Навьи тропы

      

-Что взамен? Цена какая?

Больше душ и жизней бренных?

-Ближних хладно истязая, Знай, что на пути ты верном…

                    Спустившись с пригорка, Даша натянула на лицо маску спокойствия. Главное сейчас — не выдать себя. Не показать твари, что она знает правду.              Вернувшись во двор, она застала бабушку у сарая. Та стояла спиной и рубила дрова. Взмах тяжелого колуна — удар, треск полена. Взмах — удар. Движения были механическими, слишком ровными, лишенными старческой тяжести, но зато полными какой-то неестественной, нечеловеческой силы. Бабушка и сама никогда слабой не была, но с возрастом начала сдавать. Но сейчас была слишком уж прыткой              — Давай помогу, ба, — крикнула Даша, подходя ближе и стараясь, чтобы голос звучал ровно.              Существо в теле бабушки медленно обернулось. В свете дня изменения были еще заметнее. Сера кожа натянулась на скулах, а глаза казались мутными, как у рыбы. От нее едва уловимо тянуло сырой землей и сладковатым душком залежалого мяса, но этот запах перебивался полынью.              — Иди, собери яйца в курятнике, — отмахнулась Зоя Георгиевна.              Даша послушно кивнула и пошла к курам. Обычно крикливые и суетливые птицы сегодня забились в самый дальний угол насеста. Они не кудахтали, а тихонько квохтали, прижимаясь друг к другу. Гуси и вовсе не вышли из загона, злобно шипя каждый раз, когда бабушка проходила мимо.              Остаток дня прошел в тягучем, липком напряжении. Даша заставляла себя находиться рядом, помогала, мыла полы, поддерживала разговоры. Каждая улыбка, каждый кивок стоили ей колоссальных усилий. Тварь вела себя тихо, но Даша постоянно ловила на себе ее немигающий, тяжелый взгляд. Сущность присматривалась. Изучала. Ждала, когда оступится.              За ужином Даша сослалась на то, что у нее болит живот, и пила только чай из своей кружки. Бабушка же с огромным, нездоровым аппетитом уплетала все, что накрыла на стол.              Когда солнце наконец село, и дом погрузился во мрак, Даша скрылась в своей комнате. Она плотно закрыла дверь, проверила соляную дорожку на пороге и обновила мелом родовики на косяках.              Ночь вступила в свои права. Ветер завыл в трубе, половицы в зале начали предательски скрипеть.              Даша сидела на кровати, обхватив подушку, и вслушивалась в темноту. Около полуночи началось. Сначала за стеной раздался тот самый утробный, двоящийся шепот. Два голоса сливались в один неразборчивый гул, от которого закладывало уши и мутило рассудок.              Затем раздались шаги. Тяжелый, цокающий звук.              Цок. Цок. Цок.              Копыта ступали по ковровым дорожкам зала, медленно приближаясь к Дашиной комнате. У двери шаги замерли. Послышалось шумное, влажное втягивание воздуха. Тварь принюхивалась, как и вчера.              Вдруг за дверью раздался тяжелый стук, а за ним — стон.              — Даша… — голос бабушки показался тихим, надломленным. — Даша, открой…              Пинигина замерла, вцепившись пальцами в одеяло.              — Плохо мне, Даша, — жалобно, с надрывом простонала Зоя Георгиевна. Послышался шорох. — Ох, как сердце жмет… Дышать не могу. Дашка, выйди, помоги лекарства найти!              Сердце Даши сжалось в болезненный комок. На секунду в голове промелькнула сумасшедшая мысль: а вдруг Устинья ошиблась? Вдруг бабушке просто плохо? Этот стон был таким живым, таким беспомощным.              — Помоги, Даша… Открой дверь… — всхлипнули за порогом.              Даша прикусила губу до крови, чтобы не закричать. По щекам покатились горячие слезы. Она знала, что бабушки больше нет. Знала, что это грязная, жестокая уловка беса, играющего на ее любви и чувстве вины. Стоит ей повернуть замок, стоит нарушить соляной круг — и тварь набросится на нее.              — Нет, — прошептала Даша беззвучно и одними губами.              