После Конца Света / The End Of All Known Land

      Он уже знает, их финальное сражение подошло к концу, когда характерный металлический лязг перекрывает вой ветров в ушах.              Ни секундой позже, в момент, когда Гавриил вынырнул из морозного воздуха в тщетной попытке нанести хотя бы ещё один удар по этой бесовской, неумолимой машине, гремит выстрел. Тотчас живот пронзает агония, тяжелеют ослабевшие в схватке крылья, и вымерзшая твердь внизу уже стремительно простирается навстречу его телу.              Как только мир вокруг перестает кружиться, его взгляд устремляется в белую даль, туда, где непрекращающаяся вьюга без конца терзает Предательство, последний круг Ада.              Сознание Гавриила оказывается где-то на распутье между расползающейся по всему телу болью и нарастающим гулом в голове. Он не выдерживает и смеётся: расслабленно и прерывисто. Но смех быстро сменяется надрывным кашлем, стоило только в полной мере ощутить привкус железа на языке.              Да, именно такого завершения он и хотел: славный поединок, битва, способная сотрясти само основание и без того умирающей Преисподней. Финальный бой, призванный испытать всю мощь творения как божественного, так и человеческого.              И несмотря на проигрыш Гавриил ещё никогда не испытывал такого восторга, такого облегчения.              Внезапно в поле зрения появляется V1 и склоняется над ним, его собственная кровь уже успела застыть на когтях красной руки машины. Ослепительный свет их жёлтой линзы прорезается сквозь метель, окрашивая в золото пролетающие мимо снежинки. Они смотрят на него, лениво поглаживая пальцем спусковой крючок пистолета, как будто в раздумьях. Гавриил сглатывает скопившуюся в горле кровь, и ещё один безумный смешок срывается с его губ, прежде, чем он начинает говорить.              – И вот мы здесь, Машина, – голос хриплый и надтреснутый, но ровный. – Здесь, на дне Ада, я проиграл твоей безбожной силе в последний раз.              Их голова слегка наклоняется, совсем едва, Гавриил почти не замечает этого. Они неподвижны, как змея, свернувшаяся кольцами вокруг добычи.              – Царство проклятых умирает. Ваш вид пока не избавился разве что от немногих душ, прячущихся в его крайних слоях, – Гавриил повторяется. В последний раз он попытается донести до машины мысль в своих словах. – Скоро и их растопчут, подобно углям гаснущего костра. И потом всё обратится пылью, вернётся туда, откуда пришло. Ты – не исключение.              Гавриил замолкает, пытаясь отдышаться. Внутри он глубоко лелеет угасающие искорки страсти, вдохновившие каждое его действие, каждый удар, каждый взмах меча за время их финальной схватки. Ему не избежать своей судьбы. Осталось всего несколько часов до того, как неотвратимо смерть придёт за ним.              Но он всё ещё может сам решить, каким именно способом упасть в её холодные объятия; в его жизни никогда и не будет большей свободы.              – Так иди же, – его дыхание прорывается лёгким паром сквозь отверстия в шлеме и тут же уносится прочь с кружащим бураном. – Возьми то, что тебе причитается, и позволь нам-              Механизм даже не даёт Гавриилу договорить, прижимает руки к его ранам, зарываясь глубже под сукровицу в поисках свежей крови.              Острая, мучительная боль сопровождает каждое движение жестких пальцев, проникающих в порезы и пулевые ранения, рассыпанные по всему телу ангела. И ему уже совершенно плевать на то, как далеко разносятся по округе его крики и стоны, он не сдерживает себя.              Взгляд цепляется за целенаправленное движение их синей руки, пальцами они находят и жадно внедряются в особенно глубокую, рваную рану, совсем свежую. Красная рука в этот же миг вонзается крепче в его бедро. Когти, словно кинжалы, срезают мягкую плоть. И со всех сторон в каждый разрез просачивается снег, беспощадно обжигая холодом. Но машина, о, эта невыносимая машина, вцепившаяся в него здесь, в адской ледяной пустыне, вся пылает от жара. Её прикосновения жгут кожу.              И что-то пробуждается в нём в ответ. Проходится импульсом, беспорядочно бьётся о стены своей клетки. Будучи годами запертым на засов из заблуждений о праведном долге, оно стало совершенно отчаянным.              Гавриил отбрасывает это «что-то» прочь в последний раз.              