Хочу, чтобы ты сломался

      — …только так: «Белиал». Нарушишь этот запрет — и последствия тебе очень не понравятся.              — Да чёрта с два я буду тебя так называть или о чём-то просить! — Люмин, полная клокочущей ярости, резко обернулась к Предвестнику, но в тот же миг замерла, распахнув глаза.              Живой, первобытный страх мгновенно вскипел в её горле едкой щёлочью, до основания растворяя саму мысль о слове, звуке или сопротивлении. Сказитель возвышался над ней больше не как мучитель. Он стал ею самой: пророс сквозь её нутро, заполнил собой всё сознание, подчинил себе каждую вибрацию в натянутых нервах и мышцах.              В заволокшей их тьме его лицо казалось высеченным из чистейшего, мёртвого кварца. На безупречной коже не осталось ни единого намёка на человеческие эмоции. Всякая секундная ухмылка, плотоядный оскал или мимолётное раздражение бесследно испарились, уступив место подавляющему ритуальному покою. Изгиб его бледных губ застыл в линии абсолютного бесстрастия — так древние идолы взирают на приносимые им кровавые жертвы.              Но страшнее всего были его глаза. Прямо перед Люмин они вспыхнули потусторонним, ядовито-фиолетовым неоном, разрезая пространство вокруг искрящимися вспышками. Иссиня-чёрные, хищно сузившиеся зрачки пульсировали в такт нарастающей статике; казалось, из самой их бездонной, космической глубины на распластанную девушку устремился незримый, ослепляющий чёрный луч, выжигающий в её груди последние, обугленные остатки воли.              Этот взор прошивал насквозь, плавил парализованные нервные окончания и вливал единственную истину: её тело, гордость и распятая душа теперь навеки принадлежат ему. Скарамучча стал её продолжением — овеществлённым, абсолютным признанием его величия и того парализующего страха, который смертные способны испытывать лишь перед ликом настоящих, беспощадных и глухих к мольбам Святых.              Именно для неё этот взгляд значил лишь одно: Белиал, сошедший с выжженного небесного престола, явился к своей единственной, обнажённой последовательнице, дабы явить ей свою милосердную, ломающую кости и волю жестокость. Это было его благословение и его проклятие.              Люмин моргнула, но зрение окончательно поплыло, превращая реальность в зыбкий кошмар. Резкое, неестественное возвращение юноши к привычному, земному образу Сказителя происходило словно в замедленной съёмке, сквозь мутную пелену смазанных кадров. Перед её взором двоилось всё вокруг. Маска специально вымученной, нежной приторности и фальшивой дружелюбной улыбки полупрозрачным, призрачным шлейфом накладывалась на всё ещё мерцающий ультрамариновой бездной лик. Словно два запечатлённых мгновения в старой киноленте сцепились друг с другом в безумном наложении, бессловесно крича о главном: увиденное мгновением ранее зрелище ей уже никогда, ни в одной из жизней — геройской или сломленной, не развидеть.              Убедившись, что Люмин впитала его негласную угрозу, Предвестник продолжил говорить. Его голос вновь обрёл тот самый мягкий, ласкающий, но совершенно не терпящий возражений тон, который пугал сильнее любого крика.              — Опрометчиво дёргать поводок, когда петля на шее уже затянута, — он с надругательской нежностью очертил кончиками пальцев её растрёпанные, спутанные волосы, заставляя девушку прерывисто втянуть спёртый воздух сквозь плотно сжатые зубы. Его прохладная, лишённая живого тепла ладонь скользнула ниже, медленно и неотвратимо чертя влажную, оскверняющую дорожку сквозь бледные, овеянные холодом ключицы прямо к истерзанной укусом, твёрдой вершинке её груди. — Ты молчишь? Что ж, тем лучше. Уверен, тебе понравится награда, которую я выберу сам.       Его рука, уже успевшая осквернить сокровенную глубину её бёдер, вновь бесцеремонно внедрилась между податливых девичьих холмов. Но на этот раз Сказитель действовал грубее — он намеренно, с издевательской неторопливостью провёл кончиком ногтя по изнемогающим, набухшим от похоти складкам и клитору, словно смычком по натянутым до предела струнам.              