Мы побелили солнце

Я уже не рассуждаю о размере унижения. Врут те, кто говорят: дна нет. Дно есть, но для каждого оно разное. Я уже был на дне, на своем личном дне. Я не помню, как попал в угол, но забивался в него щенком с придавленным хвостом. Я вжимался все сильнее; я даже на какую-то секунду испугался, что сломаю стену и провалюсь таким же визжащим собачонком к соседям. Я был псиной, а Игорь держал передо мной включенный шокер, который искрил и трещал в руке. А я? А я пронзительно скулил, взбивал жесткий ворс носками и вдавливал лицо в пропахший дешевым освежителем кафель. - Уйдите, пожалуйста, - хриплю, оставив борьбу с Игорем за первенство и уступив ему победу. Он не удивляется. Или я просто этого не вижу. Да нет, чувствую - он попросту озадачен. Но не уходит, а у меня нет даже очков, чтобы прикрыться от ядовитой желтизны. Они выпали из рук, когда Игорь скинул камуфляжку. Слышу, как прибегает мать. Вьется вокруг меня, царапает в неумелых попытках поднять, трещит на ухо что-то сочувствующее. А я только отпихиваю ее и вжимаю кулаки в глаза с таким усердием, что, будь я хоть капельку сильнее - выдавил бы глазные яблоки. - Переутомился, - сочувствующе вздыхает мать, не рассердившись на мои попытки оттолкнуть. - Переволновался мой мальчик. Она делает акцент на слове «мой», а меня это смешит. У нас в школе с тем же успехом скачивают доклады и презентации, которые по идее нужно делать самим, а потом с гордостью заявляют: это мои доклады и презентации. - Ой, как он визжит, ты посмотри, - ахает мать. А интонация красноречиво завершает: «И что мне теперь с ним делать? Я ж совсем не умею ухаживать за детьми!». Но выход она находит умело. Идеальный выход для женщины вроде нее. - Игорь, помоги Дане! Доведи до комнаты, а я пока постель чистую ему сделаю... Я даже не успеваю возразить. Только слышу, как мать упархивает из ванной кукушкой. Меня снова мутит. Зажмуриваюсь покрепче, отрываюсь от стены и снова доползаю до унитаза. Но желтый цвет из меня больше не исторгается. Наверное, я попросту не успел его как следует впитать. - Можно вопрос? - бестактно интересуется Игорь, даже не думая приближаться ко мне. Коротко мотаю головой, вонзаясь ногтями в ободок унитаза. А Игорь все равно спрашивает. - Данко, ты че... беременный? Шмыгаю носом. - Уйдите, пожалуйста. - Екарный Касперский, ну точно беременный. С ничего психует и обижается. - Я не обижаюсь. Больших усилий мне стоит выдавить это. На самом деле, я обижался. Во многом на Игоря, но больше на ситуацию в целом и на то, что я сидел сейчас в чужой ванной с этим желтым сисистером, а мог бы смотреть с бабушкой Малахова и ругаться на девчонку из передачи, потому что она шляется по мужикам и не смотрит за детьми. - Я не обижаюсь, - повторяю для пущей убедительности, сжав зубы. - Только выйдете, пожалуйста, из ванной. - Доберешься сам до комнаты? - Доберусь. Он решает не навязываться. Может, и удивлен где-то в глубине души моим поведением. Если вообще делает хоть какие-то выводы, кроме «ха, ты че, беременный?». Жмурясь, я цепляюсь за ледяную керамику и на ватных ногах ковыляю сперва в прихожую, чтобы нащупать в ворсе ковра драгоценные очки. Цепляю их на нос, потными ладонями хватаюсь за ручки сумок. Липкие мурашки на бедрах, дрожь в ногах, остатки тошнотворной желтизны в горле и головокружение... Я уже не чувствую себя человеком. И щенком не чувствую. Только затюканным нечто, которое мешает и матери, хоть она и упрямо пыталась это скрыть; и Игорю, но он этого скрыть даже не пытался. - Дань, я тебе постелила! Она выглядывает из неприметного прохода, который я сперва принял за большое зеркало. Значит, и моя спальня - сплошной черно-синий восторг. Хоть что-то хорошее. Ныряю в темную комнату, кидаю сумки на кресло позади кровати и прямо в одежде заваливаюсь в постель. Хотя бы потому, что мать