На скалах

Часть VI. Кирилл

Середина февраля 2019 г.

Глава 31

      Ствол мокрого платана снизу казался промозгло-сизым, ажур ветвей закрывал дымчатое небо наподобие кружевной вуали. Маленькие птицы, как живые бисерины, летали среди кружев. Кирилл выбрал пару птичек и следил за ними взглядом, они летали вместе, одна держалась возле второй всегда неподалеку. То ли друг, то ли любовник, то ли паразит.       Непривычно было сидеть вот так, в феврале, в пиджаке и водолазке на абсолютно сухой скамейке. Было десять градусов тепла и совершенно весенний воздух. А Москву завалило снегом. В эту зиму снег он видел только в Швейцарских Альпах, куда они с Лёвой ездили на Рождество. В январе, после праздников, в Париже пару раз было около нуля, да и все. Из-за такой странной зимы Кирилла не покидало ощущение, что город застыл в вечном ноябре. Но, может быть, это ноябрь застыл внутри Кирилла.       Вот только сейчас, к середине февраля, несмотря на пасмурную погоду, появилось предвестие перемен. Город будто бы зашептал другими, новыми голосами, в жилах омертвевших за зиму деревьев потекли ручьи жизни. На ветках появились едва заметные бугорки — намеки будущих почек.       Кирилл с любопытством наблюдал за природой и переменами в настроении прохожих, он много гулял и ощущал их очень остро. Но желание увидеть снег было острее. Окунуться в метель, темноту и холод, зайти в сугробы, подставить лицо ледяному ветру. Ему не хватало настоящей лютой зимы, бескрайнего неба, огромных полей, высоких северных деревьев, спокойного родного пейзажа, когда все одно, сколько бы ни ехал, и от этого так просторно на сердце, будто есть, куда убежать, и нигде нет края у земли, и мудрая зима все тебе простит и все забудет.       Размечтавшись, Кирилл потерял из виду пару птиц в ветвях, закрыл глаза и так и сидел, запрокинув голову, стылый ветер уже забирался под пиджак, но можно было немного потерпеть, чтобы продлить свербящие образы, укутаться в холод, всем телом осязая тоску по родине.       — Salut, beau, — раздался рядом чужой хриплый голос, наполненный приторной похотью.       — Holà, calme, vieux. — тут же ответил Эрван голосом низким, пресным, совсем без интонаций.       — Il est avec toi?        — Dégager, mec.       Кирилл медленно выдохнул, опустил голову и открыл глаза как раз в тот момент, когда крепкий пучеглазый араб, показывая Эрвану средний палец, крикнул:       — Suce-moi, enculé! — и быстро ушел прочь по аллее, взметая пыль ботинками.       Кирилл улыбкой поблагодарил Эрвана, высоченного шкафоподобного охранника и водителя, которого приставил Лёва.       Кирилл поначалу горячо протестовал, но Лёва, как всегда, был убедителен и настойчив: «Париж — не Москва, Кир. Здесь небезопасно, а ты много гуляешь. Эрван тебе не помешает, защитит и выручит, в случае чего. Я хотя бы не буду дергаться каждые десять минут. Если бы я мог, ходил бы с тобой везде сам».       Эрван знал только французский, а Кирилл хоть ежедневно и занимался с учителями Лёвы — то с месье Сокалем, то с мадам Маруани, — еще сильно стеснялся разговаривать, но понимал уже немало. Смысл диалога с арабом, например, был ему ясен слово в слово, да и контекст в этот раз не оставлял вариантов.       Это был не первый случай, когда Эрвану приходилось отваживать от Кирилла мутных типов, причем приставали к нему обычно в самых неожиданных местах. Вот как сейчас, днем, в обеденное время, в опрятном Парке Тампль — Эли Визель неподалеку от особняка, среди благолепно гуляющих мам с детьми и туристов. Или у Музея Орсе. А однажды прямо на выходе из супермаркета здесь, в Маре. Никаких чрезмерно опасных ситуаций, конечно, не было, и без знания французского Кирилл смог бы сам отвязаться от этих типов. Фарида ему рассказывала много историй про свою дочь, красавицу Ясмин, которой чуть ли не ежедневно приходилось отбиваться от назойливых кавалеров. «Глаза в пол, ни на кого не смотреть, особенно в метро», — так наставляла Фарида его и, наверное, Ясмин тоже.       