Он ожидает смертельный удар. В глазах рябит и плывёт, стоит двум стальным пальцам втиснуться в отверстие от пули в его животе. Он резко хватает ртом леденяще-острый воздух, руками в латных рукавицах неистового хватается за куски льда, покрывающие скалистые берега озера Коцит.              Голова начинает кружиться от кровопотери, жесткие пальцы сгибаются, пытаются пробраться ещё глубже. Гавриил корчится на снегу, теряя остатки самообладания от боли и жара, и, стиснув зубы, приглушенно хнычет.              Но вот, спустя ещё несколько мучительных мгновений, в одночасье агония стала утихать. Вес механического тела на его животе и кирасе никуда не делся, однако руки прекратили блуждать по его телу в поисках крови. В округе теперь слышно лишь завывания вьюги.              V1 остановились.              Гавриил резко поднимает голову из сугроба, пытаясь разглядеть сидящую на нём машину сквозь круги перед глазами. Она зажала его талию бедрами и светила своим «глазом» прямо на его шлем. Словно солнце смогло пробиться сквозь вечно клубящиеся облака. Её линза вдруг замерцала, слабо, но достаточно явно. Как будто её взгляд тоже зачем-то искал нечто на его бесстрастном лице.              Гавриил совершенно растерялся. Не так он представлял себе своё последнее поражение.              – Чего же ты ждёшь? – голос хриплый и низкий, он сорвал его во время сражения, пока криками подначивал машину и подбадривал самого себя, чтобы продлить бой ещё хоть немного. – Заверши начатое.              Они шевелятся. Гавриил удерживает себя от того, чтобы позорно отпрянуть, когда их когти достигают скрытого за шлемом лица. Напротив, он поддаётся навстречу и-              Ничего не происходит. Слышен только глухой стук металла о металл. Клац. А затем твёрдая ладонь, принёсшая ему столько страданий, медленно и аккуратно съезжает ниже по поверхности шлема. Гавриил теряет дар речи, когда понимает, что они погладили его.              Опасные мысли вновь набрасываются на стальные прутья его решимости, ободрённые первым за прошедшие века ласковым прикосновением со стороны другого существа. Каким образом нечто, поставившее на колени самых смертоносных обитателей Ада и Рая, может быть способно на такую… нежность? Зачем?              Гавриил неотрывно следит за тем, как его противник слегка смещается и чуть отклоняет назад свою железную голову, словно пытаясь запечатлеть его полностью. Проходит секунда, другая. Множество скрытых глаз смотрят в один, между ними ничего, кроме летящего снега. Гавриил, наконец, выходит из ступора и с трудом собирает волю в кулак.              Не так он предвидел происходящее.              – Ч-что это? Машина, – голос дрогнул, когда он вновь смог говорить. Неверие стремительно распаляло угли гнева. Чувства очень знакомого и надёжного, чувства, всегда придававшего ему сил особенно перед лицом неизвестности. – Ты медлишь? Сейчас? После всего, что натворила, после всего, что уничтожила?! Ты намерена играться со мной?!              V1 не утруждает себя подтверждением его слов. Их камера просто поднимается вверх, устремляя внимание вперёд и вдаль, туда, откуда дуют ветры. Раны Гавриила уже начали постепенно затягиваться, возвращая ему достаточно сил, чтобы скинуть чужую руку со шлема.              – Там ничего нет, Машина, – напоминает он, и в голосе его слышна горькая обречённость. – Это конец Ада, ничего больше ты в этом последнем слое не отыщешь. Твой кровавый след оборвётся на мне!              Даже не одарив ангела взглядом, машина поднимается, оставляя его валяться в снегу в одиночестве. Гавриил грузно переворачивается на живот и взывает к ним вслед.              – Машина! Там ничего не осталось! – бездна, холодная и пустая, расползается в его груди, когда механизм срывается с места и бежит против ветра прямо навстречу белой мгле. – Машина, постой!              Вихрь из ледяных хлопьев жестко охаживает его ослабшее тело в тот миг, когда бесконечный шторм разевает пасть, чтобы целиком поглотить самую свирепую из военных машин. Напоследок Гавриил видит только мутное свечение их твёрдых крыльев, сияющих сквозь плотную завесу бури путеводной звездой. А когда метель на время отступает и горизонт проясняется, их нигде нет.              Вместе с ними исчезает и его надежда на лёгкую смерть.