не спешит уходить, а со своим извечным сочувствием смотрит на меня. - Ты, может, у бабушки отравился? Дань? Отворачиваюсь к стене. Лбом утыкаюсь в синие обои - но уже не с корабликами, а с васильками. - Ну? Ты вспомни, что дома ел. Туда же нормальную еду никогда не завозят. В городе испортится колбаса - так ей этикетку переклеивают и в деревни везут, - она садится на краешек моей кровати. - Колбасу ел? - Я спать хочу, - с трудом выдавливаю, уворачиваясь от руки матери на моем плече. А она намека не понимает. - Так спал же в машине... У меня порошок от тошноты есть, тебе развести? - Да не. Прошло уже все. - Сейчас прошло, а ночью снова может начаться. Хочешь, тазик тебе возле кровати поставлю? Меня аж перекашивает. Резко поворачиваюсь к ней. Впервые за вечер встречаюсь с на скорую руку обведенными будто бы углем глазами. И отчеканиваю: - Не надо. Спасибо. И она вздрагивает. Слегка накрашенные губы уже начинают обиженно поджиматься, но она словно вспоминает, что в таком состоянии моей вины нет, а потому - наконец встает с кровати. - Ты бы хоть очки снял, - замечает, отступая к двери. - В очках спать будешь? Молчу. Снова отворачиваюсь к холодной стене. Мельком бросаю взгляд на окно, но оно было прикрыто шторами. Главное, чтоб утром вся комната не налилась желтым, а остальное можно спокойно пережить. Я проспал больше двенадцати часов. Знаю точно, потому что на тумбочке возле кровати стоял мутант - получасы-полуторшер. Утром, когда мать и сисистер собирались на работу (а сон под утро у меня был очень чуткий), я успел бегло осмотреть залитую синим комнату. Понял, что это не их квартира - съемная. И в эту комнату они почти не заходили, но и трогать здесь ничего не решались. Та же кровать, где никто не спал, но не думали и выносить; те же вставшие часы на стене, коим не спешили менять батарейки; тот же шкаф, на полках которого стояла не классика, а книги о юриспруденции, Конституция и законы УК РФ (сомневаюсь, что мать после фармацевта устроилась юристом). Хозяева обустроили квартиру на свой черно-синий вкус, а мать с Игорем делать кардинальные изменения не решались. А еще я слышал утром, как мать переговаривается с Игорем насчет меня. Даже не так. Говорила одна мать, а Игорь бурчал в ответ что-то нечленораздельное. Только я уже не помню, о чем велась речь, потому что снова уснул. Когда я окончательно просыпаюсь, в доме звенит полная тишина. Сдается мне, мать и сисистер на работе. Переносица болит от очков, которые давили на нос всю ночь. От слишком долгого и слишком крепкого сна пульсируют виски. Прилипающий к телу свитер, пропитанный потом, уже не согревал - я ощущал себя точно так же, как однажды морозным январским утром, сразу после новогодних каникул, я вышел с бабушкой хоронить свою собаку. Мы стояли возле будки, а рыжая Кнопка, скрюченная в неестественной позе и уперевшаяся затылком в стену гаража, была белой, трепетно укрытой снежным одеялом. Снег падал на нее, но не таял. Убаюкивал. - Отмучилась, - заключила тогда бабушка почти спокойно. - Всю ночь скулила. Только под утро замолчала... А я не решался подойти ближе. Переминался с ноги на ногу, замерзал и шмыгал носом. - Это точно она? - сипло, не своим голосом выдавил я. - А кто ж еще? Снегом ее просто засыпало. Умирала на улице, даже в будку сил не хватило зайти. - Бедная... - Да нет, Дань. Бедная она была, когда скелетом шаталась. Когда она волком выла, потому что череп от боли разрывался - вот тогда она была бедная. - Давай ее в огороде похороним? - В огороде нельзя хоронить, примета плохая. Ее в мешок нужно положить и в лес отвезти. Там и закопаем. Ты лопату возьми, я пойду картошку из мешка высыплю... Постой пока, посмотри на нее напоследок. В этот момент все сразу тихо так стало. И дети за калиткой не визжали, и машины не ездили, и собаки не лаяли. Снег только шел, покрывая