Она зажмурилась, закрыла уши руками и начала мысленно читать защитный заговор, игнорируя мольбы того, кто носил лицо самого близкого ей человека.                            Как и прошлой ночью, Даша уснула только под утро. А проснулась к обеду, когда по окнам барабанил дождь, а на кухне гремела бабушка. Из-за двери доносился такой приятный аромат тех самых, любимых оладушек. Она только вспомнила, с каким удовольствием ела их в детстве, поливая малиновым вареньем или медом, запивала ароматным чаем, и желудок со звуком скрутило. Во рту собралась кислая слюна с привкусом желчи, которую Даша с трудом сглотнула и поднялась с кровати.              Полы скрипели под ногами, и когда Даша прошла к двери в сени, бабушка с кухни обернулась.              — Проснулась. Время-то видела? Обед, а она пузыри пускает.              — Так дождь ведь, — с зевком поежилась Даша. — В такую погоду только спать.              — Ох и расхлябил тебя этот город! — цокнула бабушка, отвернулась к плите и перевернула оладьи. — Завтракать-то будешь?              — Буду, только в туалет схожу.              — Так ты горшок ставь, чтобы вообще из комнаты не вылезать.              Даша цокнула, накинула старую куртку поверх ночнушки, сунула ноги в ботинки и вышла в холодные сени. Закуталась плотнее, сжалась, как воробей и выглянула на хмурую улицу.              Дождь налил у крыльца лужи, размыл грязь. Мерзость.              Над головой громыхнуло, через пару секунд мелькнула молния, а Даша после грохота расслышала шум двигателя. Спустя два дня в ее душе затеплилась надежды. На пригорок со стороны полей, как танк, выехал дефендер Вани.              Даша и на дождь плюнула, и на лужи, и на холод. Она соскочила с крыльца и бегом бросилась за забор. Выскочила, когда автомобиль остановился, а через лобовое ей махнул Ваня.              Салон окутал приятным ароматом и еще более приятным теплом. Ваня казался немного помятым, но сейчас это было неважно. Даша перегнулась через центральный подлокотник, потянулась и подтолкнула Богодулова к себе, чтобы прижаться губами к щеке.              — Как же я рада тебя видеть… — прошептала она, заглянув в глаза двоедушника.              — Слышал бы я еще это почаще, — усмехнулся Ваня и заправил растрепанные волосы Даши ей за уши. — Так что, бабка наконец скопытилась?              — Вань! — рявкнула на него Даша, усевшись обратно.              — Не ори. На, поешь, — потянулся он назад и достал пакет из мака.              В дороге все успело остыть, размокнуть, но даже так Пинигина вгрызалась в бургер, картошку и наггетсы с животным голодом и аппетитом. Прямо рукой стирала со рта соус, облизывала пальцы.              — Тебя тут голодом морят? Вся еда на похороны пошла?              Даша даже не ответила ему колкостью, пока за ушами трещала еда. Между укусами, с набитым ртом она рассказала ему все, что произошло за эти дни.              Ваня сидел, наклонившись на один бок, в сторону двери. Подпирал голову рукой с таким видом, будто он десять раз пожалел, что ввязался во все это. Причина была не в самой этой истории, а в бабке Даши. Зоя Георгиевна ненавидела его за то, что «с бесами в десна бахается». Ладно — бахается с ними, так он вокруг внучки ее вьется. А он терпеть ее не мог за высокомерные взгляды и всякий раз попытки ткнуть в способ работы, в беса. Считала, что такие только и могут, что силу у других выпрашивать. А теперь вот оказалось, что у самой рыльце в пушку.              — Ну-ка, хрюкни, — нарушил он тишину. Даша на него вопросительно глянула, а он взял из пакета салфетку, второй рукой обхватил Пинигину за щеки так, что у той губы вперед вытянулись, и прошелся салфеткой по ним и по щекам так, будто вытирал огромное пятно с твердой поверхности. — Поросенок.              — Сам ты поросенок! — Даша толкнулась назад, ощутив, что еще одно движение, и ее лицо навсегда сдвинется немного в сторону.              — Эх ты, морда, — вновь ухватился он за щеки, потянулся и чмокнул губы.              — Свою-то рожу видел? — фыркнула Пинигина.              — Да вот утром лицезрел. Ладно, мандавошка, пойдем разыгрывать спектакль для твоей бабули.              Они договорились, что Ваня смог приехать только сейчас из-за работы. Сеть же плохая, Даша не смогла ему дозвониться, сказать, чтобы не ехал. А теперь-то погода какая — куда ехать? Встрянет в грязи, кто его тянуть будет?              Без Даши в логово бабки Ваня лезть не решил. Боялся, что убьет второй раз. Поэтому дождался, пока Пинигина сбегает в туалет, а после уже зашел в дом.              — Ты там либо веревку проглотила? — бабушка выглянула из зала, где накрывала завтрак и застыла. Вмиг ее лицо исказилось злобой. Той самой настоящей бабушкиной злобой, когда она видела Ваню. А видела она его пару раз всего, но каждый ее чуть ли не воротило. — Вот он — муж! — ядовито прыснула Зоя Георгиевна и всплеснула руками. — Уж не на похороны ли спешил?              — Спешил, — в тон ей отозвался Ваня, снимая куртку. — Не пойму: опередил или опоздал?              — Бабуль, Вань, — глянула Даша на бабушку, потом на мужа. — Ради меня хотя бы не ругайтесь. Ваня только сейчас приехать смог, ты же знаешь, у него работа. А я из-за связи не смогла ему дозвониться и сказать, чтобы не ехал, когда узнала, что с тобой все хорошо.              Ваня собирался что-то сказать, но Даша его одернула и потянула в комнату. Проходя мимо бабушки, она кожей ощутила так холод, что аж внутри все сжалось. Зоя Георгиевна проводила их тяжелым взглядом, кинула на стул полотенце и ушла на кухню.              — Ну что? — совсем тихим шепотом спросила Даша, только закрыла дверь комнаты.              — Что? — уточнил Ваня и сбросил на старое кресло у кровати сумку с вещами.              — Ну, почувствовал что-нибудь? Шиша говорит что-то?              — Желание уехать подальше считается? — усмехнулся он, но под требовательным взглядом ведьмы закатил глаза. — Чует и шипит. Уж прости, но это забавно, что на это он шипит меньше, чем на бабку твою.              Даша так и думала. И про одно, и про другое. Знала: если бы это не касалось ее, не было бы риска, что бес перекинется на нее, Ваня так просто не согласился бы помочь. А бабушка, будь жива, ни за что не приняла такую помощь. Помнит Даша, как она взъелась, когда узнала, что она якшается с бесноватым, так еще и замуж вышла. Страшное зрелище.              — Что делать будем? — отвела она мысли о семейных распрях.              — Вариантов не так много: либо сожрать его, либо дать ему сожрать тебя. Какой больше нравится?              — Вань, я серьезно. Ты хоть представляешь, как я тут ночевала? Знаешь, как мне страшно было? Я ведь сначала и правда думала, что она жива, у меня аж от сердца отлегло, а потом все это…               Видя мокрые глаза Даши, Ване пришлось хоть немного прикусить язык. Он потянулся, обхватил какую-никакую жену за плечи и притянул к себе, прижавшись губами к ее виску.              — Будем бояться вместе, — вздохнул, все же спустив языка очередную колкость. Может и правда бес толкал, а может натура такая у него. А против природы не попрешь. — Хорошо все будет, не бзди.              Рядом с Ваней Дашу ощутила себя немного спокойнее впервые за эту пару дней. В его теплых объятиях легким дуновением ветерка ощущался скользящий холод Шиша.              Слишком долго засиживаться не стоило. Но этого времени хватило, чтобы составить план.              Во-первых, им нужна была родовая земля, которая ослабит беса. Как сказал Ваня: тварь, пока жила в углу и кормилась, пустила свои корни. Место, где оно жило все еще являлось источником силы. Необходимо было отсечь этот канал, присыпав угол землей.              Даша сразу поняла, что нужна земля с капища, пропитанная силой и кровью их рода. Такая у нее была. Всегда, когда ходила, уносила с собой небольшой мешочек.              