На скалах

Глава 5

      Лев выгреб из сушильной машины множество безразмерных рубашек, сбросил их в коробку и отнес в основную комнату. Сходил на террасу за шинелями, они еще не просохли до конца и были слегка влажные, это не страшно. На серой остались погоны и шеврон, Лев торопливо их отпорол. Как будто спасался от красных комиссаров. Вспомнил «Белую гвардию», мать раньше любила перечитывать. Интересно, до сих пор любит? Позвонить? Не возьмет трубку.       Огляделся. Пол подмести? Нет. Передумал. Солнце било в окна, будет ли здесь удобно работать? Может быть, стоило расположиться на террасе? Там во второй половине дня тень.       Лофт Фата состоял из одной огромной комнаты с отгороженным углом кухни, с торцов на антресольных этажах располагались две небольшие спальни, ателье находилось в другом помещении в конце коридора. Когда здесь работал Тарик, половину комнаты, ту, что ближе к огромным окнам, занимали его станки с безудержными яркими холстами, а вторую половину разные сиденья: диваны, кресла, стулья, табуретки, даже сундуки и тумбочки, — чтобы помещалась вся тусовка. У радушного Тарика гости никогда не переводились. В те времена Лев и сам сиживал часами на этих сундуках и креслах. Сейчас холсты стояли повернутые крестовинами вдоль стен. Лев иногда их разворачивал, накатывали воспоминания, мог прислать видео Тарику, типа: привет, как ты там, дружище. Но тот не всегда отвечал.       Лев избавился от большей части сидений и ближе к окнам поставил стол. Купил его из-за монструозных размеров, неровного края с отростками и узкой дырки в середине — слишком срамной и странный для офиса, в котором стоял прежде. У Льва ему было самое место. На столе была вся его жизнь: там он рисовал, ел, хранил все самое нужное (книги, эскизы, выкройки, обрывки ткани, карандаши, журналы, кружки и еще сотню важных вещей). Вчера на столе поселилась маленькая фигурка ассирийского льва с головой человека. Купил в Пушкинском музее, бродил по залу Древнего мира. Львы о пяти ногах ему понравились, но Кир нисколько не походил на бородачей с барельефов. Если бы он и жил тогда в Ассирии, то скорее безбородым наложником. На эту тему Лев набросал пару похабных картинок, пока ехал в трамвае от музея домой.       Спрятал фигурку в ящик. Потом убрал еще несколько неприличных штук, в основном подарки любовников, шутки друзей. Не хотел смущать Кира. И тут понял, что куча набросков, где Кир полуголый, разбросана по всей комнате. Это его может смутить сильнее. Начал собирать. Вот-вот придет. И точно, в дверь тут же позвонили.       — Минуту! — крикнул басом. Некоторые листки лежали под лестницей, парочка нашлась возле холодильника. Комкая, сгребал в кулак, их было много. Может, выбросить? У него теперь будут настоящие, с натуры.       В дверь настойчиво забарабанили. Лев напрягся.       — Открой! — глухо прозвучал голос Савы. Он часто таскался к нему по воскресеньям, в последнее время без предупреждения. Ругнувшись, Лев открыл дверь, в руке так и осталась пачка эскизов. Сава был пьян, на ногах держался, но будто пританцовывал.       — Привет! — он прошел внутрь без приглашения. — Один?       — Жду кое-кого.       — Я ненадолго, поговорить.       — Сейчас никак. — Лев стоял возле открытой двери.       — Кого ждешь? Того, сладкого? — Сава противно улыбнулся, с прищуром. От выпивки его лицо стало розовым, а уши ярко-алыми. Он выглядел глупо. — А мы что же?       Лев устало потер лоб. Как же не вовремя. Надо было его раньше отшить.       — Мы же почти год вместе были. Это же не так, пф, выбросил и забыл! — ныл Сава.       Насчет «вместе» он погорячился. Льва так и подмывало нагрубить. Он терпеть не мог таких душных слабаков.       — Сав, давай потом.       На лестнице показался Кир. Принес пива. Ну надо же.       — А, все ясно! — Сава увидел Кира, от досады сделал несколько путаных шагов в разные стороны — пьяная румба.       