Кнопку все плотнее, но с этим - мягче и ласковей. Наверное, под снегом ей теплее. - А щенки как? - вдруг вспоминаю коробку с тремя рыжими варежками, которые даже не ходили еще как следует, а только перекатывались колобками. - А что щенки? Мы их сами вырастим. Бутылочки только надо прокипятить, - она тяжело вздыхает. Накидывает капюшон и, взбивая грузными ногами снег, идет к сараю. Но вдруг останавливается и оборачивается через плечо. - Когда меня хоронить будут, ты проследи, чтоб до заката гроб опустили. В лоб поцелуешь и горстку земли бросишь. В доме потом приберись обязательно, чтоб не стоял запущенным. И, главное, не жалей. Мертвых не жалеют, они отмучились. Я умру, а ты к матери жить поедешь. Только все равно приезжай летом сюда. Зря я, что ли, яблони выращивала? Не знаю, почему я вспоминаю это именно сейчас. Почему именно сейчас дрожу в мокром свитере. Почему мне холодно точно так же, как и тогда, тем морозным утром после каникул, когда я ехал хоронить свою собаку... Кутаясь в мешковатую кофту посильнее, я отекшим слизнем сползаю с кровати и решаю юркнуть на кухню. Последнее, что я ел - вернее, пил - был клубничный чай с розовым перцем. Бабушкин... Мотаю головой, отгоняя слезливые мысли. Аккуратно вхожу в прихожую. Шторы открыты, но я тут же их задвигаю - благо, на улице, кажется, пасмурно. И в ледяной лихорадке врываюсь в кухню. Не просачиваюсь и не крадусь, а врываюсь. Не как хитроумный шпион, а как глупый герой, вывалившийся к врагам, выпятивший грудь и гордо крикнувший: «Ну, стреляйте!». Но стрелять было некому. Все те же черно-синие тона. Если и были здесь ужасы типа масла и сыра, то запрятанные по шкафам и холодильникам. Предположим, смогу я подкрасться к холодосу, зажмуриться и выхватить оттуда какую-нибудь колбасу, как всегда делал у бабушки. Только вот на его белой дверце примостился маленький желтый снайпер. Магнитик с солнцем. Меня бросает в холодный пот, но я не сдаюсь. Слишком поздно сдаваться. Крепко жмурюсь, делаю отважный шаг к снайперу-солнышку и легкой рукой сбрасываю все магнитики, а легкой ногой - пинаю их под гарнитур и холодильник. Просто чтоб не разъедали глаза. Просто чтоб я спокойно мог есть на кухне. Только сейчас осмеливаюсь снять бронежилет. Открываю глаза. И радостно смотрю на беленькую дверцу холодильника, внутренне ликуя. У меня получилось! Я смог, я почти добыл еды! Подавленное состояние и лихорадка у меня, может, и от голода. Не может же так резко стать хреново на душе... - Они мне тоже никогда не нравились, но зашвыривать их под шкафы как-то чутка перебор, да? Он все-таки был дома! Тихо сидел у себя в комнате, а сейчас так же тишайше прокрался в кухню. И не было на нем уже, слава богу, того мерзкого свитера и браслета. Черная футболка с принтом Цоя, поношенные джинсы. Только цепочка по-прежнему болталась на шее, но ее желтизна не была ядовитой, и очки успешно меня защищали. - Поднимать не буду, - предупреждаю, рассматривая Игоря исподлобья. - А я так надеялся... Он делает шаг к холодильнику, а я тут же юркаю за стол. Игорь бегло смотрит на меня. Скребет щеку с едва заметной щетиной. Открывает холодильник, таким же беглым взглядом проходится по продуктам и спрашивает: - Картошку будешь? - Суп? - роняю от неожиданности. - Нет, картошку. Обычную. Пюре. Будешь? - Нет... Нет, не хочу. Смотрит на меня через плечо. Фыркнув, вынимает из холодильника банку с сиропом, забирается в нее тонкими пальцами, подцепляет крупную клубнику и бросает в рот. - А борщ? - продолжает, пережевывая. Облегченно вздыхаю. - Борщ - буду. - Только он позавчерашний, - тут же предупреждает. Снова раскрывает холодильник. - А у тебя желудок бракованный. - Это от нервов. - Ага, я так и понял. Опять скребет щеку. Тянется, чтобы достать кастрюлю, но внезапно по всей кухне раскатывается песня - кажется, группы «Кино» - наши