Симбиоз | Symbiosis

      Утренний свет, которому наконец удалось просочиться сквозь гнилые деревянные доски окон гостиной, был бледным, серым и совершенно лишённым тепла. Он отбрасывал длинные, скелетообразные тени на мебель под пыльными чехлами, освещая абсолютный, хаотический разгром комнаты — и двух ведьм, безнадёжно запутавшихся на грязных половицах.       Гермиона проснулась не с внезапным испугом, а с медленным, тяжёлым, захлёбывающимся осознанием.       Первое, что она зафиксировала, — температура воздуха. Несмотря на ледяной сырой сквозняк, завывающий в забытых коридорах многовекового поместья Блэков, ей не было холодно. Тяжёлое, пьянящее, лучистое тепло окутывало её с головы до ног, проникая глубоко в ноющие суставы.       Второе, что она зафиксировала, — неоспоримый источник этого тепла.       Спина Гермионы была плотно прижата к крепкому, стройному телу. Бледная рука со шрамами тяжело лежала на её талии, длинные пальцы свободно и собственнически запутались в разорванной ткани блузки. Она чувствовала ровный, ритмичный подъём и опускание груди Беллатрикс, прижимающейся к её позвоночнику, и мягкое, ритмичное дыхание тёмной ведьмы, шевелившее спутанные кудри на затылке.       Целую пугающую, застывшую вечность Гермиона не двигалась. Она не дышала. Она просто лежала, и её блестящий ум яростно пытался примирить ужасающую реальность войны за стенами этого дома с глубоким, всепоглощающим чувством физического покоя, разливающегося по венам.       Лихорадка прошла.       Мучительное, кипящее ощущение, которое всего несколько часов назад угрожало сжечь их заживо изнутри, полностью исчезло. На его месте магическая привязь, соединяющая их ядра, успокоилась до низкого, ровного, резонирующего гула. Она больше не ощущалась как ржавый рыболовный крючок, раздирающий грудину; она ощущалась как тяжёлая, прочная якорная цепь. Она была вторгающейся. Она была неоспоримо тёмной. Но она была абсолютно, идеально стабильной.       Интеграция завершилась. Они пережили горнило изначального жестокого требования связи.       Но по мере того, как адреналин угасал, на Гермиону обрушился сокрушительный груз того, как они выжили. Воспоминания о прошлой ночи проносились за закрытыми веками яркими, осуждающими вспышками. Отчаянные поцелуи. Ужасающий прилив тёмной силы. То, как Беллатрикс кричала и рассыпалась под её прикосновениями.       Я сломала её, — подумала Гермиона, бессмысленно глядя на облупившиеся обои.       Она помнила ощущение абсолютного подчинения Беллатрикс. Она помнила то тёмное, извращённое, эйфорическое удовлетворение, захлестнувшее её, когда самая страшная помощница Волдеморта умоляла магглорождённую о разрядке. Волна глубокой, удушающей тошноты накрыла Гермиону. Она была гриффиндоркой. Она была лучшей подругой Гарри Поттера. Она должна была быть несгибаемым нравственным компасом золотого трио, блестящей ведьмой, которая всегда находила праведный путь.       Но прошлой ночью она не просто подчинилась магии, чтобы пережить лихорадку. Она активно взяла контроль. Она использовала связь, чтобы безжалостно подчинить чудовище, и она наслаждалась каждой секундой этого. Тёмная магия от столкновения заклинаний не просто связывала их тела — она активно просачивалась в её душу, искажая её острые грани, необратимо оскверняя её свет.       Медленно, осторожно, затаив дыхание, Гермиона пошевелила рукой. Она обхватила пальцами тонкое запястье Беллатрикс, чтобы осторожно отвести руку старшей ведьмы от своей талии.       В тот момент, когда физический контакт прервался, привязь резко, протестующе загудела. Это была не обжигающая, кипящая агония предыдущих дней, а ноющая, внутренняя, пугающая боль — внезапная, глубокая, укоренившаяся жажда, словно голодный зверь, внезапно лишённый пищи. Дыхание Гермионы перехватило, она стиснула зубы, заставляя себя сесть и отползти на несколько футов, волоча себя по пыльным половицам, чтобы увеличить расстояние между ними.       