Навьи тропы

Слушаю, дитя моё - Вопрошаешь — так внимай! Нить судьбы твоей плетя - Покажу её. Взирай. Пока платишь — я служу - Пока льётся дождь кровавый. Всё тебе я расскажу - В Явь из Нави, в Явь из Нави.

             Этим утром Дашу преследовало болезненное чувство где-то в глубине груди. Давящее, саднящее. Похожее на то, которое ощущается при ушибе или растяжении мышц. Пинигина списала на то, что ее продуло тогда под открытым окном, вот теперь и ноет все.              Однако причина была куда глубже, беспощаднее и ужаснее.              В обед раздался звонок. На экране высветилось «Устинья». Это была бабка из Матеры, веселая, жизнерадостная и такая бодрая, несмотря на свой возраст и проблемы с ногой, из-за которой она всегда ходила с тростью.              — Здравствуй, баб, — поздоровалась Даша, поставив на паузу документалку об истоках цивилизации.              Пинигина ожидала, что Устинья начнет, как всегда, щебетать, что-то бурно рассказывать. Так всегда было. Она звонила обычно, когда что-то случалось и нужна была помощь, в оказании которой ее собственная бабка — Зоя Георгиевна отказывала. Баб Зоя имела такой скверный характер, что жители деревни старались обходить ее стороной. За словом в карман не полезет, если скажет что, так весь день отмываться будет. Но это если задеть ее. С Устиньей они вроде бы ладили.              Но в вести Устиньи не было ничего радостного.              — Как умерла?..              Сердце пропустило удар, а потом сжалось так сильно и больно, что Даша не могла даже вздохнуть. Ее как скрутило изнутри, и теперь стала ясна причина недомогания. Язык будто прирос к небу, и она не могла ничего сказать, спросить. Как умерла? Когда?              — Я… Я скоро приеду… — прошептала Даша и дрожащей рукой завершила вызов.              Она сидела и смотрела в одну точку. Еще не до конца поняла, что случилось, отказывалась принимать правду. В голове вакуум и чувство, что сейчас она проснется. Просто плохой сон.              Сон не заканчивался.              Не помнила, как собралась. Как села в машину и поехала. Пятьдесят километров пролетели как в тумане, а ей повезло не попасть ни в одну аварию.              Матера стоит на высоком берегу реки, в стороне от больших дорог. До районного центра — сорок километров по разбитой асфальтовой дороге, которая зимой превращается в сплошную колею, а весной и осенью размывается так, что проехать можно только на внедорожнике. Ближайшая деревня, Красный Яр, в двенадцати километах, но дорога туда идет через лес, и местные предпочитают ездить в объезд, по большаку.              Сама деревня небольшая — домов шестьдесят, из них жилых — около сорока. Остальные заброшены, стоят с выбитыми окнами и провалившимися крышами. После того, как в семидесятых годах хотели затопить Матеру под водохранилище, многие уехали, не дождавшись решения. Но жители отстояли деревню.              Деревня вытянулась вдоль единственной улицы — Береговой. С одной стороны — река, крутой обрыв, с другого — огороды, поля, а дальше — лес. В центре деревни — старая площадь с полуразрушенной церковью Покрова Пресвятой Богородицы. Купол обвалился в девяностые, но стены крепкие, службы не ведутся, но место намоленное. Рядом с церковью — памятник погибшим в Великую Отечественную, облезлый, с выцветшими именами на граните.              Магазин один — в бывшем колхозном здании, торгует всем понемногу: хлеб привозят два раза в неделю из района, остальное — консервы, крупы, водка, сигареты. Хозяйка магазина — Зинаида Ивановна, грузная баба лет пятидесяти, знает про всех все и не прочь посплетничать.              