мертвый. Он и свет его Тарик, вот два сокровища из его зряшной учебы в университете.       Лев скинул ботинки, стуча по дощатому полу крупными босыми пятками, уселся рисовать. Скоро приедет Мотя. Два часа до Анастасии. Он закрыл глаза. Образы закружились со всех сторон, он с усилием их останавливал, чтобы успеть на бумагу. На эти кудри нужна кепка. Кепку обязательно набок. Закрыть один глаз. И старая огромная шинель. А ну как голое плечо торчит. Шинель подхватить снизу внапуск, толстая грубая шерсть. Лев углем размашисто наметил складки. Взял сангину, сломал, отбросил. Конечно, не рыжий, тут нужен холод. Он резко поднялся, повалил тонкий стул. В неповоротливом комоде взял мшистый зеленый карандаш. Засох, зараза. Смочил языком, в носу защекотал химический запах графита — снова к столу. Еще сорок минут до Анастасии. На эскизах изгибалось острыми углами длинное тело с черной кудрявой головой. Офицер уже разделся, на бедрах низко сидела длинная простынь, закрывала ноги. На шею длинный шарф. Как у Серова на портрете Иды Рубинштейн.       В глубине мастерской со скрипом открылась дверь, затопал и зашуршал пакетами его вечный Мотя. Принес поесть, это дело. Лёва продолжал рисовать. Листы уже закрыли весь стол, слетали на пол. Кудрявый французский офицер втиснулся в корсет, снизу бежевые подштанники, сделал их с накатом, в цвет чайной розы…       — А что, нормально вышло! — это Мотя увидел платье и кричал Лёве из мастерской.       Лев укутал офицера в плащ, а потом разорвал плащ с одной стороны и добавил туда огромные драные банты, улыбнулся. Молодой офицер, голодный, промерзший, растоптанный порыв империи. Он ужасно скучал по возлюбленной невесте, что ждала его где-то в Бретани среди ветров. Лев начал набрасывать невесту.       — Ты что тут делаешь? — Мотя с ворохом выкроек в руках заглянул к Лёве. Обошел стол, вздохнул, оглядывая эскизы. — Ясно. Заканчивай давай! Примерка!       Мотя был толстый. Он много ел, много суетился и от нервов ел еще больше. Лёва познакомился с ним на позорном конкурсе молодых дизайнеров в рамках недели моды в Москве. Лёва подал заявку, вошел в шорт-лист и передумал участвовать, когда посмотрел работы соседей по шорт-листу. Дозвониться до организаторов не сумел, пришлось самому ехать отказываться. Мотя там работал в комиссии на добровольных началах, непонятно зачем. Тогда он уже был немного пухлый, щеки пунцовые, капли пота на верхней губе. Начал Лёву убеждать. Да вы же в тройку точно войдете. Да вы что. Зачем забирать заявку. Да так не положено. Да оставьте. Ну что вам, жалко, что ли. Лёва ему ответил: «Будешь водиться с бездарями — заразишься. Пойдём лучше выпьем». Мотя пошел за ним и, высоко задирая голову, спрашивал: «Чем заражусь?»       Лёва усмехнулся воспоминаниям. Откинулся на стуле. Мотя протянул ему белую городскую булочку.       — Чего ты лыбишься?       — Тебя, дурака, вспоминал.       Мотя заметно смутился, но тут же фыркнул, пряча неловкость:       — Меня вспоминать нечего, я здесь. А работа не ждет. Давай скорее! Лев облокотился о стол и разглядывал Анастасию в платье. Она, лордозом выгнув спину, всё водила ладонями вверх-вниз от груди до подвздошных костей, словно хотела разгладить складки, которых там не было. Мотя шнырял вокруг, его хореография была в том, чтобы обходить ее слева и справа и смотреть в зеркало. Он обходил и замирал, смотрел в зеркало и говорил: «Чудесно, в самом деле чудесно». Обходил еще раз: «Так благородно, так необычно». И еще раз: «Вы восхитительно выглядите». А Анастасия всё оглаживала себя и между Мотиными фразами вставляла свои: «Да, и правда». И еще: «Ага, точно». И еще: «Ха-ха, ага». Она то и дело оборачивалась на Лёву, сверкала глазами, улыбалась с бесхитростным призывом.       А Лёва думал. У него в голове складывалась большая история. Он за два часа придумал больше, чем за весь пустой прошлый месяц. Он взял след и исполнял сейчас в голове стойку на дичь, как сеттер на охоте.       — Я прям сейчас могу оплатить остаток. — Анастасия не отрывала взгляда от своего отражения.       — О, чудесно! Давайте! Я всё упакую и привезу, когда и куда вам будет удобно, — воскликнул Мотя.       Лёва неожиданно выпрямился, в мастерской сразу стало теснее:       — Погодите, еще фата.       Мотя сверкнул на него глазами, но послушно водрузил фату на голову невесте. Снова ритуальный круг, вылез слева от нее, в зеркало сказал:       — Божественно! Уникально! Аристократично!       Невеста замерла, смотрела на себя, не улыбалась. В фате она становилась молчаливой.       Лёва подошел ближе, встал прямо перед ней. Она вспыхнула, опустила глаза, Лёва заметил, как тиком дрогнула мышца на шее. Он обещал себе больше не тревожить женщин. Заканчивалось слезами. Расправил волны тюля и сказал:       — Фату пока не отдам. Надо добавить вышивки.       Мотя бесшумно застонал за спиной у клиентки. Когда она ушла, он принялся, по своему обыкновению, ворчать в воздух в метре от Лёвы:       — Она же готова была отдать остаток! Уже пора расплачиваться за ткани! И ты потребовал кожу! Кожу! Видимо, мою, потому что с таким подходом к делу другой нам не достать.       — Твоя не годится. — Лев набрал телефонный номер. — Марьям? Это Сомов. Можно подъеду? Надо с фатой поколдовать.       — Куда ты собрался? Ты мне пробник для жакета Кревицкой не утвердил еще! Когда шить-то?       Лев приблизился к манекену со сметанным бязевым жакетом, скучно повертел его.       — Годится.       И ушел. Он не мог остановить ядерную реакцию, которая в нем занялась от одной минуты у лужи в кустах на повороте.       Он сказал, что знает Марьям. Значит, Марьям знает его.