Беллатрикс зашевелилась, издав мягкий, непроизвольный звук недовольства при внезапной потере тепла. Тёмная ведьма перекатилась на спину, и её густые, хаотичные кудри разметались по грязному полу, как чёрные чернила.       Гермиона подтянула колени к груди, обхватив их руками, и наблюдала за спящей Беллатрикс.       В состоянии покоя, лишённая своей пугающей, маниакальной энергии и насмешливого чистокровного превосходства, Беллатрикс выглядела поразительно, трагично человечной. Острые аристократические черты были смягчены полным изнеможением. Тёмные, впалые круги под глазами говорили о десятилетии, сгнившем в Азкабане, и о жизни, подпитываемой исключительно паранойей и тёмной магией.       Резкий, внезапный вздох нарушил тяжёлую тишину.       Гермиона подняла голову. Глаза Беллатрикс были открыты.       Тёмная ведьма лежала совершенно неподвижно, бессмысленно глядя на облупившийся, серебристый потолок. Воспоминания о прошлой ночи нахлынули на Беллатрикс в реальном времени, так же как и на Гермиону. Гермиона наблюдала за тем самым сокрушительным моментом — как сжалась острая челюсть Беллатрикс, как судорожно сглотнуло её бледное горло, как пальцы сжались в тугие, побелевшие кулаки по бокам, когда унижение достигло сознания.       Беллатрикс медленно повернула голову. Её штормовые тёмные глаза встретились с глазами Гермионы.       Не последовало немедленных криков. Не было лихорадочных попыток наложить проклятия. Тишина между ними была густой, взрывоопасной и тяжёлой от взрывного, радиоактивного груза черты, которую они необратимо пересекли.       — Если ты когда-нибудь заговоришь о том, что произошло в этой комнате, — прошептала Беллатрикс. Её голос был хриплым, острым, как бритва, и совершенно лишённым обычной музыкальной певучести. — Я вырву твой язык из горла и скормлю его тебе, пока ты будешь смотреть.       — Если мы вообще когда-нибудь будем физически способны заговорить с кем-то ещё, чтобы наша кровь не закипела, я сочту это чудом, — ответила Гермиона. Её голос был на удивление ровным, холодным и прагматичным, хотя в нём не было ни капли тепла.       Беллатрикс с трудом приподнялась в сидячее положение, слегка поморщившись, когда резкое движение потянуло застывшую, запёкшуюся кровью повязку на боку. Она посмотрела на своё испорченное, сбившееся тёмное шёлковое платье, и по её бледной шее пополз глубокий, яростный, пятнистый румянец чистого унижения. Резкими, хаотичными, дёргаными движениями она одёрнула ткань вниз, отчаянно пытаясь собрать разбитые, острые осколки своего чистокровного достоинства.       — Итак… лихорадка прошла, — констатировала Беллатрикс, наотрез отказываясь снова смотреть на Гермиону. Она пристально уставилась на заколоченное окно, её поза была напряжённой.       — Ядра стабилизировались, я же говорила, — подтвердила Гермиона. Она разогнула ноги, мышцы болезненно запротестовали, и она потянулась за своей виноградной палочкой, лежащей в пыли в нескольких футах. — Магия принудительно установила равновесие. Ты черпала мою стабильность, а я… — Гермиона запнулась, истина имела привкус пепла и железа во рту. — …я впитала часть твоей темноты. Мы уравновесили друг друга.       — Не льсти себе, грязнокровка, — усмехнулась Беллатрикс, хотя оскорбление звучало совершенно пусто и театрально. Это был автоматический защитный механизм, ржавый, помятый щит, который она держала перед собой чисто по привычке.       Гермиона проигнорировала насмешку. Ей нужно было узнать масштаб повреждений. Она сжала палочку, сделав глубокий, укрепляющий вдох.       — Люмос.       Заклинание зажглось на кончике палочки, но сердце Гермионы камнем упало в желудок.       