Но Ясмин была девушкой, молодой, зеленоглазой, полной жизни смешливой марроканкой, Кирилл сам ею залюбовался, когда впервые увидел, она забегала иногда к матери на работу. А вот почему приставали к нему, Кирилл не понимал. Он же был мужиком, не особенно уже и юным, хотя, благодаря Лёве, в последнее время стал опрятным, даже лощеным, возможно, дело было в этом. Из-за щегольской одежды думали, что он богатый? Или считывали его неприкаянность, безделье? Или просто приставали ко всем подряд, наудачу?       Получалось, что и в этом Лёва оказался прав. Кирилл чувствовал себя неловко оттого, что спорил и не соглашался на охранника. Постоянно сталкиваться с собственной недальновидностью было неприятно, но, кажется, пора было с этим смириться. Лев во всем его превосходил. Он был сильнее, умнее, опытнее, проницательнее. Кирилл все больше убеждался в неравенстве их интеллектов и все больше недоумевал, чем он, слабый, проблемный, средний во всем человек, мог привлечь такого колосса.       Внешностью. Этот вывод напрашивался сам собой. Других ответов Кирилл найти не мог. При том, что Льва постоянно окружали самые красивые модели, артисты, звёзды всех мастей, гораздо более блестящие, чем Кирилл. Однако Лев смотрел на него, откровенно и с восхищением. Это Лев вытащил его с того света, нянчился с ним, пока он болтался на самом дне.       Кирилл не знал, как Лёву отблагодарить. Он не сразу сообразил, что его жалких денег не хватило бы и на неделю посещения всех этих дорогущих психиатров с дизайнерской мебелью в приемной, психотерапевтов, швейцарских неврологов в альпийских горах и тонизирующих капельниц с витаминами. Как, должно быть, смешон он был в Лёвиных глазах, когда самонадеянно заявлял о своей финансовой самостоятельности. Закономерно, что Лев это все игнорировал и просто в один из дней положил перед ним карточку и снова не слушал возражений.       Единственное, что Кириллу приходило в голову, это быть для Лёвы привлекательным, радовать взор. И он пытался по мере сил. Хотя в этом Лев его тоже обходил: безупречно ухоженный, спортивный. В его календарь наравне с рабочими делами Фей вносила косметолога, спортзал, хитрые процедуры для тела. Регулярная обыденность для Лёвы, стыдная волнительная необходимость для Кирилла. Он стеснялся женщин, работавших в этих салонах, готов был сквозь землю провалиться. Но перед Лёвой старался держать лицо и изображать непринужденность, надеялся, что однажды он сможет высидеть перед маникюршей без пылающих маковым срамом ушей.       При этом сам Лёва вовсе ничего не требовал от Кирилла. Он обсуждал со своим психотерапевтом эти мысли: что он должен для Лёвы быть таким и сяким и каким-то этаким красивым и искушенным. И психотерапевт своими точными вопросами и замечаниями показал Кириллу, что все это только его собственные проекции, к реальности не имеющие отношения. Лев заботился о его безопасности, здоровье, благополучии, но точно не настаивал на маникюре и прочем, а однажды и вовсе взял его пальцы и поцеловал, как были, с заусенцами и обветренной кожей.       Еще одна причина Кирилловых переживаний. Они не занимались сексом, хотя нежности между ними становилось больше с каждым днем. Кирилл голову сломал, раздумывая, почему Лев не переходил к главному. Дошел до того, что стал корить себя за то, что вывалил на него омерзительные подробности произошедшего на скалах, вызвал этим у него отвращение. Почувствовал, что замыкается в переживаниях, испугался, что снова зайдет в депрессию. Ее тень отступила, но не исчезла совсем. Кирилл несколько дней ходил сам не свой, пытался справиться в одиночку. А потом решился и просто спросил у Лёвы. И тот просто ответил: «В свой срок, мой любимый, когда ты будешь готов, не будем торопиться», — и поцеловал, нежно, бережно, как будто Кирилл был хрустальный.       