Есть кладбище за деревней на пригорке, окруженное покосившейся деревянной оградой. Делится на несколько частей: старое, дореволюционное, там ржавые кресты и осевшие могилы, советское: стандартные памятники, красные звезды, новое: мало могил, деревня вымирает. В дальнем углу, за отдельной низкой оградой — участок для «заложных»: самоубийц, некрещеных, утопленников. Туда редко кто ходит.              Автобус в район ходит три раза в неделю — в понедельник, среду и пятницу, утром туда, вечером обратно. Водитель — дед Василий, под семьдесят, но держится крепко, матерится почем зря и никому не дает спуску.              Живут в основном старики — те, кто родился здесь и никуда не уехал. Молодежи мало: либо сразу после школы уезжают в город, либо остаются, но работают вахтовым методом где-то далеко. Приезжают раз в месяц-два, привозят деньги, выпивают, снова уезжают.              Есть несколько семей с детьми — школа в деревне закрылась, детей возят в Красный Яр на школьном автобусе.              Все друг друга знают, все про всех все слышали. Новости разносятся моментально — достаточно одной бабке что-то увидеть, и к вечеру вся деревня в курсе.              Матера живет по старинке. Здесь до сих пор держат хозяйство — коров, коз, кур, гусей. Огороды большие, сажают картошку, капусту, морковь — на зиму запасаются основательно. Магазинное не всегда привозят.              Церковь не работает, но в праздники — Пасху, Троицу, Покров — старухи собираются у ее стен, поют молитвы, ставят свечки. Батюшка из района приезжает редко, в основном на отпевания.              Есть еще капище в лесу, в трех километрах от деревни, на старом урочище. Туда ходят ведьмы и знающие, проводят обряды на Купалу, Коляду, в особые дни. Простым людям туда лучше не соваться — место сильное, чужаков не любит.              Жизнь здесь тихая, размеренная. День начинается с рассветом — кормить скотину, управляться по хозяйству. Вечером сидят у домов на лавочках, смотрят телевизор, ходят друг к другу в гости с разговорами. Зимой затихают рано — темнеет быстро, топить печь надо, а дрова дорогие, а газ не у всех провден.              Дом Пинигиных стоит на самом высоком месте деревни, почти у обрыва над рекой. Отсюда видна вся Матера, все дома, все огороды. Дом старый, еще прадед добротный, из толстого бревна, крепкий. Крыша железная — меняли лет двадцать назад, покрашена в темно-красный цвет. Наличники резные, с языческими символами — солнце, звезды, переплетенные линии, обереги, вырезанные еще в дореволюционные времена.              Чем ближе был дом, тем хуже становилось Даше. А когда остановилась прямо у косого частокола, в груди совсем похолодело.              Она вышла на ватных ногах, не веря своим глазам. Бабушка сидела на крыльце в старой теплой жилетке на несколько слоев кофт и чистила картошку. Брала из ведра, ножиком счищала кожуру и кидала в небольшую кастрюльку.              — Ба… — тихо проговорила Даша, подойдя ближе.              Та подняла голову и брови.              — Дашка, ты чего тут? Бледная, как смерть. Случилось что?              — Я… — запнулась Пинигина, не зная что сказать. — Устинья позвонила, сказала, что ты умерла…              — Что?! — Зоя Георгиевна аж встала, замерла с ножом и картошкой в руках. — Совсем старая из ума выжила?! Живую схоронить решила!              — Бабуль…              Даша всхлипнула и совсем по-детски заскулила, бегом дошла до бабушки и прижалась к ней, как к самому родному человеку. В один момент посыпался весь ее сильный образ вместе пролившимися слезами.              — Ну что ты голосишь, как над покойником! — отпихнула ее бабушка. — Не дождетесь, черти.              Даша начала утирать слезы, глядя в лицо бабушки. Живая. Стоит, дышит, говорит.              — Я же правда решила, что ты умерла…              — О еще, тьфу! — Зоя Георгиевна сплюнула за порог и уселась обратно. — Ну, Устинья…              Бабушка никогда не была нежной и не привыкла проявлять ласку. Даже сейчас, когда внучка обливалась слезами, она как ни в чем не бывало вернулась к картошке, начав бормотать под нос. В ней был такой стержень, сила, воля, что мужик рядом не стоял. Она пережила мужа, родную дочь, и вряд ли переживет внучку, но для своих восьмидесяти выглядела очень хорошо. Высокая, плотная, с грубыми, как у мужика руками и большими ногами. Всю жизнь жила одна, не считая внучку, всегда справлялась со всем одна.              — Голодная, небось?              — Нет, — может Даша и хотела есть, но сейчас ей кусок в горло не полезет. — Бабуль, я тогда останусь?              — Дашка, как не родная. Оставайся, конечно. Я сейчас картошку дочищу и пожарю, обедать сядем.              В теле еще гуляла дрожь, а Даша все не могла никак уложить в голове: как же так Устинья ошиблась? Может, бабушка крепко спала просто? Сон у нее и правда крепкий, богатырский. Уморится, ляжет и хоть из пушки стреляй — толку нет. Ей бы такой сон…              Даша зашла в дом, разулась в прохладных сенях и сморщилась от немного сладковато-горького запаха, который оседал во рту неприятным вяжущим чувством. Видимо, бабушка делала что-то с травами.              Из сеней можно было войти в кладовку, а в дом вела низкая дверь с облупившейся синей краской. В доме было полутемно и прохладно; под ногами сразу скрипнули старые доски, спрятанные ковровыми дорожками.              Справа была кухня: маленькая, с низким потолком, старой плитой и столом под выцветшей клеенкой. На полках стояли банки с крупами, сушеными ягодами и корешками. На подоконнике теснились герань и алоэ.              Прямо находилась большая комната — зал. Такие большие раньше было принято делать, чтобы справлять свадьбы и другие пышные праздники. Там у окна — круглый стол, на стене — часы, над старым диваном висел темный ковер. На комоде стояли фотографии в рамках и чашки за мутным стеклом серванта.              Слева была бабушкина спальня: железная кровать, покрывало с коричневыми цветами, табуретка вместо тумбочки, очки, пузырек с каплями и сложенный платок. Там пахло пылью, мылом и старой тканью. А справа — комната Даши.              Она бывала тут раз в месяц. Приезжала навещать бабушку, помочь, если нужно. У Зои Георгиевны хозяйство небольшое, но крепкое: десяток кур — несутся хорошо, яйца крупные, пять гусей шипучих, злобных, чужих к дому не подпускают, коза Машка белая, с черным пятном на боку, молоко дает отменное, но характерная — может и боднуть. Чаще всего Зоя Георгиевна от помощи отказывалась, но Даше было приятно просто побыть ярдом. Из кровных родственников у нее одна бабушка и осталась. Родители погибли в аварии, когда ей было десять, а она сама с самого детства росла и воспитывалась у бабушки. Она была самым близким человеком. И какой бы холодной бабушка не была, Даша знала, что в душе она любит. Ее так воспитали, ничего не сделаешь.              Всякий раз оказываясь здесь, Даша чувствовала себя дома. Именно здесь пропадал весь фоновой шум разных тревог и мыслей. Только сейчас они не исчезли. Пинигина списала все на потрясение. Она обязательно дойдет до Устиньи сегодня же и узнает, что все это значит.              Медлить и гадать Даша не стала. Оставила сумку у себя в комнате и вышла на улицу.              — Куда собралась?              Бабушка уже закончила с картошкой и как раз собиралась в дом.              — Схожу к Устинье. Она напугала меня до смерти.              — Передай этой карге старой, что при встрече я костыль ее ей же в срамное место запихаю. Живого человека раньше срока хоронить — надо додуматься!              Застегнув куртку под горло, Даша двинулась в центр деревни.              Матера к Зое Георгиевне относится двояко. С одной стороны — уважают. Пинигины здесь род старый, сильный. С другой стороны — сторонятся. Ведьма все-таки. Старухи шушукаются, косятся, крестятся ей вслед. Молодежь побаивается, но с любопытством смотрит.       