Свет, засиявший из виноградной древесины, не был тем чистым, ярким, успокаивающим белым светом, который она безупречно создавала последние шесть лет. Это был тяжёлый, удушающий, агрессивный оттенок расплавленного золота, яростно пронизанный пульсирующими прожилками ультрафиолетовой черноты. Он отбрасывал на стены гостиной жуткие, неестественные, пляшущие тени. Он казался тяжёлым в воздухе, гудящим от смертоносной, шипящей энергии, совершенно чуждой ей.       Беллатрикс повернула голову, её тёмные глаза слегка расширились при виде осквернённого, испорченного света. Медленное, тёмное и невероятно сложное выражение промелькнуло на лице старшей ведьмы. Это была смесь искреннего ужаса и извращённого, заворожённого, собственнического удовлетворения.       — Ну и ну, — пробормотала Беллатрикс, её взгляд медленно скользнул от испорченного кончика палочки к бледному лицу Гермионы. — Посмотрите-ка на Золотую Гриффиндорскую Девушку сейчас. Посмотри, что моя магия сделала с тобой. Ты полностью испорчена.       — Я выживаю, — отрезала Гермиона, погасив свет резким, яростным взмахом запястья. Гостиная мгновенно погрузилась в сумрак. — И ты тоже. Но ни одна из нас не переживёт неделю, если мы должным образом не защитим этот дом. Мы сидим здесь и излучаем нестабильную, взрывоопасную магию уже три дня. Любой, кто отслеживает магический отпечаток столкновения в Министерстве, уже мог засечь этот район.       Беллатрикс издала резкий, лающий, лишённый веселья смех, неуверенно поднимаясь на ноги.       — Думаешь, твои жалкие, учебниковые министерские чары остановят Тёмного Лорда? Если он ищет меня, он прорвётся сквозь твою Сальвио Гексию как сквозь мокрый пергамент. Он сорвёт крышу с этого дома.       — Мои чары держали Гарри Поттера в живых в палатке, пока вся твоя армия прочёсывала страну в его поисках, — холодно парировала Гермиона, вставая лицом к ней и отказываясь отступать. — Но ты права. Стандартных защитных чар недостаточно, чтобы скрыть такую аномалию. Именно поэтому ты поможешь мне наложить кровные чары.       Беллатрикс замерла, её тёмные глаза сузились в опасные, подозрительные щёлочки.       — Кровавая магия? От тебя?       — Связь уже принудительно объединила наши магические сигнатуры. Мы практически истекаем одной и той же магией, — рассудила Гермиона, её разум с благодарностью скользнул в привычный, успокаивающий, клинический ритм академического решения проблем. — Если мы наложим чары вместе, намеренно переплетая нашу магию и используя нашу физическую кровь как якорь, дом будет скрыт одновременно и светлыми, и тёмными сигнатурами. Это создаст огромную магическую слепую зону. Пожиратели Смерти считают остаточную светлую магию и обойдут её стороной, а Орден увидит тёмную сигнатуру и уйдёт подальше. Это камуфляж.       Беллатрикс уставилась на неё, искренне поражённая чистой, расчётливой безжалостностью плана. Это было блестяще. Это было крайне незаконно. И это было невероятно, неоспоримо темно.       — Ты добровольно сплетёшь свою магию с моей? Ты используешь кровь? — спросила Беллатрикс, медленно шагнув ближе. Невидимая привязь между ними довольно загудела от сократившегося расстояния — тёмная вибрация в их грудях. — Чтобы запереть нас внутри?       — Чтобы не пускать их, — поправила Гермиона, её карие глаза были жёсткими и бескомпромиссными, когда Беллатрикс вторглась в её личное пространство. — Да. Я сделаю всё, чтобы выжить.       — Завораживает, — выдохнула Беллатрикс, и дикая, пугающая, прекрасная улыбка медленно расползлась по её лицу. — Покажи мне, маленькая птичка.       Они переместились в центр гостиной, расчистив небольшое пространство в пыли и встав менее чем в двух футах друг от друга. Сама физическая близость была тяжёлым, пьянящим наркотиком, который обе отчаянно делали вид, что не вдыхают.       — Нам нужен якорь, — проинструктировала Гермиона, голос её упал до серьёзного, командного регистра. Она подняла правую руку, поднеся виноградную палочку к центру левой ладони. Не колеблясь, она беззвучно наложила секущее заклинание.       