Кир поздоровался, остановился, переводя взгляд с Савы на Льва. Лев кивнул Киру: «Проходи». Не слишком церемонясь, подтолкнул Саву к двери, но тот с неожиданной прытью увернулся.       — А я знал! — выкрикнул Сава с визгливой угрозой в голосе.       Лев разозлился, бросил измятую стопку набросков на пол, с силой схватил Саву за плечо и потащил за дверь. Подтолкнул его ближе к лестнице и подошел вплотную:       — Ты чего? Сдурел? Успокойся!       — Поговори со мной!       — Угомонись.       Сава еще больше порозовел, сбиваясь, затараторил:       — Я и не думал, что тебе такие нравятся… Он, наверное, решил, что это всё твое, что ты богач! Он узнает, что ты нищий, и тут же тебя кинет!.. Блядь, да хрен с ним, трахайся, я же никогда не запрещал! Давай сообразим что-нибудь вместе. Ведь я открыт!.. Хочешь тройничок?..       Лёва трудно обдумывал варианты. Хотелось спустить его с лестницы, но вместо этого он глубоко вдохнул и накрыл его поцелуем, сгреб зад в охапку. Сава охнул и обмяк.       Лев шепнул, легко коснувшись губами уха Савы:       — Про тройничок заманчиво. Я позвоню.       И тут же вернулся обратно в Лофт Фата, плотно закрыл дверь, нервно вытер рот ладонью и только тогда выдохнул. Ну он и мразь.       Кир сидел возле стола, перед ним лежали те самые наброски, он их поднял и даже разгладил. Лев подошел ближе. На верхнем из них Кир был нарисован в корсете и с голой задницей.       — Не оправдываюсь. Уж как есть, — сказал Лев, плотно сжал челюсть.              «Если хочешь заниматься искусством, будь готов выдерживать стыд. Такова цена», — так его учил Тарик.       Кир только слегка улыбнулся, и вновь Лёва не увидел в его взгляде ни тени насмешки. Он смотрел ему в глаза внимательно и без осуждения.       — Я купил пива. Только оно теплое, — Кир кивнул на упаковку, стоявшую на столе рядом с набросками.       Лев волевым усилием отогнал смущение и отнес пиво в холодильник, а потом подошел к куче рубашек, достал одну. Сосредоточиться на боевой задаче.       Он интуитивно нащупал свой способ работы с самого начала, еще в институте. Сперва рождался образ, потом он должен был ожить перед ним, подвигаться. Одежда могла быть условной: старые вещи из барахолок, как в этот раз, или просто намотанная ткань, какие-то остатки прошлых идей. Льву было важно увидеть своих героев в движении, во взаимодействии с вещами. Французскому офицеру нужно было мерзнуть в тонких рубашках, волноваться в корсетах, тревожно мерить шагами в узких кальсонах нищенскую избу, что дала ему приют в отступлении, теребить полы кителя, вспоминая возлюбленную, кутаться в шинель от морозов и высвобождаться из нее, согревшись. Так в одежду входила жизнь. И Лев видел, где нужны складки, где сажать по фигуре, где лепить форму, а где требуется дать волю ткани. После этого кроил он так же, как и рисовал: уверенной рукой, точными линиями. Но как бы все это объяснить Киру?       — Сава, кажется, злился? — спросил он.       — Не обращай внимания.       — Из-за меня?       — Из-за себя. Пофигу на него.       Кир посмотрел на рубашку в Лёвиных руках:       — Мне переодеться?       — Да. Нужно, чтобы ты походил, посидел в этой одежде, рукава закатал, постоял… Сможешь? А я порисую.       Кир взял рубашку. Лев занервничал. Когда он придумывал прошлую коллекцию, звал знакомую балерину позировать, она была высокая, подрабатывала моделью. Волосы темные, взгляд безумный, голодный, глаза расставлены широко — идеальная княжна Тараканова. Но получилось неудачно, позы были слишком картинные, увели его к розовым ангелочкам Буше, только запутали дело. Он в итоге сам в зеркале мял подолы и на себе крутил рукава, потому что некогда уже было искать замену.       Пока Кир переодевался, Лев отвернулся, начал искать альбом.       — Джинсы оставить?       — Да.       — Готово.       Кир стоял прямой и тонкий в безразмерной рубашке, казалось, что под ней не было тела.       