Во-вторых, нужна была клетка. Что-то, что сдержит тварь и обезопасит Дашу. Над эти тоже долго не думала. Мел не подойдет, слишком слабо. А вот соль с красным воском и красная нить с узлами-наузами могли сдержать на время обессиленное существо. Все это тоже было, кроме красных свечей, но они имелись в запасе у Вани.              На словах план казался таким простым, только в душе Даши росла тревога. А если не удастся? Если что-то пойдет не так? Если ранят ее или Ваню? Если тварь сможет добраться до нее?              — Хватит, — будто бы почувствовал Ваня ее мысли. — Иди, сыграть перед бабкой примерную внучку.              — А ты?              — А мне играть не надо, чтобы она и оно меня ненавидели.              Даша сделала глубокий вдох, натягивая на лицо маску спокойной, хоть и уставшей внучки, и вышла из комнаты. Ваня вывалился следом, демонстративно громко шаркая ногами по половицам.              В зале их ждал накрытый стол. Оладьи, сметана, густое варенье в стеклянной розетке. Все выглядело по-деревенски щедро и аппетитно, но стоило Даше подойти ближе, как к горлу подкатил ком. Сквозь запах печеного теста пробивался едва уловимый, тошнотворный душок сырой земли и немытого тела.              — Садитесь, раз приехали, — сухо произнесла бабушка, подставляя на стол еще и еще.              — Не, баб Зой, мы пас, — Ваня плюхнулся на табуретку, вытянув длинные ноги и засунув руки в карманы. — Я по дороге в маке обожрался и Дашке привез, так что сейчас из ушей польется. Я вашу эту сметану домашнюю терпеть не могу, у меня от нее днище срывает.              Лицо Зои Георгиевны дернулось. На мгновение ее губы растянулись в такой неестественной, широкой улыбке, что казалось, кожа на щеках сейчас лопнет. Но голос прозвучал, как обычно, скрипуче и недовольно:              — Говном городским травитесь. Ну, как знаете. Чай хоть пейте.              Она налила им травяного чая из заварника. Даша придвинула к себе кружку, чувствуя знакомый горьковатый аромат. Но пить не стала.              Они сидели, обхватив горячие кружки ладонями. Когда бабушка отворачивалась, Ваня незаметно сливал свой чай обратно в заварник, а Даша просто делала вид, что дует на кипяток, изредка поднося край к сомкнутым губам. Спасал тот самый фастфуд, съеденный в машине. Ваня, предвидя ситуацию, прихватил пару бутылок минералки и несколько протеиновых батончиков.              День тянулся мучительно долго, словно увязнув в густом киселе.              Даша, как могла, играла роль. Она взялась мыть посуду, подметать полы, протирать пыль. Это давало ей возможность свободно перемещаться по дому, осматривать зал, где ночью должна была захлопнуться ловушка.              Ваня же выбрал другую тактику. Он стал идеальным раздражителем. Путался у бабки под ногами, громко включал телевизор, щелкал каналами, жаловался на скуку и отсутствие интернета. Словом, вел себя как типичный неблагодарный зять, и это работало. Внимание твари было приковано к нему. Ненависть бабушки к Ване слилась с инстинктивной враждебностью беса к чужому, не менее опасному — Шише.              Пару раз Даша замечала, как существо забывается. Когда Ваня в очередной раз громко заржал над какой-то передачей, бабушка, стоявшая в сенях с топором для рубки мяса, сжала топорище с такой силой, что побелели костяшки. Ее голова медленно, судорожно повернулась в сторону зала — не как у человека, а как у совы, на немыслимый угол. В мутных глазах плескалась черная, голодная бездна. Но стоило Даше окликнуть ее, как морок спадал, и перед ней снова стояла суровая старуха.              Чем ближе был вечер, тем тяжелее становилось находиться в доме. Тело Зои Георгиевны начинало сдавать. Восковая кожа покрылась еще более толстым и блестящим слоем жировоска. Вокруг нее начали кружить мухи, взявшиеся неизвестно откуда. Сущности требовалось все больше сил, чтобы удерживать мертвую плоть от распада, и она была на взводе.              