Тонкая, острая линия алой крови выступила на ладони Гермионы. Она не вздрогнула. Она протянула свою окровавленную руку к Беллатрикс.       Беллатрикс смотрела, как кровь собирается в капли и капает, её глаза вспыхнули тёмным голодом. Медленно, зеркально отражая движение младшей ведьмы, Беллатрикс подняла собственную палочку. Она полоснула по своей бледной ладони, и тёмная кровь немедленно собралась в лужицу.       — Дай мне свою руку, — тихо приказала Гермиона.       Беллатрикс посмотрела на протянутую, кровоточащую руку Гермионы, как на капкан. Сжав челюсть, дыша поверхностно, она медленно подняла свою руку и плотно прижала кровоточащую ладонь к ладони Гермионы.       В тот момент, когда их открытые раны соприкоснулись, смешав кровь, видимая, ударная волна магии прошла по воздуху, яростно всколыхнув многовековую пыль вокруг них и отбросив тяжёлые бархатные шторы. Золотые и чёрные энергии закружились по их соединённым рукам, обвивая кисти, как живая, дышащая лиана. Гермиона громко ахнула, её глаза на секунду закрылись, когда чистая, неподдельная, пьянящая сила Беллатрикс Блэк хлынула прямо в её вены.       — Вместе, — приказала Гермиона, открыв глаза, чтобы встретить горящий взгляд Беллатрикс. — Cave Inimicum. Protego Totalum. Repello Muggletum.       Беллатрикс подняла свою изогнутую палочку рядом с палочкой Гермионы, и её голос идеально слился с голосом младшей ведьмы в ужасающем, гармоничном, двойном заклинании.       — Fianto Duri. Sanguis Velamentum.       Магия взорвалась наружу из их соединённых рук. Она не образовала стандартный, невидимый купол, как обычные чары. Она прокатилась по облупившимся обоям, гнилым половицам и заколоченным окнам, как прилив густой золотисто-чёрной жидкости. Она просочилась в самые основы поместья, запечатывая каждую трещину, каждую щель, каждую магическую утечку. Дом громко застонал, древние балки содрогнулись и запротестовали, когда объединённая, катастрофическая мощь двух ведьм практически полностью изолировала поместье от нормального пространства и времени.       Когда ослепительный свет наконец погас, гостиная ощущалась фундаментально иной. Воздух был абсолютно неподвижен. Она была полностью, совершенно изолирована. Тяжёлый, гнетущий вес внешнего мира, войны и Министерства исчез.       Гермиона издала долгий, дрожащий вздох, готовясь убрать кровоточащую руку.       Но Беллатрикс не отпустила.       Хватка тёмной ведьмы значительно усилилась, её длинные пальцы переплелись с пальцами Гермионы, плотнее прижимая их порезы друг к другу. Беллатрикс шагнула вперёд, полностью уничтожив оставшееся между ними пространство. Гермиона отшатнулась назад, её позвоночник упёрся в твёрдый край стола под пыльным чехлом.       — Чары подняты, — прошептала Беллатрикс, и голос её упал до того тёмного, бархатистого регистра, от которого мелкие волоски на затылке Гермионы встали дыбом. — Мы совершенно одни, Грейнджер. Никакого драгоценного Поттера, чтобы спасти тебя. Никакого Тёмного Лорда. Только мы. Запертые в клетке.       Сердце Гермионы бешено колотилось о рёбра. Она попыталась отдернуть руку, но связывающая их магия протестующе закричала, требуя, чтобы она осталась на месте.       — Отпусти меня, Беллатрикс.       — Почему? — с вызовом спросила Беллатрикс. Она наклонилась, склонив голову, пока её губы не оказались на волосок от уха Гермионы. Она глубоко, отчётливо вдохнула, вдыхая запах пота, страха и магии Гермионы. — Прошлой ночью ты не была так уж и рада оттолкнуть меня. Ты была весьма… требовательной.       Горячая, яростная волна стыда и тёмного, непрошеного адреналина захлестнула Гермиону.       — Это была лихорадка. Магия принудила нас. Это было биологическое выживание.       — Было ли? — промурлыкала Беллатрикс, её свободная рука поднялась, чтобы очертить острую линию челюсти Гермионы, ноготь слегка царапнул кожу. — Магия принудила к близости, маленькая птичка. Она принудила к физическому жару. Я это признаю. Но она не заставляла тебя смотреть на меня так, будто ты хочешь поглотить мою душу. Она не заставляла тебя прижимать меня к той двери и разбирать по частям.       — Прекрати, — прошептала Гермиона, крепко зажмурившись, пытаясь блокировать пьянящий запах тёмной ведьмы.       — Тебе понравилось, — поддразнила Беллатрикс, прижимая своё стройное тело вплотную к Гермионе, наслаждаясь её острым, непроизвольным вздохом. Голос тёмной ведьмы был токсичным, вызывающим зависимость ядом. — Тебе понравилось держать поводок. Тебе понравилось заставлять меня кричать. Признайся, грязнокровка. Ты можешь играть в праведную гриффиндорку сколько угодно, но теперь ты такая же тёмная и извращённая, как и я. Твоё место во тьме, вместе со мной.       Гермиона открыла рот, чтобы возразить, отрицать, оттолкнуть тёмную ведьму или, возможно, притянуть её ближе в ещё один катастрофический, разрушительный поцелуй.       Но прежде чем она успела пошевелиться, яростный, мучительный крик разорвал напряжение.       Крик исходил не от Гермионы.       Беллатрикс рванулась прочь, выдернув руку из хватки Гермионы и вслепую отшатнувшись в центр гостиной. Она тяжело рухнула на колени, вцепившись правой рукой в левое предплечье так, будто её плоть только что окунули в тигель с кипящим железом.       — Белла! — закричала Гермиона, паника мгновенная и абсолютная.       Связь отреагировала немедленно. Ужасная боль, исходящая от Беллатрикс, ударила по привязи, врезавшись в грудь Гермионы, как физическая кувалда. Гермиона упала на колени по другую сторону комнаты, задыхаясь от фантомной, жгучей агонии, яростно прокатившейся по её собственному левому предплечью.       — Убирайся! — завопила Беллатрикс, её голос был совершенно неузнаваем, искажён абсолютной, раздирающей разум агонией. Она корчилась на половицах, вздымая пыль, глаза плотно зажмурены, зубы оскалены в дикой, звериной гримасе.       Гермиона пробилась сквозь ослепляющую, сочувственную боль, лихорадочно проползая по половицам, пока не добралась до тёмной ведьмы. Она схватила Беллатрикс за запястья, с силой разведя её руки в стороны, задрав рукав шёлкового платья, чтобы обнажить левое предплечье.       Метка Тёмного Лорда была жива.       Татуировка в виде черепа и змеи, обычно чёткое, дремлющее, угольно-чёрное клеймо на бледной коже Беллатрикс, светилась больным, пульсирующим, ослепительным изумрудным огнём. Она буквально извивалась под кожей, змея, казалось, пыталась вырваться из плоти, челюсть черепа беззвучно разевалась в безмолвном крике.       — Он призывает, — выдавила Беллатрикс, выгибаясь спиной от пола, когда очередная волна чистой агонии накрыла её. — Тёмный Лорд. Он созывает свой внутренний круг. Он знает, что я пропала. Он тянет меня.       Магия Тёмной Метки была древней, жестокой и абсолютно собственнической. Это было абсолютное, неоспоримое право Лорда Волдеморта на тела и души своих последователей. Когда Метка горела, она требовала немедленной, беспрекословной Аппарации к его ногам. Она не терпела задержек и не допускала сопротивления.       Но Тёмная Метка никогда не сталкивалась с кровно-связующим заклинанием, наложенным самой блестящей ведьмой своего возраста в комнате, пропитанной разбитыми пророчествами.       В тот момент, когда Метка попыталась принудительно вырвать магию Беллатрикс из защищённого дома и направить её к Волдеморту, тяжёлая золотая привязь, соединяющая Беллатрикс с Гермионой, агрессивно взбунтовалась.       Гермиона почувствовала, как её собственное магическое ядро взревело, яростно устремившись по невидимой цепи между ними, как приливная волна. Золотисто-чёрная магия, которую они только что использовали для защиты дома, хлынула в систему Беллатрикс, столкнувшись с тёмным изумрудным притяжением вторгающегося призыва Волдеморта.       — Агххх! — закричала Беллатрикс, звук разрывал её голосовые связки. Её тело свела неконтролируемая судорога, когда её рука стала буквальным, физическим полем битвы между двумя абсолютными магиями.       — Держись за меня! — закричала Гермиона, крепко обхватив Беллатрикс руками, используя весь вес своего тела, чтобы прижать бьющуюся в конвульсиях ведьму к полу. Она плотно прижалась грудью к спине Беллатрикс, максимально усиливая физический контакт, чтобы укрепить привязь, вливая в связь каждую унцию своей упрямой, блестящей, бескомпромиссной силы воли.       Она моя, — казалось, прорычала тёмная, испорченная часть магии Гермионы, поднимаясь, чтобы встретить магию Тёмного Лорда лицом к лицу. Ты не можешь забрать её. Я не позволю тебе забрать её.       Конфликт был апокалиптическим. Воздух в гостиной громко трещал от вытесненной энергии, сильно пахло озоном, медью и горящей плотью. Беллатрикс теперь рыдала — ужасающий, сломанный, совершенно побеждённый звук, — беспомощно зажатая в мучительном перекрёстном огне двух абсолютных, бескомпромиссных магических притязаний, борющихся за господство над её душой.       Гермиона знала, что не может просто держать её. Тёмная Метка черпала силу напрямую от Волдеморта; она в конце концов разорвёт Беллатрикс на части, если её не остановить.       Гермиона схватила левую руку Беллатрикс, прижав свою кровоточащую ладонь прямо к горящей, извивающейся Тёмной Метке.       — Religo Sanguinis! — взревела Гермиона, повторяя древнее заклинание, обрёкшее их, но на этот раз направляя его непосредственно как наступательное оружие против татуировки.       Золотисто-фиолетовый свет яростно ударил из ладони Гермионы, вонзившись в изумрудный огонь Метки, как физическое копьё.       Беллатрикс издала последний, сокрушительный, неземной вопль, прежде чем её тело полностью обмякло и тяжело рухнуло на Гермиону.       Ослепительный свет вспыхнул один раз, а затем полностью погас.       Тяжёлая, потрескивающая энергия в комнате рассеялась в одно мгновение, оставив после себя глубокую, звенящую, абсолютную тишину.       Гермиона лежала на пыльных половицах, грудь тяжело вздымалась, руки всё ещё крепко сжимали бессознательную тёмную ведьму. Она была полностью истощена, её магическое ядро ныло от глубокой пустоты после усилий битвы. Медленно, руки тряслись так сильно, что она едва могла контролировать их, Гермиона отняла ладонь от левого предплечья Беллатрикс.       Она уставилась на кожу, дыхание болезненно перехватило в горле.       Изумрудный огонь исчез.       Что важнее, угольно-чёрные чернила черепа и змеи полностью исчезли. Это больше не было магическим, живым клеймом; это выглядело как тусклый, серый, десятилетиями старый ожоговый шрам — полностью безжизненный, гладкий и совершенно мёртвый.       Магия Гермионы победила. Привязь навсегда разорвала связь Волдеморта с его самой верной помощницей.       Несколько долгих минут Гермиона просто сидела на половицах, держа Беллатрикс, вслушиваясь в неровное, поверхностное дыхание женщины в своих руках. Масштаб того, что она только что сделала, был монументальным. Это меняло историю. Она не просто спасла Беллатрикс от боли призыва; она фундаментально изменила магическую преданность тёмной ведьмы. Она украла у Волдеморта его ценнейшее оружие.       Беллатрикс зашевелилась, низкий, болезненный стон вырвался из её приоткрытых губ.       Её тяжёлые веки дрогнули и открылись. Она выглядела глубоко дезориентированной, её штормовые глаза быстро моргали, уставившись в потолок. Затем память об агонии ударила по ней, как физический удар.       Беллатрикс ахнула, лихорадочно вырвав левую руку из защитной хватки Гермионы и поднеся предплечье к лицу дрожащими руками.       Она уставилась на мёртвый серый шрам.       