Есть в деревне те, кто к ней по-доброму относится. Баба Устинья — старая, мудрая, сама знающая, не ведьма, но травами лечит, заговоры знает. Дружбу водит с бабкой Зоей, Дарью с детства помнит. Иногда заходит в гости, чай пьют с Пинигиной, разговаривают о старине, о травах, о деревенских делах. Дед Федор — пасечник, угрюмый, но справедливый. Мед у него лучший в округе, Дарья покупает регулярно. Он уважает Пинигиных, считает, что без них Матера бы давно сгинула. Маша Гулина молодая, с мужем и маленьким ребенком живет. Побаивается баб Зою, но после того случая с лихорадкой маленького Петьки благодарна.              Дом Устиньи стоял недалеко от старой церкви и выглядел вполне сносно среди остальных хат. Сыновья Мишиной пару лет назад делали тут ремонт.              — Баб Устья! — крикнула Даша, встав у калитки. — Баб Устинья!              Пинигина заметила, как колыхнулась занавеска на окне, а через минуту на крыльцо вышла сама Мишина. Она быстро и ловко сунула ноги в башмаки, закуталась в куртку и пошла к забору.              — Дашка, горе какое! — бледная, как смерть, запричитала Устинья, пропуская Пинигину во двор.              — Ты меня зачем напугала? — чуть ли не с криком накинулась Даша. — Я из дома сорвалась, у меня чуть сердце не выскочило. А приехала — бабушка дома! Живая!              Устинья встала словно вкопанная. Побледнела еще больше или даже посерела.              — Как же — живая?.. — шепотом переспросила она, едва шевеля морщинистыми и сухими губами.              — Вот так. Ты что-то напутала и перепугала меня!              Внутри кипела злость, перекрывшая недавний страх и шок. Всю дорогу Дарья крутила в голове монолог, который выдаст Устинье, но сейчас, видя ее, понимала, что та не врала. Напутала, но не врала.              — Да быть того не может! Я же вчера пришла к ней, думала, сядем, чаю выпьем. Звала-звала ее, а она не выходит. Ну я почуяла неладное. Пошла в дом проверить. И нашла ее в зале. Она как на диван прилегла, так и все.              — Что все-то? Спала она значит.              — Да нет же! Что я, по-твоему, совсем старая и из ума выжила? Живого от покойника не отличу? Холодная она была, не дышала. Я ж фельдшера вызвала, сегодня должен приехать. Всю деревню на уши подняла, мы же все собрали на похороны, чтобы помочь тебе…              — Не надо мне ничем помогать, — обрубила Даша.              В голове не укладывалось. Вот так взять и принять спящего человека за труп!              — А что ж тогда с деньгами?              — Раздай их обратно. Не будет никаких похорон.              — Дашка, вот те крест — мертвая она была! Как пить дать — мертвая!              — Хватит! — не выдержала Пинигина, крикнула и заставила Устинью отступить. — Пойдем со мной, и сама увидишь, какая она мертвая!              — Нет, — покачала головой Устинья. — Не пойду. Я знаю, что видела. Не сошла я еще с ума.              Устинья тряслась, куталась в куртку не по размеру и прижимала одну руку к груди.              Даша не видела смысла стоять и доказывать обратное. Она тоже знала, что видела. И видела она живую бабушку!              — Если и живая, то не она это уже! — крикнула Устинья вслед уходящей Дарье.              И ее глаза уж точно не обманули. В доме пахло жаренной картошкой и кислыми помидорами, которые бабушка выставила на стол в зале, куда принесла и сковороду.              — Пришла? — обернулась бабушка к двери. — Ну, что эта коза старая плела?              — Сказала, что видела тебя мертвой, — Даша сняла куртку, накинула ее на крючок и прошла в зал, усевшись за стол. — Сказала, что трогала тебя, а ты не дышала.              — Ей бы в театре играть с ее драматизмом, — усмехнулась Зоя Георгиевна, скривив зубы.              