Наконец, солнце начало садиться. Тени в избе удлинились, углы потонули во мраке.              — Пойду, машину перегоню ближе к забору, — зевнул Ваня, поднимаясь с дивана. Проходя мимо Даши, он едва заметно кивнул. Пора.              Даша проводила его взглядом и повернулась к бабушке, которая сидела за столом и смотрела перед собой.              — Ба, я пойду к себе. Голова что-то разболелась.              — Иди, — глухо отозвалась тварь. — Иди. Ночью-то оно завсегда виднее, кто где болит.              Даша закрыла за собой дверь комнаты, чувствуя, как по спине стекает холодный пот. Она достала из сумки мешочек с землей с капища, моток красной нити и взяла у Вани красные свечи.              Богодулов вернулся через какое-то время. Перегнал машину, сходил в душ. Когда зашел в дом, бабки в зале не было. Она стояла на кухне и намывала посуду. Даже не повернулась, когда Ваня прошел мимо. Но он ощутил пристальный взгляд, отражающийся в окне.              Испытание ждало не только завтра. Ночь тоже предстоит пережить. Одной из проблем была жесткая, узкая полутороспальная кровать в Дашиной комнате. Ночевал он тут пару раз, и на утро всегда спина отваливалась. К тому же Даша во сне крутилась и пиналась. Так что, мало того, что он спал на самом краю почти, уступая жене место у стенки, так еще его всячески пытались с кровати спихнуть.              Даша уже сидела у стенки, облокотившись на высокие подушки и плела из нити узлы-наузы. Не отвлеклась, когда Ваня разделся, чтобы хоть одним глазком глянуть на его тело, забитое татуировками, которые скрывали до этого набитые сигилы.              — Сделала все? — улегся он рядом после того, как выключил свет, оставив только один ночник.              — Сделала, — кивнула Даша, не отвлекаясь.              Ее тонкие пальцы быстро и ловко перекидывали нить, затягивали узлы, образуя нужные узоры на одной линии. Наузов было уже достаточно, чтобы сформировать круг, но Пинигина продолжала.              Тогда Ваня перехватил ее руки и прижал к губам ту, что с обручальным кольцом.              — Хватит, — проговорил, лаская кожу губами. — Тебе нужно отдохнуть. Завтра тяжелый день.              — Я не усну, не смогу… — тихо отозвалась Даша, завязав нить с узлами в круг. — Вдруг ничего не получится? Вдруг бабушка зря мучилась?..              Ваня забрал у нее готовый круг из узлов, отложил на пол, а ее саму стянул вниз и подмял под себя. Так она всегда быстрее успокаивалась. Лежала под его тяжестью, под жаром, смешанным с холодом и слушала сердцебиение, через которое иногда улавливала что-то, похожее на змеиное шипение.              — Я хоть раз подводил тебя?              Пинигина молча покачала головой и вздохнула. Он ее — никогда. А вот она сама себя — не единожды.              — Все будет хорошо. Я тебе обещаю.              Даша верила. В такие моменты, когда ее охватывал ужас, она верила ему больше, чем себе.              Ночник погас, комната полностью погрузилась во мрак. Тонкая полоска света под дверью тоже скоро погасла. И это ночь стала самой страшной.              Не было ни голосов, ни шагов, ни стука копыт. Ничего не было. Как будто бы тварь затаилась и начала копить силы.              Эта звенящая, мертвая тишина пугала куда больше, чем вчерашние завывания и стук копыт. В ней чувствовалась напряженная, вибрирующая пружина. Тварь поняла, что в доме появился хищник не слабее ее самой. Она затаилась, слившись с темнотой, впитывая остатки энергии из остывающего тела Зои Георгиевны.              Даша лежала с открытыми глазами, вслушиваясь в каждый шорох старого дома. Но шумел лишь ветер под крышей. Рука Вани тяжело лежала поперек ее талии, прижимая к себе. Во сне его дыхание стало ровным, но температура тела постоянно скакала: то обдавало нечеловеческим жаром, то веяло могильным, колким холодом. Шиша тоже не спал. Он нес свою вахту, охраняя их границы.              