Опять Лев был проницательнее, тоньше, превосходнее во всем. Кирилла действительно раздирали противоположные желания. С одной стороны, ему хотелось доказать, что он не хрустальный, не развалится, что он может трахаться, что у него есть силы. А с другой, ему и вправду было тревожно, он не понимал, что он теперь такое и какое у него место в жизни. Кто ему Лёва? Друг?.. И кто он Льву? Не паразит ли, присосавшийся к богачу?       От прошлой жизни у Кирилла разом не осталось практически ничего, все испарилось, как и не было. Он долго жил в пузыре из собственных иллюзий и боли, пузырь лопнул, и на его месте образовалась пустота. Даже его работа, которая казалась надежной опорой, исчезла. У руководства возникли вопросы из-за его длительного отсутствия в России, им надо было как-то его переоформлять, и они не захотели возиться. Так, в довершение всего, он оказался еще и приживалкой у Льва на шее. Или, может быть, жиголо? Было ли у его жалкого положения вообще название?       Лев выхлопотал Кириллу бизнес-визу категории D, с которой он мог искать работу во Франции, но пока с французским было туговато, ничего не получалось. Хотя Кирилл даже был на трех собеседованиях. И ждал ответа еще по нескольким вакансиям. Плохо понимал требования, путался, волновался и отчаянно скучал по России, где, он точно знал, уже десять раз нашел бы новую работу.       Впрочем, у Кирилла во Франции появилось кое-какое занятие. Обувная мастерская Дидье Ламара неподалеку от Лёвиной студии, в одном квартале от авеню Монтень. Само собой, это его великий Лев договорился, чтобы Кирилла туда пустили. Мастерская была старинная, образцово укомплектованная, очень красивая, похожая на музей обувного дела. Лев привел его туда впервые просто показать, он уже знал, что Кирилл давно забросил старое свое увлечение. Кирилл, тогда едва живой, ничего особенного сперва не почувствовал, а потом, лежа без сна, вдруг заплакал, вспомнил своего деда, прямо среди ночи притащился к старому его саквояжу, обнял и так просидел до утра. И за завтраком попросил Лёву отвезти его снова в мастерскую. Лёва улыбнулся и повез. И Кирилл там остался и с упоением с тех пор помогал месье Ламару.       — La cordonnerie, — сказал Кирилл Эрвану и показал на часы.       Эрван кивнул, и они направились к машине. После обеда Кирилл обещал сменить Дидье, а вечером, если удастся, они с Лёвой поужинают вместе.       Лев сейчас готовился к осенне-зимнему показу, который должен был состояться уже совсем скоро, десятого марта, да и вообще к неделе моды, которая стартовала уже вот-вот. Он был очень занят, иногда приходил под утро совершенно обессиленный, но обещал, что сразу после они отправятся в небольшой отпуск в Испанию, в Малагу, где Лев хотел познакомиться с архитектором Мануэлем де лос Рейосом, чтобы, возможно, доверить ему работы по восстановлению особняка. Кирилл очень гордился тем, что это он показал Лёве работы Мануэля.       Они как-то раз валялись в особняке на диване, там было очень уединенно, спокойно, в отличие от Лёвиной супермодной квартиры, где каждый миллиметр заявлял о совершенном вкусе владельца и его статусе небожителя. В квартире Кирилл так и не привык чувствовать себя уютно, а вот особняк обволакивал, как кокон, своим несовершенством, ранами, историей прожитых жизней. Кирилл рассказал Лёве о своих ощущениях от этого дома, и Лев ответил, что полностью с ним согласен. Квартиру он обставлял, упиваясь собственным успехом, она уже не очень соответствовала его самоощущению, и теперь ему тоже было гораздо ближе спокойствие этого дома. Но он не знал, кому доверить работы.       Кирилл за это ухватился и начал искать архитектора. Такого, который был бережен к историческим зданиям, но не дотошно, как реставратор, а творчески переосмысливал в современном духе, объединял прошлое и настоящее. И он нашел Мануэля. Тот восстанавливал исторические здания в Испании и в Аргентине. Льву понравились его работы. Единственная загвоздка была в том, что Мануэль ни разу не проектировал частные особняки. Поэтому они собирались совместить знакомство, обсуждение замысла и отдых. И Кирилл чувствовал предвкушение и какую-никакую пользу от себя.       