соседи часто включали их творчество в машине и открывали дверцы, пока работали во дворе. И Игорь, шепотом выругавшись, подцепляет телефон. Но ставит его на громкую связь и кладет на стол, а сам невозмутимо достает кастрюлю с борщом и звенит тарелками. - Игорь Павлович? Здравствуйте! Я обескураженно втягиваю голову в плечи. Будто сейчас специально подслушиваю чужой телефонный разговор, и разумно было бы уйти. Но я хочу борщ. А Игорь мне его наливает. - Ага, - хмыкает он и начинает раздосадовано метаться вдоль гарнитура. Поварешку, что ли, найти не может? А низкий голос - я, кстати, не могу распознать, мужчина это или старая женщина - продолжает: - Ой, здравствуйте. Вы не заняты? - А это смотря, что вам нужно. - Просто ваша каморка... - Кабинет. - Извините, кабинет ваш заперт, дети проверяли, - нет, все-таки мужчина. Слишком грубый голос с очевидной хрипотцой. Игорь морщится. Чертыхнувшись, вынимает поварешку из тазика с грязной посудой и начинает промывать. Издает ехидный смешок: - Да? Ничего себе. Ну, получается, меня там нет. - Так вы дома? - голос тускнеет. Или все-таки женщина? Эмоциональная такая. - Ну, наверное. Рабочий день у меня так-то не круглосуточный. - Я все понимаю, а приехать не можете? - Могу. Но не хочу, - Игорь льет кровавый суп в тарелку и ставит ее в микроволновку, а кастрюлю возвращает назад. Наконец с тяжелым вздохом интересуется: - Ну что там у вас? - Да у меня в пять часов кружок с пятиклашками. «Занимательная астрономия» называется, так вот... Они тут все пришли, я должна была им фильм про планеты показать, - все-таки женщина. - А звука нет! Почему такое может быть? - Ну займите другой класс, - Игорь заметно раздражается. Резко ставит передо мной тарелку с борщом. - Ничего страшного не случится. Фильм свой на флешку перекиньте... Дань, тебе со сметаной? Вздрагиваю и медленно мотаю головой. - А хлеб будешь? Снова мотаю. Холодно. - Ну ешь тогда, - бросает и вываливает из баночки в вазочку клубнику. Посыпает ее сахаром и кладет сметану. Вновь обращается к бабке с грубым голосом: - Вы фильм этот из дома принесли? Дома звук был, проверяли? Может, файл изначально был багнутый. - Был звук, мы с мужем даже смотрели самое начало! Ну займу я другой класс, так компьютер же от этого не починится! Ныряю ложкой в кровавую жижу. Игорь садится напротив меня, а я прячу взгляд. Он так беспечно говорит со старухой, и меня это даже не улыбает. В этом точно было что-то неправильное, как неправильны нежные цветы на постере фильма о серийном убийце. Я мерз и мелко дрожал, меня пробирала необъяснимая тоска, я шмыгал носом и хотел домой. Так резко и так несвоевременно! А Игорь продолжал разговаривать, создавая уродливый гротеск. - Колонки проверьте. Соединение тоже, вдруг они отключились или проводки отошли. Колесики покрутите. На самом компе или в видосе может быть звук на минималке, проверьте. - Так сам компьютер - это же колонки! - На компе отдельная громкость есть. Может, у вас звуковая карта вырубилась. Через «этот компьютер» в «свойства» зайдите. Далее - «звуковые устройства», вот там и ткните галочку на звуковой карте. Ну или на крайняк драйвер слетел, тут только переустанавливать. Дрожь усиливается. Почему-то немеет все тело, и даже пропадает аппетит. Ощущается привкус вчерашней рвоты. И даже от вида супа хочется прочищать желудок. Я решительно отодвигаю тарелку, чуть не сбив Игоревскую вазочку с клубникой. В извинение поднимаю на него измученный взгляд и только сейчас замечаю у него прокол чуть выше верхней губы. Игорь, будто почувствовав взгляд, привычным жестом теребит и растягивает его. Видимо, чтоб не заросло - серьгу-то он не носил. - Тут «этого компьютера» нет, тут только «мой компьютер». - Винда старая, это то же самое. Вам чего, гордость не позволяет другой класс занять? Как раз информатичка вроде в