В не очень ярком свете Даша заметила одну странность, которая до этого не бросалась в глаза. Кожа бабушки блестела, будто ее натерли мылом или воском, хотя кожа у нее всегда была сухая и шелушилась. Лицо все еще было покрыто морщинами, но они словно вдавлены в восковую массу. С возрастом у нее появились пигментные пятна, которые сейчас расплывались по лоснящейся коже.              Даша сама не поняла, почему обернулась к красному углу. Вместо икон на полочке под потолком всегда свисала плотная красная ткань с вышитым родовиком, а на ней небольшая вырезанная из дерева фигурка трехликой женщины: дочь, мать, старуха. Рядом — лампадка, куда бабушка всегда добавляла масло с примесью полыни. От этого в доме всегда стоял этот горьковатый аромат. А на полу в углу всегда на ночь бабушка оставляла миску с молоком. Но сейчас ничего не было.              — Ба, а куда Мара делась?              Зоя Георгиевна глянула на красный угол и махнула рукой.              — Убиралась и поставить обратно забыла. Память-то уже не та.              С этим Даша могла поспорить. Память у бабушки была такая, запоминала каждую деталь, мелочь. Поэтому в то, что бабушка могла просто забыть поставить все на место, к тому же такие важные и сакральные вещи, Пинигина не поверила.              Бабушка накладывала картошку по тарелкам, доставала из банки помидоры, а Даша старалась незаметно разглядеть что-нибудь еще, что не заметила раньше. Двигалась Зоя Георгиевна как обычно — быстро, резко, в каждом движении сталь и грубость.              — Ты ешь давай, — подлила она компот из банки в кружки.              — Ем, — потянулась Даша за вилкой, а у самой в мыслях слова Устиньи.              Она потянулась за картошкой и вместо того, чтобы положить ее на тарелку, начала накладывать в кружку с компотом.              — Дашка, ты что это? Кто ж картошку с компотом мешает?              Пинигина глянула на бабушку и ровным голосом спросила без запинки:              — А кто мертвый к живым ходит?              Бабушка замерла, по лицу прошла эмоция, и брови поднялись, делая морщины на лбу еще глубже.              — Ох, Устинья! И тебя науськала?              — Прости, ба. Надо было проверить.              — Вылью давай, а ты ешь, — бабушка забрала кружку с испорченным компотом и ушла на кухню.              Даша проводила ее взглядом. От проверки, которую бабушка прошла, на душе легче не стало. Наоборот, под ребрами заворочался червь сомнения. Она могла что-то списать на старость, но точно не красный угол. Тот теперь стоял пустой, голый. Бабушка ни за что не позволила бы себе лишить свой дом защиты и связи с родом. Тогда, если это не бабушка, то кто?              Страх сейчас был не на первом месте, хотя и сжимал сердце. Вперед выступала злость на то, что посмело помешать бабушке спокойно покинуть этот мир. Это нечто влезло в их род, в их систему и пыталось в нем укрепиться.              Бабушка или то, что ею казалось не отреагировало на проверку, как нечисть, которую легко спугнуть чем-то, что выбивается из их понимания мира. А если это не нечисть, значит что-то, с чем Дарья работать не привыкла. И все равно, пока бабушки не было, она часть картошки сложила в салфетку и спрятала. Нельзя было ничего есть из того, что предлагала бабушка.              — Бабуль, ты там скоро? Я поела уже.              — Да иду уже.              Бабушка вернулась с чистой кружкой и сама села есть. Даша налила себе компота и поднесла кружку к губам, но пить не стала. Посидела немного, а потом встала и ушла мыть посуду.              До вечера Даша наблюдала за бабушкой. Та, как обычно, кормила кур по расписанию, козу. Вечером загнала всех по своим местам.              