Улыбчивый Дидье, пожилой, пузатый, радушный и смешливый, приветствовал Кирилла и, как обычно, наполовину жестами, наполовину громким французским объяснил, что делать. Показал на сэндвич из круассана, что готовила его супруга, мадам Ламар, одобрительно хлопнул Кирилла по спине и ушел: вот-вот начинался футбольный матч его любимой команды. Кирилл принялся за работу, предстояла простая перекраска топ-сайдеров, видимо, кто-то уже готовился к яхтенному сезону.       Работа доставляла Кириллу большое удовольствие: все те же родные запахи, приятно ложащиеся в руку инструменты, воспоминания о дедушке. Раньше Кирилл гнался за необычными заказами, считал скучным делать что-то заурядное, хотя дед говорил ему, что хороший мастер одинаково ценит и простые перелатанные сандалии, и роскошные лаковые ботинки. Теперь, повзрослев, Кирилл осознал это и выполнял работу смиренно и тщательно. Ни от какой не отказывался и, кажется, тем вызвал к себе уважение Дидье и его дородной супруги, которая сперва отнеслась к Кириллу с подозрением, а теперь и его регулярно баловала своими вкусными сендвичами.       Примерно в пять часов зазвонил телефон.       — Кир, привет, ты где? — торопливо спросил Лёва. Из-за того, что он много говорил по-французски, интонации стали нерусскими, обрывочными, повышающимися в конце.       В этом и состояла методика премудрого месье Сокаля, его учителя. Он специализировался на работе с дипломатами и международными бизнесменами, которым требовалось много артикулированно общаться. Месье Сокаль учил языку методом погружения, заставлял с первого дня на уроках слушать и повторять, не разбирая грамматику и слова до тех пор, пока у тебя не получалось повторить в точности. И тут уже подключалась мадам Маруани, которая на следующем уроке разъясняла, что же ты там такое повторял. Если Кирилл был прилежным, то он после уроков месье Сокаля тоже чувствовал, как ломается язык, не выходят привычные тихие русские звуки. Но Кирилл, конечно, был не так прилежен, как блестящий Лёва, который умудрился за четыре года неустанными занятиями овладеть французским свободно, на очень высоком уровне.       — Я в мастерской.       — Смогу вырваться через сорок минут. Ненадолго, но я хочу тебя увидеть. Фей забронировала на мое имя стол в L’Envolée. Придешь?       — Конечно, — ответил Кир и улыбнулся, покрутил в руках висящее перед ним на гвоздике шило.       Лев в трубке раздавал какие-то указания на французском. У него это получалось царственно и властно, никто не осмеливался ослушаться. Лев принимал услужение других людей как должное. Его постоянно окружали слуги и подчиненные, без всей этой помощи он, наверное, не справился бы с бесконечной лавиной задач, которая на него валилась. Но Кирилл, в отличие от Лёвы, бездельничал, и потому каждый раз чувствовал себя не в своей тарелке, когда Эрван открывал перед ним двери или Фарида забирала его грязную посуду. Он пытался перехватить инициативу, торопился открыть дверь сам и складывал тарелки в посудомойку, но быстро понял, что делает этим только хуже, заставляя работников тоже чувствовать себя неудобно.       — Прости, тут у нас… Je t’ai dit de réduire la silhouette! … — прикрикнул Лев на кого-то. — Non, c’est insensé. Безумие. Да, прости пожалуйста, я не расслышал, ты придешь?       — Конечно, Лёва. Через сорок минут в L’Envolée, стол на Monsieur Somoff.       — Да, люблю тебя, — шепнул он и тут же отключился.       Лев ронял эту фразу неловко, будто между делом, никогда не дожидаясь ответа Кирилла. Это было вовсе не свойственно сильному, уверенному в себе Лёве, который всегда делал что хотел. У его ног был весь мир, и Кирилл тоже. Отчего же Лев смущался, почему не требовал, ведь он был в своем праве? Он мог и настоять, и приказать, и на этот раз Кирилл не посмел бы отмолчаться. ——————————————————————————————- как Кирилл красиво сидит на скамейке, можете посмотреть вот здесь: https://t.me/its_bedazzle/165