Лев уже набрал в грудь воздуха, чтобы начать указания, но Кир сам медленно поднял руки и слегка встряхнул ими, рукава упали вниз. Он обхватил себя и прошел по комнате, будто озябнув. Остановился, посмотрел в пол. Потом поднял голову, повернулся ко Льву в профиль и замер так. Происходило невозможное. Объяснять ничего не требовалось: Лев понял, что Кир повторяет позы с набросков. Он двигался просто, медленнее, чем в жизни, но без жеманности. Лев торопливо начал рисовать, ломая грифель. Кир повернул голову и опустил подбородок, сдвинул воротник рубашки, обнажил плечо.       — Замри, — Лев сделал быстрый набросок. Подошел к нему и прихватил булавками пару складок, поддерживая ассиметрию. Бросился обратно к бумаге, зарисовал. — Дальше!       Кир облокотился о стену, опустил руки, дал рукавам упасть, склонил голову. Лев рисовал. Потом Кир туго обмотался рубашкой. Лев снова подошел, перехватил его поясом. Рисовал еще. Кир слегка поворачивался с каждым начатым Лёвой листом, чуть изгибался, менял наклон головы, положение рук.       — Кепка. Пояс распусти. Расстегни три верхних пуговицы.       В детстве в художественной школе их учили рисовать акварелью. Лев всегда хорошо рисовал, но эти краски не любил. Живые хорошие рисунки превращались в детские каракули, едва он добавлял к ним акварели. Получалось или чересчур сухо, или, наоборот, растекалось. Но однажды он увидел, как учительница пишет маслом. Он в тот день был дежурным, убирал класс после занятия, долго возился, пиная табуретки, и в одном из кабинетов увидел свет. Подошел поближе, стало любопытно, и обомлел. Учительница рисовала небольшой пейзаж: на фоне тёмной зелени она тонкой кистью заплетала белые стволы берёз. Оказалось, что краска могла быть такой: густой, послушной и гибкой.       Кир сейчас был для него той самой податливой масляной краской. Лев и мечтать не мог о таком натурщике. В ладонях кололо вдохновение — будто прекрати он рисовать — чары развеются, Кир исчезнет. Он надел кепку точно как в эскизах: сдвинув вбок и низко на один глаз, сгорбился, выставил одно бедро вперед. Это было невозможно, будто фантастический сон, но это происходило наяву.       Лев, завороженный, сделал очередной набросок, выдрал лист и понял, что уперся карандашом в картон. Он изрисовал толстенный альбом и не заметил как. Лев обескураженно взглянул на часы.       — Кир, я забыл о времени. Мы почти три часа без перерыва работали. Надо отдохнуть.       Кир аккуратно снял рубашку и кепку, Лев, спохватившись, отвернулся, его реакции притупились. Должно быть, и Кир сильно устал.       — Давай закажем поесть что-нибудь?       — Я еще не голодный. Но покурил бы.       Они пошли на террасу, Лев захватил пива и припрятанную Мотей пачку чипсов.       Терраса была большой, на ней помещалось несколько скамеек, невысокий стол. Со всех сторон открывался вид на Москву. Кир с восхищением вертел головой: видимо, не ожидал такого размаха.       Он подошел к парапету и закурил, вглядываясь в даль. Лев протянул ему открытую бутылку пива.       — Не куришь? Ничего, что я?.. — спросил Кир.       Лев покачал головой.       — Кури спокойно. Внутри тоже можно. Хозяин сам курил много.       — Ты арендуешь?       — Ну так, условно. Это жилье и мастерская моего друга. Учителя, друга, наставника, Тарика Файзиева. Он художник. Заболел сильно, уже больше года здесь не появлялся. Меня оставил присматривать за всем.       — Он выздоровеет? Где он, в больнице?       — Он в Германии лечится. — Лев облокотился о парапет, посмотрел вниз. — Надеюсь, что выздоровеет. Не знаю. Дело серьезное.       — Тяжело, должно быть.       — Я называю это место Лофт Фата. Лофт Файзиева Тарика.       — Закидайте улыбками меня, поэта, —/ Я цветами нашью их мне на кофту фата! — процитировал Кир.       