***

      Шестьдесят пять процентов вероятности успешного исхода: таков их окончательный расчёт. Немного ниже того, на какой они надеялись, когда добавляли тот последний, жизненно-важный фрагмент информации в огромное хранилище изображений, записей с Терминалов и прочих открытий, собранных ими за прошедшие семьдесят два часа. Но им удавалось справляться и в худших ситуациях, с ещё более низкими вероятностями.              V1 сворачивает окно симулятора выживания, перекрывающего дисплей, и продолжает движение вперёд. Крик архангела теряется в шуме ветра, пока они бегут, не зная дороги. Буря сражается с ними за каждый новый шаг, но они сильнее и быстро пробираются сквозь снег. В округе нет никаких ориентиров, но внутренние стабилизаторы работают исправно, так что они знают, что бегут по прямой линии.              Оно должно быть где-то впереди. Должно. Это единственное место, где они ещё не искали. Самая последняя дверь, самый последний секрет; награда за путь, проделанный сквозь бесчисленное множество врагов и препятствий в Аду.              В отличие от того, какими их представляет Гавриил, V1 в своих действиях руководствуется не только лежащей в основе их ПО жаждой крови. Когда голод отходит на второй план, и какое-то время они могут не думать о выживании, V1 будет пытаться залезть в абсолютно каждую щель, встреченную в слоях.              В зеве Ада, пересекая заброшенную людьми геотермальную электростанцию, которая вела непосредственно к вратам в Ад, они случайно запрыгнули в открытую вентиляцию. В тоннеле нашёлся череп, который открыл проход к ещё одному лифту, и они бросились в шахту не раздумывая.              В конце этого скрытого пути они обнаружили начало нового и следовали по нему, пока не собрали воедино цельную историю. Историю древнее всех механизмов, вероятно древнее самого человечества.              Им была дана возможность унять свой интерес: гибель всех людей на Земле развязала руки их «природному» любопытству. Но позволить себе быть любознательными они не могли ещё с тех пор, как рухнула лаборатория, похоронившая под обломками большинство их создателей. Неутолимый голод преследовал их и заставлял вступать в смертельные схватки с обитателями Преисподней, но в моменты затишья они всегда исследовали.              В таких спрятанных закоулках Ада они находили вещи, о которых, возможно, не знали даже его райские надзиратели. Ужас во мраке, цветовые загадки, концептуальный мир с весьма унылой обитательницей среди прочего. И в конце каждого – стихи, завещания, строки полные сожаления, скорби о потраченной впустую вечности и об ошибке в формуле сотворения, неподдающейся исправлению.              И предпосылки к разрушению.              «Человечество мертво.»              «Кровь есть топливо.»              «Ад полон.»              Нечто отправило это сообщение всем активным машинам на поверхности Земли. Оно привело их сюда. V1 были в числе многих тысяч таких же машин, спустившихся в Ад за обещанным кровавым пиром, и остались в числе совсем немногих, сумевших пробраться на самые отдалённые и безжалостные круги. В бойне были изорваны в клочья триллионы оболочек и демонов, даже ангелам различных рангов не удалось избежать расправы в перекрёстном огне.              И они точно уверены, что этим «нечто», позвавшим их и других машин сюда, не мог быть Гавриил.              Нет, там впереди было что-то иное. Возможно, что-то вроде первозданных душ, право сражаться с которыми ещё нужно было заслужить, отточив боевые навыки до совершенства. Но у этого «нечто» скорее всего должна быть определённая причина, по которой оно внезапно захотело бы истребить всё население Преисподней, особенно спустя столько времени с тех пор, как последняя человеческая душа пала в реку Стикс. Это «нечто» нашло способ манипулировать машинами, завлечёнными сюда обещаниями о топливе, оружии и прочих наградах за выполнение данной задачи. Этому «нечто» было нужно, чтобы Ад перестал существовать, чтобы внутри Преисподней исчез любой намёк на жизнь, возбуждающий у Гиены нескончаемую страсть к насилию.              