Люмин тихо, почти беззвучно вытолкнула из горла сорванный, искусанный стон, который она так отчаянно пыталась сдерживать на протяжении всей пытки. Этот звук вышел тягучим, порочным и мучительно сладостным. Он лёг на слух юноши как самое грязное, обнажённое откровение, рождённое в недрах её разума — то самое, в котором отныне и навсегда больше не оставалось места святому девическому стыду.              Глазами он скользил по её лицу: подкусывающие губы, изломанные у лба дрожащие дуги бровей и рваное дыхание. Время от времени он опускал взор ниже, созерцая движения собственных пальцев в ней. Скарамучча продолжал скрупулёзно изучать её с почти научным исследовательским интересом — как натуралист редкую, пойманную в силки птицу, наблюдая за трепетом крыльев. При этом он не мог не заметить, как его тело странно расслаблялось под этим едва заметным сопротивлением Путешественницы.              Она всеми силами старалась оттолкнуть его, тщетно перебирая коленями и пытаясь зажать его запястье между собственных бёдер. Но из-за обилия её естественного тепла они лишь глубже, податливее и мягче скользили друг в друге, превращая её хрупкий бунт в ещё более тесное, извращённое слияние.              Холодные пальцы плотно врезались в половые губы, и в самом ритме его ласк внезапно зародилась выверенная точность — то садистское мастерство, которое приходит только с практикой. То, чему Предвестник научился с ней в обсидиановом зале; те порочные уроки, которые она сама преподнесла ему своим телом. Скарамучча безошибочно, словно слепой музыкант на знакомом инструменте, находил самые чуткие, уязвимые точки, заставляя Люмин от одного лишь осознания своего позора вспыхнуть изнутри, точно переспелый, сочащийся багрянцем закатник, готовый вот-вот лопнуть.              Он действовал умело, уже, казалось, до последней клетки изучив её — только по содроганиям клитора и рваным спазмам вагины, мимике и языку податливого тела. Люмин не прекращала презабавных попыток поёрзать, вытолкнуть чужие конечности от себя. Сквозь спутанные, мокрые от холодного пота пряди она бросала на Предвестника дикий, извращённо-флиртующий взгляд, который безмолвно кричал сразу: «Остановись… Прекрати это делать со мной» — и тут же: «Не останавливайся… Не смей останавливаться».              Глубоко внутри Скарамучча поймал себя на мысли, что находит всё это внутреннее сопротивление фальшивым, до крайности лицемерным, и презрительно усмехнулся ей в самые губы:              — Что-то ты всё никак не можешь кончить. Интересно, почему?              — Да чтоб ты… сдох… — её шёпот надломился на полувздохе, словно натянутую шёлковую нить на корню полоснули острыми портновскими ножницами.              Его пальцы замерли у самого входа в её сокровенную, нетронутую глубину. Он посмотрел на неё кокетничающе-ехидно: он знал. Знал, что она девственница, и игрался с ней. Скарамучча, не отрываясь от запуганной до смерти пленницы, лишь медленно, с весомым и грубым нажимом начал давить на её податливую плоть, принципиально не пуская себя внутрь и сохраняя эту незыблемую границу.              От каждого такого тяжёлого, глухого толчка Люмин вздрагивала и выгибалась всем телом — её разрывало пополам между паническим страхом перед осквернением и диким, животным желанием перешагнуть этот рубеж. Внутри неё обжигающим гейзером заклокотала яростная обида, смешанная с нереализованной, запертой в тиски похотью. Тело кричало о потребности сойти с ума от долгожданной разрядки, но этот спасительный пик оставался для неё недосягаемым, заблокированным его бесчеловечным давлением снаружи.              «Ты идиотка, Люмин, полная, полная идиотка».              Не прекращая давящих движений у самого порога её невинности, Скарамучча внезапно вскинул свободную руку. Его вторая прохладная ладонь всей своей тяжестью накрыла её интимную зону. Длинные пальцы легли на изнемогающий клитор, принимаясь массировать его круговыми, плотными и нарочито сильными движениями, перебирая её оголённые до предела нервные окончания.              — Если не кончишь прямо сейчас — я вобью свой палец до самого основания. Хочешь этого?              «Не хочу! Не смей!», — прокричала Люмин в мыслях, но вытолкнуть эти слова из себя так и не смогла, и сама не понимала, почему. Впрочем, в пустых звуках больше не оставалось никакого смысла. Каждая изломанная в интимной агонии черта её бледного лица, каждая вздрагивающая мышца сейчас были куда красноречивее, сговорчивее и честнее бессмысленных возгласов.              И в этот самый миг, на самом пике невыносимого тупика, её плоть прошило страстное, ослепляющее избавление от неудовлетворённости. Оргазм хлынул горячей волной, выжигая дотла остатки здравомыслия. Это было неизмеримо слаще, глубже и яростнее всего, до чего она была способна довести себя сама. То был экстаз, достигнутый и подаренный ей её личным Богом. Сладкий паралич накрыл её с головой, заставляя внутренности рвано сжиматься вокруг него, выплёскивая всю накопившуюся влагу на чужие ладони.              И вместе с этой дикой разрядкой пришёл стыд. Она кончила под его руками, проиграв эту войну. Каждая капля этого вынужденного удовольствия оборачивалась сжиманием сердца до размеров усыхающего, задушенного сорняками зерна. Она кончила под ним, окончательно, безвозвратно проиграв эту долгую войну за собственную душу.              — И правда… Самая настоящая шлюха.              Сказитель отпрянул обеими руками, одним движением разрывая их постыдную связь. В то же мгновение по его пальцам тут же заструились еле заметные потоки Гидро. Водяная стихия послушно смывала её следы. По голому, иссечённому трещинами островку каменной кладки у его ног звонко, размеренно застучали капли — ладони Предвестника вновь стали безупречно чистыми и влажными.              Не торопясь, Сказитель вальяжно извлёк из глубоких складок своей тёмной формы отрез плотной, белоснежной ткани. Подержав его на раскрытой ладони, он слегка смочил текстиль, а после с обманчивой нежностью прикоснулся им к горящей коже Люмин. Он принялся неторопливо цедить мокрые, прохладные островки по её лбу и щекам, бережно стирая липкий пот и глянцевые разводы её позора.              — Оставь меня! — в слепом порыве дёрнулась Путешественница, тщетно пытаясь спрятать искажённое рыданиями лицо за собственным обнажённым плечом.              Она была осквернена, опустошена и до безумия ненавидела как его, так и своё предавшее её тело.              — Забыла уже моё правило? — его тон моментально утратил остатки фальшивой ласки, превращаясь в разрезающее воздух лезвие, от которого по залу покатилось зловещее эхо.              — Мне плевать на твои правила, психопат конченый! — из последних сил выдавила Люмин, утыкаясь в пустоту у своего живота и содрогаясь от безмолвных слёз.              Но стоило ей вдохнуть, чтобы выплюнуть новое проклятие, как её рот бесцеремонно схватила, намертво впившись в плоть, чужая ладонь. Предвестник одним резким движением впечатал её затылок в шершавую стену. Металл кандалов над её макушкой жалобно и пронзительно лязгнул, а его пальцы умышленно, со снайперской точностью вдавились прямо в те самые места, где багровели синяки от его прошлого жима.              — Я не должен слышать из твоего грязного рта другое обращение ко мне, кроме «Белиал», потаскуха, — его глаза — два безупречных мёртвенных танзанита, отполированных до зловещего, зеркального блеска, кричали об одном-единственном желании. Желании убить. — Откуда же… Откуда же в тебе эта неубиваемая, наиглупейшая гордость? Зачем она тебе здесь? Или, может, ты обыкновенная мазохистка? Оттого и течёшь подо мной, как сука во время гона?              Люмин почувствовала в себе силы от накатывающей ярости, или по другой причине, — что было уже неважно. Она больше не думала о боли — в её жилах закипел горький, пьянящий яд мести. Это был бросок утопающего, которому было больше нечего терять — резко натянув цепи и рванув тело вверх, к стальным замкам кандалов, она выбросила ногу вперёд. Она вознамерилась врезать точно в солнечное сплетение, сбить эту надменную, самонадеянную спесь лжебога.              