Под это двойное, странное сердцебиение Даша незаметно для себя провалилась в тяжелый, вязкий сон без сновидений.                            Утро началось не с пения петухов, а с тошнотворного, удушливого запаха.              Даша резко открыла глаза. Вани рядом уже не было. За дверью слышались приглушенные голоса. Накинув кофту, она осторожно выглянула в зал.              Спиной к ней, стояла бабушка. За ночь ее тело сдало окончательно. Спина сгорбилась под неестественным углом, седые волосы висели слипшимися прядями, а на шее, там, где ворот халата съехал в сторону, виднелись темные, трупные пятна. Тварь больше не могла тратить силы на поддержание иллюзии живого человека.              Ваня сидел за столом скрестив руки на груди, и внимательно наблюдал за ней.              — Чего не ешь, зятек? — каркнуло существо. Голос утратил человеческие интонации, превратившись в сухой, царапающий слух скрежет.              — Аппетита нет, Зоя Георгиевна. Воздух у вас тут какой-то спертый. Проветрить бы, — холодно отозвался Ваня. Его правая рука чуть подрагивала, а пальцы рефлекторно сжимались в кулак.              — Доброе утро, ба, — подала голос Даша, выходя в зал полностью.              Бабушка развернулась, и теперь Даша отчетливо видела, что ее лицо окончательно превратилось в маску. Кожаную, покрытую трупным жиром и воском и будто бы не по размеру. Кожа как будто стремилась стечь вниз, вместе с тем поплыли глаза, один оказался немного ниже другого, рот перекосило и из него так сильно несло гнилью, что у Даши даже на расстоянии слезились глаза.              — Ты что же, тоже не голодная? — проскрипела тварь.              — Голодная, бабушка. Приготовишь еще оладушков? — как можно спокойнее проговорила Даша, игнорируя тяжесть в желудке из-за запаха.              — На ваши рты лопатами не накидаешься.              Бабушка неестественно криво развернулась и ушла на кухню.              Медлить было нельзя. Ваня поднялся из-за стола, чтобы стоять на стороже и кивнул Даше. Та приподняла ковер возле красного угла, положила под него круг из нити и узлов, очертила его солью с красным воском и опустила.              Оставалось самое главное. Рука зажала мешочек с землей, а Даша замерла в углу, не решаясь просыпать ни песчинки.              — Даша! — шикнул ей Ваня. — Давай.              Как же было страшно. Что будет с бабушкой? Вдруг ей будет больно? Если тварь заберет ее с собой?              Рука Даши дрожала так сильно, что песчинки родовой земли сыпались сквозь сжатые пальцы. Она смотрела в темный угол, и слезы застилали зрение.              — Вань, я не могу… — всхлипнула она, пятясь. — А вдруг ей больно? Вдруг она еще там, внутри, и все чувствует? Я же своими руками ее на муки обрекаю!              — Даша, мать твою! — рявкнул Ваня, не отрывая взгляда от дверного проема. — Ее там нет! Эта тварь носит ее тело, как старое пальто. Сыпь землю, живо!              Его жесткий тон отрезвил. Даша зажмурилась, мысленно прося у бабушки прощения, и высыпала землю в красный угол.              В ту же секунду с кухни раздался оглушительный грохот. Полетели кастрюли, со звоном брызнуло стекло. А следом дом разорвал визг. Это был жуткий, нечеловеческий вой, в котором, к ужасу Даши, отчетливо слышался голос бабушки, полный невыносимой агонии. Даша упала на колени, закрыв уши руками, содрогаясь от рыданий.              — Как ты смеешь?! Дрянь! — донесся из коридора влажный, булькающий рык.              В дверях показалось нечто омерзительное. Потеряв подпитку, сущность больше не могла удерживать плоть. Кожа на лице Зои Георгиевны съехала, как плохо натянутая маска, обнажив серую гнилую плоть. Суставы вывернулись с тошнотворным хрустом. Тварь рухнула на пол и теперь надвигалась на трех конечностях, волоча одну ногу, как перебитую лапу.              Встретившись взглядом с Дашей, существо оскалилось черной пастью, оттолкнулось от пола и с визгом бросилось на нее.              