Откуда же он взялся такой? Лев отошел, сел на скамейку, чтобы не выдать свою изумленную нежность. Кир неторопливо докуривал и смотрел вдаль. Ветра не хватало — этим кудрям шел ветер.       Он какое-то время еще постоял возле парапета, потом затушил сигарету, обернулся в поисках пепельницы. Лев кивком указал на банку на полу. Открыл пачку чипсов: в отличие от Кира, он ужасно проголодался. Кир сел на скамейку напротив, вытянул ноги и глубоко вдохнул, подставил лицо небу.       — Ты моделью работал? — спросил Лев. Хрустел чипсами. Он надеялся, что так вопрос прозвучал непринужденнее.       — Нет.       — А где научился так позировать?       — Я посмотрел на твоих рисунках, ты объяснил, — Кир пожал плечами.       — Ты мне очень помог, спасибо.       — Мне этого не хватало.       — Чего именно?       — Быть полезным. — Кир чуть помолчал, а потом прямо посмотрел Лёве в глаза и сказал: — Я когда сюда шел, думал, что надо будет просто сидеть на стуле или типа того. А потом увидел целую историю в твоих набросках, и так понял, что одежда и движение героя связаны.       — Так и есть, — ответил Лев. Ему много чего хотелось спросить. Как ты это понял? Почему ты так сказал? Почему не смущен? Но он молчал.       — Ты даже не представляешь, какое это прикольное ощущение, — покачал головой Кир.       — О чем ты?       — Я у тебя на рисунках чудесный герой. Как будто подвиги совершал или создал что-то великое. Я никогда таким не стану. А на твоих картинках я уже такой. Это круче фильтров в инсте. — Кир улыбнулся. — И очень затягивает.       Лев тут же подхватил и выпалил, не успел подумать:       — Так втягивайся. Приглашаю работать вместе.       — Что же я делать буду? — Кир очаровательно приподнял брови, не переставая улыбаться.       — Да то же, что сейчас делал — позировать. Это только первые эскизы, как куплю ткани, буду драпировать их на тебе, потом кроить, пробники сделаю, потом фиттинг… Мне до зарезу надо закончить все к сентябрю. Пятнадцатого сентября дедлайн конкурса. Хочу успеть отправить. Так что работы много… — он осекся. Куда его несло? — Ты мне нужен.       Кир молчал, задумался, смотрел на летающую по кругу стаю белых голубей. Лев не выдержал молчания, он не понимал, то ли пережал, то ли не дожал, и поступил, как всегда в случае сомнений — поддал напора:       — Ты не подумай, тебя я грузить не собираюсь, это у меня работы много. Просто рад буду видеть, хоть на пять минут забегай, хоть жить оставайся.       — Я бы остался, — Кир рассмеялся, — уже два месяца жилье найти не могу, стыдно перед родителями. Я переехал к дедушке, когда он заболел. Потом он умер, похороны, всякие дела… Но теперь это мамина квартира, она ее сдавать хочет, мне давно пора съехать. Что-то классное я не тяну один. Мне по карману только маленькие студии на окраинах.       — Кир, так добро пожаловать, о чем разговор.       — Нет, что ты, я не напрашиваюсь, просто забавно, к слову пришлось.       — Я тебя приглашаю. Здесь сто метров, две спальни. Поместимся.       — Слишком шикарно, мне точно не хватит денег.       — Я почти ничего Тарику не плачу, иначе бы мне тоже не хватило. Буду тебя иногда заставлять позировать, так сочтемся.       Кир смущенно качал головой, словно не верил услышанному, но улыбался. Как он хорошо улыбался. И в тот самый момент Лев понял, что же было в этой улыбке. Бег по крутому склону, по тенистой пыльной дороге, от бабушкиного дома прямо через палисадник, вокруг сверчки и ромашки, лето, жарко, каникулы и время медленное и густое, и впереди у тебя вечность и родной Хопёр, с разбегу в воду, и плывешь, быстро, брызгая во все стороны, и такая в тебе сила, и такой задор, и такая уверенность в жизни. Лев тоже улыбнулся, от уха до уха, по-гагарински, как говорил его отец.       — Пока делаешь коллекцию, и я тебе нужен. А в сентябре съеду. Договор?       Лев кивнул и улыбался, улыбался. Так хорошо улыбался. Ведь иногда так бывает, что все хорошо.