Но реакция Сказителя превзошла её рефлексы.              Его свободная рука твёрдой хваткой замкнулась вокруг её тонкой, хрупкой щиколотки. Секундный сухой щелчок — и Скарамучча с брезгливой лёгкостью вывернул девичью ногу в сторону, ломая траекторию её бунта. Скованные вверху руки Люмин неестественно перекрутились в суставах, отозвавшись глухим хрустом. Не удержав равновесия, она перевернулась. Гравитация и чужая сила швырнули её лицом, обнажённой грудью и незащищённым животом прямо на песчаник, вдавливающий мясо до внутренних органов.              Путешественница успела увести голову за плечи, уберегая лоб от удара об стену. Впечатавшись в каменную кладку, девушка обожглась внезапным тактильным контрастом — местами ещё тёплая, согретая её собственной спиной стена теперь грубо обволокла нежные полушария и с силой врезалась в кости таза. Из её лёгких вышибло весь воздух, а кандалы под самым потолком пронзительно, оглушительно заскрежетали от натяжения цепей.              Она была распластана на стене, находившись затылком к своему мучителю, без малейшей возможности повернуться. Люмин физически ощущала чужой, снимающий скальп взгляд, который липкой осязаемой лентой медленно полз по её обнажённым ягодицам. Слепота и невозможность следить за его шагами обернулись для девушки новой, изощрённой формой психологической казни. Не видеть Предвестника лицом к лицу, оставаться в полном неведении о том, куда обрушится удар или прикосновение не уступала остальным его садистским ухищрениям.              — Давай немного усложним правила нашей игры? — приторно промурлыкал Сказитель, словно лил вязкий сироп со вкусом яда, прямо в её ухо.              Люмин почувствовала тяжёлый, властный жим на всю область спины — Предвестник вплотную, без единого зазора прижался к ней сзади, превращая себя во вторую, ещё более безжалостную стену. Из рта вырывались только короткие вздохи — глубоко вдохнуть больше не получалось.              Его рука, неторопливая и уверенная в своей безнаказанности, вальяжно проскользила по её дрожащему плечу и потянулась выше. Скарамучча медленно очертил онемевшие предплечья, скользнул по тыльной стороне покрытых кровоподтёками запястий и с сухим, металлическим лязгом сомкнул пальцы прямо на стальных кандалах.              — Раз уж яд начал слабеть, и ты снова стала способна показывать свои коготки… — Предвестник дразняще защекотал чуткую раковину её уха своим обжигающим дыханием.              В ту же секунду прямо над ней раздались тихие, поскрипывающие звуки — так рождается первый зимний заберег на горной реке. Морозная стихия кристаллизовалась прямо в воздухе, окутывая оковы плотным слоем инея.              — …начнём усваивать новый урок, — вкрадчиво продолжил он, упиваясь тем, как её тело мгновенно окаменело под его весом. — Человеческая плоть… Она так уязвима, правда? Покрывается волдырями и жжётся, если обжечь. Но если прикоснуться влажной кожей к ледяному, промороженному металлу… Скажи мне, что произойдёт?              Люмин не успела ответить. Сказитель развернул её к себе — резко, грубо, до тихого щелчка в суставах, но в этот же миг неожиданно подарил девушке мимолётное, спасительное облегчение. Он плотно прижал её спиной к стене, высоко и бесцеремонно подставив твёрдое колено в качестве опоры прямо между её бёдер.              Прохладная ткань его формы властно врезалась в её горячие, мокрые складки, принимая весь вес её обмякшего тела на себя. Эта внезапная разрядка, избавившая её от необходимости держаться на ногах, мгновенно отозвалась в ней волной извращённых, мучительно-приятных судорог; затёкшие плечи наконец распрямились, а натруженные, скользящие по песку стопы оторвались от земли, избавленные от выматывающей боли.              