Даша истошно закричала и сжалась в комок, ожидая, как мертвые зубы вцепятся в лицо. Но раздался лишь глухой удар. Даша приоткрыла глаза: тварь билась о невидимую стену в полуметре от нее. Красная нить и соль пылали для беса непреодолимой преградой. Существо царапало воздух обломанными ногтями, брызжа вонючей слюной.              В поле зрения шагнул Ваня, и Даша поняла, что это уже не совсем ее муж.              Его лицо не изменилось, черты остались прежними, но мимика… Губы растянулись в широкой, неестественно спокойной и ледяной улыбке, от которой веяло могильным холодом. А голубые глаза потемнели, взгляд стал глубоким, стылым и абсолютно, пугающе чужим. Из-под знакомой внешности на тварь смотрел древний, голодный хищник. Шиша.              Ваня выхватил из-за пояса ритуальный серп с потемневшим лезвием.              Тварь зашипела, переключив внимание на новую угрозу, и, стоило Ване подойти вплотную к кругу, бросилась на него. Длинные мертвые пальцы вцепились в кофту Вани, когти распороли ткань и кожу на его предплечье. Но двоедушник даже не поморщился. Улыбка на его лице стала только шире.              Он не стал отстраняться. Наоборот, шагнул навстречу. Свободной рукой Ваня с хрустом перехватил неестественно изогнутую шею твари. Существо забилось в его хватке, дико лязгая зубами в миллиметрах от лица Вани. Оно вырывалось, нечеловечески ломая собственные кости.              Они сцепились в страшном, хрипящем клубке. Тварь рвала на Ване одежду, пытаясь добраться до горла, но тот держал мертво.              — Навоевалась, падаль, — прошипел Ваня двойным, скрежещущим голосом.              Он с силой отшвырнул извивающееся тело бабки на пол круга, придавил коленом грудную клетку так, что хрустнули ребра. Тварь забилась под ним в дикой конвульсии. Она тянула к его лицу костлявые руки с содранной кожей, щелкая перекошенной челюстью. Ваня едва успел отклониться, когда мертвые зубы клацнули в сантиметре от его шеи, норовя вырвать кусок мяса.              Чужой, стылый взгляд двоедушника не выражал ни капли страха, лишь холодный, расчетливый яростный голод хищника, поймавшего добычу. Губы снова дрогнули в этой жуткой, ледяной ухмылке.              — Вон пошел.              Замахнувшись ритуальным серпом, он с силой вонзил заговоренное лезвие прямо в центр груди твари, пробивая гниющую плоть.              Раздался звук, похожий на разрыв туго натянутого брезента. Из раны хлынула не кровь, а густой, зловонный черный дым. Тварь завизжала так, что у Даши заложило уши. Этот звук вибрировал в самых костях, заставляя внутренности сжиматься от животного ужаса. Существо задергалось, скребя когтями по рукам Вани, пытаясь вырвать лезвие, но тот навалился всем весом и с силой провернул серп, наматывая на него саму суть беса.              Черная, маслянистая тень с воплем потянулась из раны наружу. Она извивалась, цепляясь за остатки плоти Зои Георгиевны, не желая покидать свой сосуд. Но серп резал по живому, безжалостно обрубая гнилые связи. Ваня резко рванул лезвие вверх и на себя.              С оглушительным, влажным треском бес был вырван из тела. Тень метнулась в сторону, пытаясь ускользнуть, ударилась о барьер из соли и отскочила назад, прямо в руки двоедушнику.              Ваня не дал ей шанса. Он отшвырнул серп, выбросил вперед руку и схватил клубящуюся черноту голыми пальцами. Тень завизжала, забилась в его хватке, словно огромная пойманная крыса.              Улыбка на лице Вани перестала быть просто холодной, теперь она стала хищной, предвкушающей. Чужие, потемневшие глаза вспыхнули жутким, древним голодом. Шиша почуял добычу, которую можно было сожрать. Ваня подтянул вырывающуюся, скулящую сущность к своему лицу, приоткрыл рот и с силой, со свистом втянул в себя воздух.              Даша, зажав рот ладонями, смотрела, как черный, смердящий гнилью дым густым потоком втекает в рот ее мужа. Тварь верещала, ее бестелесный крик дробился и таял, пока Ваня жадно поедал ее суть, поглощая беса без остатка. Шиша кормился, и это зрелище было чудовищным в своей противоестественности.              