Зоя Георгиевна всегда ложилась рано. В девять она была уже в кровати. Но шел уже десятый час, а она все была на ногах. Даша успела уже в душ на улице сходить, и трусы постирать, а она все сидит и сидит в зале.              — Ба, ты чего не ложишься? — спросила Даша, проходя к своей комнате.              — Да не спиться. Старость, сейчас со сном проблемы. Уснуть не могу, а просыпаюсь средь ночи и все, хоть глаз выколи, не спиться и все.              — Так тебе может заварить чего?              — Не надо, я сейчас похожу, потом лягу да усну как-нибудь. А ты ложись.              — Спокойно ночи тогда, ба, — пожелала ей Даша и зашла за дверь.              Перед тем, как лечь она сразу полезла в сумку. Мешочек с заговоренной солью всегда был при себе, как и другие необходимые инструменты. Даша рассыпала соль линией у двери и на подоконнике. Мелом на дверном косяке нарисовала родовик и повторила символ на оконной раме. Только после этого выключила свет и легла на жесткую кровать.              Сон не шел. Даша слышала, как завывает ветер за окном, как лают соседские собаки, где-то кричит ночная птица. Видела, как из-под низа двери сочится свет из зала. Но вскоре он затих. Все затихло. Ветер унялся, и наступила такая тишина, которую называют давящей, будто бы все погрузилось в вакуум.              И вдруг послышалось.              Тихо, не разобрать. За стенкой Даша смогла расслышать голос, два голоса. Она не могла разобрать, о чем они говорили, но один так был похож на бабушкин — твердый, сильный, властный. А второй похож на мужской или что-то среднее между мужским и женским, глубокий, утробный, будто бы шел откуда-то из подвала. Они не перебивали, будто бы говорили одним ртом и горлом.              Как бы Даша ни прислушивалась, не могла понять сути диалог.              Скоро голоса затихли. Вместо них послышался шаг. Не такой, когда нога ступает по скрипучим половицам. А твердый и звонкий стук или даже цокот, словно копыта. Шаги приблизились к двери комнаты, и с той стороны послышалось, как нечто втягивает воздух так шумно, будто у него были огромные ноздри.              Нечто за дверью принюхивалось быстро, глубоко. И либо защита не пускала его, либо оно само пока что не собиралось входить.              Не сводя взгляда с двери, Даша вглядывалась в темноту, сжав одной рукой подушку. И зашептала:              — Аз есмь кровь от крови, род от рода. Из лона предвечного, из крови иной, во свет всесожжения, от коло до коло, снизу-вверх, от яви к нави — всему сущему положено начало, право. Един он, как и сам Триглав, многолик в проявлениях, но без Лика. Вечный, Благой, Вседержитель, Всевышний. Первопредок, род — Вседержитель.              Слова заговора сорвались с губ Даши, и воздух в комнате на мгновение сгустился, став похожим на кисель. Стук копыт за дверью прекратился. Наступила пауза — такая долгая и напряженная, что Даше показалось, будто само время в Матере остановилось, затаив дыхание.              За дверью не было ни звука. Ни дыхания, ни шуршания одежды. Только тишина, в которой пульсировала чужая, холодная воля.              — Призываю не силой, а правом крови, — шептала Даша, сжимая подушку сильнее. — Кто в дом вошел, да не своим ликом, предстань пред тем, чей род здесь корень пустил.              Стало совсем тихо, спокойно. Будто бы нечто за дверью отступило беззвучно и больше не приходило.              Даша так и не смогла сомкнуть глаз. Она держала рядом телефон, проверяла время и смотреть на отсутствие сети. Утром нужно будет отойти подальше, поймать хотя бы одну палочку и позвонить Ване. И когда начало уже светать, вместо ночной птицы закричали первые петухи, Пинигина провалилась в недолгий сон.              Сон был липким, душным, наполненным гулом. Даше снилось, будто она не в доме, а глубоко под ним, в тесном пространстве между фундаментом и промерзшей глиной. Она видела корни, проросшие сквозь сруб, как вены, пульсирующие чем-то темным.              