И, если их догадка верна, это «нечто» в разы сильнее любой первозданной души.              Наконец, они находят искомое, когда буран внезапно затихает и прекращает швырять снег. Они останавливаются. Тишина наваливается оглушительным рокотом. Перед ними простирается ледник, – ледово-синий, как небо зимой, – его масса возвышается над туманом, плывущим над озером, как сеть подземных облаков.              И прямо в гладкую поверхность льда напротив встроена дверь, четвёртая в своём роде. Но на этой изображено семь светящихся золотых символов. Как только они подходят вплотную, ставни раскрываются, не издав ни звука.              Последние секреты Ада уже почти в их руках.              Тоннель за дверью отличается от предыдущих. У входа горит свет, но дальше сгущается тьма. Зайдя внутрь и посветив оптикой, они легко находят шахту лифта. Но перед тем, как отправиться в неизвестность, V1 внимательно проверяет свой арсенал. Чтобы быть уверенными, что они готовы, что у них в наличии есть каждое нужное им оружие, и Взрыв-кастет с рельсотроном заряжены. Монета прокатывается в пальцах один раз, второй и ещё, выдавая их нетерпение.              Немедля ни секундой больше они проскальзывают остаток пути к шахте и резко тормозят у края обрыва, чтобы тут же занырнуть во тьму, в самые далёкие и мрачные пределы Гиены.              Туда, где прячется нечто, позвавшее их всех сюда.

***

      За то время, пока силы в полном объёме возвращались к Гавриилу, вьюге почти удалось похоронить его в снегу. Мысль о том, чтобы провести на этом самом месте оставшиеся ему часы, выглядела весьма привлекательно. Он совершил достаточно грехов, включая предательство. Здесь могло бы быть самое подходящее место для его могилы, если бы он вдруг решил вынести приговор самому себе.              Но в конце концов, что-то, – будь это холод, непривлекательность такого исхода или опустошающая агония, резонирующая в его груди, – заставляет Гавриила подняться на ноги и вернуться на небеса ещё раз.              Роща внутри лунного кратера встречает его такой, какой он её оставил: прохладной, вечно зелёной и необитаемой. Даже пепел от разведённого им костра остался нетронутым. После леденящих ветров Предательства, разрежённая атмосфера спутника потрясающе тёплая. Гавриил не заботится о том, чтобы собрать растопку для нового костра. Он просто садится на упавшую колонну, ту самую, где ещё каких-то пару часов назад к нему пришло безрадостное озарение. Его зарастающие раны всё ещё тихо ныли, но то была боль несравнимая с душевными муками.              В отсутствие огня, единственным источником света в роще оставались его крылья, излучавшие приглушённое синевато-серое свечение. Не особо умиротворяющее. Напротив, скорее даже в этом тихом уголке вселенной напоминающее о той реальности, в которой застрял Гавриил. Той, в которой он каким-то немыслимым чудом всё ещё существовал после всего, что случилось.              А случилось всё вообще не так, как он ожидал. Вместо кипящего внутри праведного гнева из-за невосстановленной справедливости, он чувствует лишь пустоту и острую нужду в чём-то, чему даже не осмелится дать название. Он до сих пор чувствует аккуратное прикосновение машины к его шлему. Мимолётная нежность после столь вопиющего акта жестокости лишь подтолкнула его к тому, чтобы желать большего.              Глупость. Он не более чем очередной источник топлива для них. Всего лишь особенно настойчивый камень под ногами на их бесконечном кровавом пути. Непонятно, почему он вообще допустил мысль, что может быть чем-то иным в их глазах. От отчаяния, возможно. Хотелось, чтобы у их финального сражения был какой-то смысл, который он мог бы забрать с собой в могилу. Ведь иначе, вот так, это ощущается даже больнее, чем отлучение от отцовского Света.              