отпуске, туда шуруйте. - Слушайте, - я вздрагиваю, потому что она выходит из себя. - Вам деньги платят не за консультации! Сами сюда езжайте и ищите «эти» и «свои» компьютеры! Ваша, в конце концов, обязанность! - Уже мчусь, - и палец Игоря тыкает в красную кнопку. Но вместо того, чтобы мчаться, - спокойно подцепляет миниатюрной ложечкой ягоду и отправляет в рот. Тоненькие пальцы перестукивают на столе мелодию, а Игорь спокойно запевает: - Но если есть в кармане пачка сигарет, значит, все не так уж плохо на сегодняшний день. И билет на самолет... суп вкусный? Пожимаю плечами. - А вы... - через силу пытаюсь улыбнуться, хотя тело заходится в ознобе. Хоть бы не заметил... - На работу не поедете? - Да шла она нахер. - И вас не уволят? - Кто? Маразматичная физичка из-за «Занимательной астрономии»? Не думаю. Рабочий день до четырех, мы с Валерой устали и хотим отдохнуть. - А... Классно. Он кривится. Доедает клубничный десерт молча. Я тоже стараюсь молчать, натянув капюшон по самую переносицу, прикрыв нижнюю часть воротником свитера и на всякий случай придерживая темные очки, чтоб не слетели. А Игорь открывает окно. На улице собирается дождь, шторы раздуваются пузырем от ледяного ветра - а он открывает окно, чтобы покурить. На всякий случай я хочу промыть тарелку после супа - вдруг у них так принято? Но порыв ветра пробивает меня уже не на дрожь, а на судорогу. Даже руки не слушаются, бешено дергаясь - посторонний человек бы решил, что я героиновый нарик, причем в запущенной стадии. Но Игорь никак не реагирует. Он не видит. Он вообще старается меня не замечать. Укрываясь в спасительном свитере, возвращаюсь в комнату. Достаю старенький ноут. Запускаю симулятор охоты - единственное, что тянул комп. Но я не играю. Странное чувство застает меня, такого маленького и спрятанного, такого больного и ненужного. В этот момент я видел себя таким и считал себя таким. Поэтому, сложив ноутбук снова, я обнимал его так любяще и крепко, как, наверное, мог бы обнять каждого, кто был бы не против. Но сейчас, когда рядом не было совсем никого, я прижимал к сердцу старенький, постоянно ломающийся ноут - единственное, что у меня осталось из прошлого. Ласкал его поцарапанную крышку и плакал. Не знаю, почему вдруг именно сейчас на меня нахлынуло это чувство невыносимого одиночества. Словно что-то кольнуло в сердце и оторвалось, выпало осколком и затерялось в океане. Кажется, я что-то почувствовал - а, может, осознал. Предвидел. Или ошибался. Я скулил - пронзительно, размеренно и ровно, разнося подрагивающий плач по всей черно-синей комнате. Я выл - тонко и прямо, до боли стискивая старый ноут. Я замерзал в пропитанном слезами свитере. У меня не было сил накрыться одеялом. У меня, порой, не было сил даже на вздох. Непонятная слабость и необъяснимая истерика; какая-то уязвляющая, животная тоска по дому и бабушке. Мне было плохо. Нечеловечески плохо. Потому что сейчас я понимал, что я действительно одинок. Меня отвращали даже шутки Игоря и его редкое внимание ко мне. Отвращала мать с ее назойливостью. Отвращал город и пятиэтажная клетка, этот смог снаружи. Отвращал желтый и его боязнь. Не знаю, сколько времени бы это еще заняло. Мне пришлось успокоиться, потому что вошла мать. Только вернулась, наверное, с работы. Я сразу отворачиваюсь, натянув капюшон и укрывшись одеялом вместе с ноутбуком. Не хочу жалости, не хочу вопросов вроде «а что случилось?» и восклицаний типа «ну ты же мальчик!». Но, кажется, она не настроена сейчас лезть. И я понимаю, в чем дело, когда ее холодная рука ложится на мое плечо. Молча, без единого слова. Она не понимает меня, нет, скорее я ее понимаю. - Дань, нам... нам нужно серьезно с тобой поговорить. И я сразу замечаю вещь, которую не смог спрятать ни ее вымученно бодрый тон, ни ледяные прикосновения. Она тоже плачет. "Отмучилась...".