Ваня судорожно сглотнул, загоняя последние ошметки тени глубоко внутрь себя. Его тело дрогнуло, горло издало низкий, утробный рык удовольствия. Под кожей на шее на секунду вздулись темные вены, но тут же опали.              Мертвое, теперь абсолютно пустое тело Зои Георгиевны с глухим стуком рухнуло на ковер и замерло навсегда.              Ваня стоял на коленях посреди круга, тяжело, с хрипом дыша. Чужой, стылый мрак в его глазах начал медленно рассеиваться, уступая место привычному взгляду, а хищная ухмылка сползла, сменившись выражением крайнего изнеможения. Он вытер губы тыльной стороной ладони и посмотрел на Дашу.              Все было кончено.              Ваня медленно моргнул раз, другой, накренился вбок и рухнул. Из носа тонкой струйкой потекла горячая кровь.                            Похороны выдались хмурыми. Казалось, вся деревня собралась у двора Пинигиных, чтобы проводить Зою Георгиевну в последний путь. Соседки охали, крестились, подходили к Даше вереницей, шептали слова соболезнования и сочувственно заглядывали в глаза. Даша принимала их слова с застывшим, ничего не выражающим лицом. Она стояла у гроба прямая, как струна, и за всю церемонию не проронила ни слезинки. Внутри было совершенно пусто, будто все эмоции выжгло тем самым черным пламенем, что сожрало беса. Ни слезинки не упало и тогда, когда гроб опустили в землю и начали засыпать.              Ваня держался чуть позади. Он не лез в толпу скорбящих, местные и так косились на странного городского зятя, но Даша постоянно чувствовала его присутствие за спиной. Словно невидимую, надежную стену.              Только когда они вернулись в опустевший дом, в котором все еще витал едва уловимый запах ладана и хвои, маска спокойствия треснула. Даша опустилась на диван в зале, закрыла лицо руками, и плечи ее мелко затряслись. Сначала это был просто беззвучный скулеж, который быстро перерос в глухие, надрывные рыдания. Слезы прорвали плотину, смывая весь пережитый животный ужас, горечь утраты и вину, которая все равно скреблась на задворках сознания.              Ваня подошел молча. Он на дух не переносил Зою Георгиевну, считал ее высокомерной каргой, и смерть ее не вызывала в нем ни капли сожаления. Но сейчас это было неважно. Важно было то, что Даше больно.              Он опустился рядом, мягко отвел ее руки от мокрого лица и притянул к себе, утыкая носом в свое плечо. Даша вцепилась в него, сотрясаясь от плача. Ваня ничего не говорил. Никаких утешений, никаких колкостей. Он просто крепко держал ее, гладил по волосам и позволял выплакать все до последней капли, отдавая свое тепло.              К вечеру Ваня начал собирать вещи. Ему нужно было возвращаться в город, к работе и своим делам. Даша же решила остаться. Впереди было много работы: нужно было отмыть дом от въевшейся скверны, физически и энергетически вычистить каждый угол, переложить соль и заново выстроить всю защиту. Оставлять родовое гнездо открытым было нельзя.              Они стояли у машины. Холодный ветер трепал Дашины волосы, но глаза ее, хоть и опухшие от слез, смотрели уже ясно.              Ваня закинул сумку на заднее сиденье и, прежде чем сесть за руль, повернулся к жене. Засунул руки в карманы куртки и чуть склонил голову набок.              — Ну, ведьма, — усмехнулся он краем губ, хотя во взгляде читалась скрытая нежность. — Когда теперь свидимся? Через месяц, два… год?              Даша поправила воротник куртки, прячась от ветра, и слабо, но искренне улыбнулась ему в ответ.              — Может, и раньше, — тихо ответила она.              Ваня кивнул, словно этот ответ его полностью устроил. Он сел в машину, завел мотор и медленно тронулся по размытой деревенской дороге, увозя с собой чужого беса, а Даша осталась стоять у ворот, глядя ему вслед и готовясь защищать свой дом.