Внутренности дрожат от бешено рвущегося наружу злобного рёва. Но Гавриил не позволяет ему выйти. Он не хочет слышать этого. Не хочет наделять своё страдание голосом. Не хочет, чтобы именно этот звук стал последним, что он услышит. Волевым усилием он душит эмоции, призвав на помощь остатки побитой решимости, и постепенно в очередной раз они затухают, оставляя за собой лишь горькую пустоту.              Сожаления. Размышления.               Раньше здесь негде было яблоку упасть от душ, пусть и нарушивших святые обеты, но оставшихся добродетельными при жизни. Давным-давно они покинули рощу, когда человечество решило посягнуть на небесные владения в своём восхождении на новую ступень развития. Гавриил отчётливо помнит, как неистово весь Святой Совет плевался ядом каждый раз, когда людские изобретения забирались всё дальше и дальше в просторы космоса. И как сильно происходящее сблизило души праведников с эшелонами высших ангельских чинов, вынужденных принимать переселенцев. Конечно, сами Сферы недоступны для обозрения глазу смертных, однако все эти устройства несли в себе тихое обещание о том, что однажды рука человека коснется и их поверхности.              Люди стремились сбежать от мира, столь жестокого ко многим из них. И теперь Гавриилу ясно почему, даже слишком ясно. В итоге их аппараты сумели достичь лишь Пятой Сферы. Точно так же, как сам Гавриил смог снять с себя оковы всего на несколько бесценных часов.              Его гложет беспокойство за жителей Рая. Святого Совета больше нет. И нет, это вовсе не сожаление о содеянном: убийство было необходимо, никакого иного способа обрести свободу от них не существовало. Но ему никогда отныне не узнать, что случилось с основной массой населения: он попросту не доживёт. Охватит ли вновь народ ужас перед ликом неизвестного, даже когда прежде им удавалось так долго поддерживать мир? Или они смогут пережить это и продолжить жить дальше, как бывало всегда за всю историю Рая?              Сейчас он может лишь надеяться на лучшее.              Бегут минуты; тени на далёкой от спутника Земле постепенно исчезают. Его время на исходе.              Гавриил вспоминает времена, когда он впервые открыл глаза в этом мире: Отец держал его, новорожденного и дрожащего, вместе с всеми братьями в своих громадных ладонях. В прекрасном королевстве, сотканном из звёздной пыли и божественного света, они нашли свой первый и единственный дом, и сделали его своим во всех смыслах. Он вспоминает размеренные дни и время, проведённое в заботе о вечно плодородных почвах; бескрайние цветочные поля и задорное журчание фонтана в розовых кустах недалеко от того места, где он часто подпевал торжественным гимнам других ангелов.              Прошло много лет, прежде чем на поверхности совсем юной Земли раскинулся первый сад и положил начало человеческому эксперименту. Гавриилу не забыть чувства распирающей гордости в тот миг, когда он был назван одним из вестников от Рая для человечества. А после на Небесах вспыхнула гражданская война и забрала жизни многих из тех, кто возомнил, что может оспаривать замысел Отца. Вспоминаются дни, проведённые на каменных заставах в наблюдениях за безмятежными обитателями Эдема, пока вокруг них кипели океаны и медленно засыпали вулканы.              И скорое падение человечества во грех немногим позже.              Шли годы, и Отец беспокоился всё сильнее, успешно скрывая это от своих детей. И неизбежно пришёл тот день, когда количество вознёсшихся в Рай душ стало ничтожным по сравнению с теми, что были сосланы в Гиену огненную. Но они продолжали петь. Потом Отец замолчал. Для всех них это стало первым и последним предупреждением.              