Очнулась она от резкого, холодного прикосновения к щеке.              Никого в комнате кроме нее самой не оказалось. Полуденное солнце пробивалось сквозь окно, лучами обламывалось об углы мебели и подсвечивало кружащие частички пыли.              Сев, Даша глянула в окно, во двор. Бабушка кормила кур.              Все казалось кошмарный сном. Но подтверждением реальности стали нарисованные родовики и соль у двери.              Желудок громко заныл от голода. Вчера Даша ничего так и не съела. Нужно было перекусить, пока бабушка не захотела вновь накормить ее.              Лишний раз пересекаться с бабушкой не хотелось. Пока та возилась во дворе, Даша умылась на кухне. Оделась, прихватила с собой кошелек и пошла вниз от дома, к магазину.              Деревня жила, и косилась на Дашу. Видимо, Устинья вчера все же раздала деньги обратно и рассказала о воскресении Зои.              Как раз возле дома Мишиной Даша и остановилась. Хотела пройти, но встала и начала вглядываться в окна. В одном она заметила Устинью, как та махнула ей рукой, приглашая войти.              Просунув палец в щель калитки, Даша скинула крючок и вошла во двор, после в дом.              — Ты была права, — нехотя согласилась Пинигина, как только перешла порог и глянула на угрюмую Устинью.              Такой Мишина редко была. Обычно бойкая, веселая. А сейчас у нее будто силы высосали.              — Говорила же я тебе — не она это уже, не она.       Устинья пригласила на кухню, тяжело опустилась на старую табуретку, обтянутую выцветшим дерматином. В доме пахло сушеным зверобоем, старым деревом.              — Я ведь, Дашка, когда ее нашла, сразу поняла: отмучилась Зоя, — глухо начала Устинья, глядя поверх головы Пинигиной. — А как ты пришла вчера и сказала, что жива она… Я поняла — не Зоя это. Сущность в ней сидит. Бес.              Даша сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.              — Баб Усть, ну какой бес? Ты же сама знаешь, что это бред, — процедила она, хотя ночные звуки копыт и двойной голос кричали об обратном. — Бабушка — родовая ведьма. Она тех, кто с бесами работает, за людей не считала, презирала их. Откуда в ее доме, в ее теле взяться этой дряни?              Устинья тяжело вздохнула, прикрыв глаза. Морщины на ее лице стали казаться еще глубже.              — Оттуда, Дашенька. Из-под красного угла. Это то, что она годами кормила.              Даша замерла. Вспомнилась пустая полка, исчезнувшая трехликая и миска с молоком, которой больше не было на полу.              — Я не понимаю…              — Ты думала она молоко домовому ставит? Нет, девонька. Домовой под печью живет. А в углу она держала его. Загнала и на цепь посадила, чтобы не вырвался. И кормила заговоренным молоком, чтобы в узде держать. Пока род защищал дом, ничего он не мог сделать.              — Подожди… — сглотнула Даша, ощутив, как виски сдавило. — Откуда он взялся? Не мог же сам прийти, а она его просто пустить.              Устинья подняла на нее выцветшие глаза.              — От твоей матери пришел.              В комнате повисла звенящая тишина. С улицы донесся далекий лай собаки, но Даше казалось, что она оглохла.              — Мамы? — одними губами переспросила она.              Родителей Даша помнила плохо. Видела редко. Мать в деревне почти не появлялась. Помнила, что мама не любила ее никогда. В этом причина?              — Ты ж знаешь, что сила у вас через поколение передается, — начала Устинья. — Мать твоя силы Зоиной не унаследовала. Пустая была в этом плане. А амбиций — море. В город уехала, красивой жизни хотела, денег, успеха. И связалась там с чернокнижниками. Сменяла душу на удачу, подселила к себе помощника. Только бесы — они ведь как пиявки. Пока ты им кровь и чужие слезы даешь, они служат. А как оступишься — сжирают. Она приехала незадолго до аварии сюда, а Зойка сразу почуяла, что та натворила… Когда их машина в фуру влетела, бес никуда не делся. Если носитель умирает, сущность по крови к потомку переходит. К тебе он шел, Даша. Тебе тогда десять лет было. Ты помнишь, как болела сильно после похорон? В бреду лежала, кричала не своим голосом?              Даша помнила. Смутно, как в тумане, но помнила жар, который сжигал изнутри, и черные тени по углам комнаты.              — Бабка твоя тогда чуть сама не легла. Она ж за тебя насмерть билась. Выдрала его из тебя. Но уничтожить беса, который с родом кровью связан, нельзя — убьешь его, убьешь и дитя. И Зоя заперла его под красным углом. Задавила родовыми оберегами. Всю жизнь, почитай, на цепи его держала. Кормила иногда, чтобы он не сгинул и тебя с собой не забрал.              В груди у Даши что-то оборвалось. Болезненное, саднящее чувство, которое она испытывала прошлым утром, вернулось с новой силой, но теперь это была не просто физическая боль. Это была вина. Безмерная благодарность и разрывающая сердце скорбь по бабушке, которая пожертвовала своей спокойной старостью, превратив себя в тюремщика.              — А как Зоя умерла, так оковы спали. Бес вырвался. А поскольку мертвое тело еще теплым было, да и кровь в нем родная… Он в него и юркнул.              — Зачем? — Даша вскочила, не в силах больше сидеть. — Зачем ему мертвое тело, если он хотел меня?              — Он хотел крови. Плоти. Сосуд, из которого будет пить жизнь. Тогда он тебя выбрал, потому что к Зойке подобраться не мог, а ты слабая еще была. Теперь он с Зойкой связан, но ненадолго. Мертвой силой долго он не пропитается. Изголодается. Он использует ее личину, чтобы ты сама ему открылась и приняла. Ты же с защитой приехала. Родовик знаешь, соль сыплешь. Он к тебе в истинном виде сунуться не может. А вот если поверишь и защиту снимешь, — все. Он в тебя войдет. И тогда уже никто не поможет.              Пазл сошелся. Лоснящаяся восковая кожа — это разлагающаяся плоть, которую сущность пытается поддерживать силой. Убранный красный угол, стук копыт. Эта тварь не дает бабушке просто так уйти, потому что Зоя Георгиевна и после смерти старается внучку защитить.              — Я должна его выгнать, — голос Даши стал холодным и твердым, в точности как у Зои Георгиевны. Набежавшие слезы высохли, оставив после себя лишь жгучую, концентрированную ярость. — Эта тварь даже после смерти не дает ей покоя. Слишком долго он пировал за ее счет.              — С ума сошла! — ахнула Устинья, всплеснув руками. — Да он разорвет тебя! Тебе бежать надо!              — Если он связан кровью, он потом найдет меня везде, — отрезала Даша, поднимаясь из-за стола.              — Дашка, не дури!              Кто уж станет слушать старуху? Даша быстро оделась, дошла до магазина, потом поднялась на пригорок, где стоял их дом, а потом ушла дальше. Через несколько минут появилась одна палочка сети. Пинигина принялась звонить Ване, но тот не отвечал или ей прямо говорили: «Абонент находится вне сети. Возможно, он летит в самолете»              — Так пусть делает посадку, — шикнула Даша, понимая, что Ваня на работе. Обрывать ему телефон звонками смысла нет никакого. Решила отправить ему сообщение.              «Ваня, бабушки больше нет. Я знаю, что ты ее терпеть не мог, но мне нужна помощь. В ней бес. Не вздумай ехать в ночь, только днем. И прихвати что-нибудь поесть»              Она нажала на отправку. Загрузка долго крутилась и несколько раз сообщение не удавалось отправить, на четвертый раз получилось. Даша сунула телефон в карман. Теперь, если она не справится, Ваня хотя бы будет предупрежден.              Но умирать в ее планы не входило.