Дыхание Беллатрикс мгновенно стало гипервентиляционным. Она провела большим пальцем по выцветшим чернилам, сильно надавив, вонзив ноготь в кожу, ожидая знакомой, тёмной, успокаивающей пульсации магии её хозяина.       Ничего. Абсолютно ничего. Это было пусто. Связь, определявшая всю её взрослую жизнь, исчезла.       — Нет, — прошептала Беллатрикс — звук абсолютного, сокрушительного ужаса. — Нет, нет, нет.       — Он притягивал тебя, — мягко сказала Гермиона. Она отодвинулась назад, давая Беллатрикс пространство, но оставаясь в пределах строгого безболезненного радиуса. — Метка пыталась принудить тебя к Аппарации сквозь чары. Привязь не позволила. Они боролись. Наша связь… она подавила его метку. Она выжгла её.       Беллатрикс медленно опустила руку, встретившись взглядом с Гермионой. Выражение на лице тёмной ведьмы было пугающим. Это был не гнев. Это не была ярость. Это был взгляд религиозной фанатички, которая только что увидела, как её божество зарезали у неё на глазах, и поняла, что человек с окровавленным ножом теперь — её единственная спасительная нить.       — Ты отрезала меня от него, — сказала Беллатрикс, голос её был мёртвым, пустым, эхом отдающимся в пустой комнате.       — Я не позволила тебе разорваться пополам двумя противоположными магическими силами, — поправила Гермиона, голос её был твёрд, она не предлагала извинений. — Если бы ты пошла к нему, если бы Метка победила, физическое расстояние между нами вскипятило бы нашу кровь и убило нас обеих ещё до того, как ты материализовалась у его ног.       — Я служила ему с детства, — прошептала Беллатрикс, руки её тряслись, когда она оглядывала защищённую, изолированную гостиную — реальность её клетки смыкалась вокруг. — Он мой Лорд. Он мой хозяин. Он весь мой мир. А ты… ты, грязная, высокомерная маленькая грязнокровка… ты просто стёрла его.       — Он убил бы тебя в ту же секунду, как увидел бы тебя привязанной ко мне, — безжалостно напомнила Гермиона, произнося холодный, жёсткий факт, которого Беллатрикс отчаянно пыталась избежать.       — Я принадлежу Тёмному Лорду! — закричала Беллатрикс, и внезапный, яростный поток слёз хлынул из-под её ресниц. Это был ужасающий, полный крах железной идентичности. Бравада исчезла.       — Посмотри на свою руку, Беллатрикс! — крикнула Гермиона в ответ, сократив расстояние. Она схватила Беллатрикс за плечи и сильно, встряхнула её, пытаясь привести в чувство. — Посмотри на неё! У него больше нет прав на тебя! Магия сделала свой выбор. Теперь ты принадлежишь связи!       Беллатрикс уставилась на Гермиону, грудь её тяжело вздымалась, слёзы прокладывали чистые дорожки сквозь пыль и грязь на бледных щеках. Она была потеряна. Дрейфовала в пугающем, тёмном море без компаса, её хозяин исчез, её дело проиграно, прикованная к врагу.       Медленно, борьба полностью вышла из неё.       Беллатрикс обмякла, её лоб тяжело опустился на плечо Гермионы. Её руки поднялись, вцепившись в ткань разорванной блузки Гермионы, прижимаясь к младшей ведьме с отчаянной, сокрушительной, пугающей силой.       — Что ты сделала со мной? — всхлипнула Беллатрикс — сломанный, ужасающий, плачущий звук, эхом разнесшийся в безмолвном, защищённом доме.       Гермиона крепко обняла тёмную ведьму, прижавшись щекой к её диким, спутанным кудрям. Она чувствовала тяжёлый, прочный гул привязи, соединяющей их, постоянное, тёмное сердцебиение, связывающее их души вместе.       — Я сохранила нам жизнь, — прошептала Гермиона в темноту комнаты.       Теперь они действительно были отрезаны от всего. Не было Пожирателей Смерти. Не было Ордена Феникса. Были только облупившиеся обои, пыль и тяжёлая, неотвратимая, абсолютная сила притяжения связи, заковавшей их вместе во тьме.       И когда Гермиона держала в руках разбитое, рыдающее чудовище, чувствуя, как тёмное, собственническое удовлетворение навсегда оседает в её костях, она наконец приняла пугающую истину.       Она тоже не собиралась возвращаться.