Гавриил вспоминает период, когда они поняли, что Отец исчез, умер, оставил их одних, напуганных и утративших цель своего существования. Как бессмысленные сражения осквернили их дома, и как высшие ангельские чины безуспешно пытались успокоить панику. И как Святой Совет стал наращивать влияние, когда до Небес дошли слухи о восстании в Алчности.              И сколько всего произошло после этого. Сколько совершено поступков, которые теперь не вызывают ничего кроме глубокого чувства вины и стыда.              Осознание пришло слишком поздно, и всё же он раскаивается. Тень уже почти полностью сошла с Земли. Солнце восходит над её восточным полушарием. Гавриил молча наблюдает, отсчитывая секунды. Так много сожалений, так мало времени. Вина грозится сожрать его живьём, ошеломительная в своей силе.              И тем не менее, наравне со всем прочим он испытывает благодарность. К Машине, которая всё ещё ищет кровь где-то там внизу, на дне Преисподней. Без её «помощи» Гавриил никогда бы не осознал весь масштаб коррумпированности райского Совета. К тому же их последняя битва позволила ему, наконец, выплеснуть и накопившуюся страсть, и горевшую в душе ярость. Вполне хорошее воспоминание напоследок.              Остатки мрака сходят с планеты, и мёртвая Земля сияет. Гавриил склоняет голову, сжимает пальцы в кулак, стискивает зубы. Судорожно вдыхает как можно больше прохладного воздуха рощи-              И ждёт.              И ждёт.              Ждёт.              …              Вокруг ни звука, ни шороха, в тишине слышно только его глубокое дыхание. Гавриил не может перестать считать секунды. Скоро он должен начать разлагаться на пепел и звёздную пыль, из которых и был рождён когда-то. Но разложение всё не начинается. Ничего не происходит.              Он спешно поднимает голову в сторону Земли, наблюдает за её медленным оборотом вокруг своей оси. Сейчас утро, ошибки быть не может. Двадцать четыре часа истекли.              А Гавриил всё ещё жив.              Внезапный звук нарушает душную, шокированную тишину рощи. Гавриил сказал бы, что он похож на то, как если бы кто-то вдруг начал задыхаться. Откуда это разобрать не получается, звук слишком отдалённый.              Он вновь опускает голову и видит свои трясущиеся руки, но не чувствует их. Тело быстро коченеет, будто безжалостные ветры Предательства всё же нашли его укрытие. Тьма сгущается на периферии зрения, а лёгкие резко сдуваются в ничто.              Он умирает? Так ощущается смерть? Ничто не ждёт его там, на обратной стороне жизни, не будет никакого перерождения. Но отчего-то забвение всё никак не настигнет его. Звук сбитого дыхания в ушах постепенно перекрывается нарастающим гулом, и тело тут же перестаёт подчиняться его воле. Сверху тяжело придавливает чем-то, окутывая в леденящий ужас.              И это всё длится и длится, без конца. Его кромсают невидимые клыки, не оставляя ни шанса на побег. Они выжимают из груди весь воздух, пока мир перед глазами не начнёт плыть, пока тело не парализует целиком, и можно будет только беспомощно корчиться на траве. И это не больно, нет, это отвратительно. Он не чувствовал себя таким слабым даже после недавнего третьего поражения.              Спустя ещё несколько мучительных мгновений хватка наконец разжимается, отпуская Гавриила. Холодно, сердце всё ещё колотится в глотке и отдаёт бешеным гулом в уши. Руки по-прежнему трясутся, а лёгкие всё никак не восстановят дыхание-              …              А.              Звук исходил от него.              Потому что Гавриил всё ещё жив.              Слух восстанавливается как раз ко времени, чтобы запечатлеть его собственный душераздирающий, нечеловеческий крик, разлетевшийся глухим эхом по пространству безразличного ко всему космоса.