Но Белиал сделал это вовсе не из милосердия. Он подарил ей эту опору лишь для того, чтобы одним едва заметным, повелительным движением своих глаз безмолвно приказать пленнице посмотреть вверх.              Она послушно вскинула голову. Сквозь пелену выступивших слёз Люмин посмотрела туда, где над её растрёпанной макушкой, покрываясь плотным, липким слоем седого инея, застывали кандалы, удерживающие женские запястья.              — Нам ведь некуда спешить. Ты вольна лично проверить, что произойдёт, — Сказитель тихо, злорадно рассмеялся. — Но я бы посоветовал тебе опираться исключительно на свои слабенькие, дрожащие ноги.              Едва последнее слово сорвалось с его приоткрытых губ, Предвестник резко подтянул колено обратно к себе и отступил на шаг назад, вглубь каверны. Он хладнокровно выбил из-под неё эту мимолётную точку опоры, бросив тело на растерзание гравитации и девичьих ослабленных пальцев ног.              Люмин, предполагая, что промороженный металл оков превратился в аналог жидкого азота, который попросту сдерёт живую кожу при соприкосновении, вытянулась струной. На пределе человеческих возможностей она вцепилась в песчаную крошку, точно балансировала на самом сколе перед бездонной бездной, уже вот-вот — и падая. Но колючий гранит под её стопами неумолимо утопал, курганы осыпались прочь под её весом, и она беспомощно скользила по нему вниз, дюйм за дюймом приближая неминуемую боль. Руки и без этой пытки были до предела затёкшими и онемевшими от паралитического яда — оставлять их вытянутыми строго кверху становилось физически невыносимо. Мышцы голеней сводило дикой судорогой, а над головой продолжал угрожающе, леденяще скрипеть натягивающийся металл.              — Где же твоё сопротивление теперь? Я тут, стою совсем рядом. Ну же, попробуй ударить меня, — Сказитель широко раскинул руки в стороны, и полы его одеяний взметнули холодную изморось. — Ты ведь так этого хотела.              Чёртов псих.              — Или… ты можешь попросить меня о помощи, — словно трещина на фарфоре, в его чертах вновь расцвела та самая приторно-мягкая, безумная улыбка. — Попробуй. Мне, на самом деле, глубоко безразлично — подойду ли я сам, или останусь стоять поодаль — исход один. Но наблюдать за тем, как ты с упорством истязаешь своё тело ради глупых принципов — это отдельное, изысканное наслаждение.              Он скручивал её, выворачивал. Надламывал и выставлял всё так, будто она сама являлась архитектором собственного кошмара. За сопротивлением — боль, а за послушанием — иллюзия милосердия… или избавление от страданий.              Гордость? Да к чёрту эту гордость. Героизм? Смысла в нём сейчас — не больше, чем от потухшего Глаза Бога. Она больше не была великим героем. Она не была Спасительницей Тейвата. Да и какая теперь разница, если здесь нет никого, кто мог бы стать свидетелем её падения?              Потерять своё лицо, растоптать былую славу, предать собственные идеалы она могла лишь перед самой собой — перед внутренним судьёй, который уже давно забился в угол в страхе. И перед этим выродком. А тело, соскальзывающее по колкому кварцу под угрозой термического некроза рук, молило лишь об одном — прекратить эту пытку любой ценой.              Перешагнув через саму себя, Люмин выгнула шею назад и сквозь душащие горькие слёзы едва слышно выдохнула в полумрак:              — Б-белиал… П-прошу, прошу… Помоги…              В ту же секунду его лицо исказилось. Он злобно, глумливо натянул один уголок губ вверх, обнажая острые клыки в оскале — вот она, его долгожданная, выстраданная победа. Великая Спасительница, узурпаторша, когда-то самолично свергшая Бога с его престола, сейчас висит перед ним на оковах и сквозь слёзы молит бывшего монарха о спасении. Это была чистейшая, упоительная ирония, сотканная из чужой боли и абсолютного отчаяния. Самая сладкая, ослепительная амброзия, которая когда-либо питала его душу.              Сказитель сделал полшага вперёд — тягуче, пугающе неспешно, ни на мгновение не убирая этого торжествующего довольства, въевшегося в его профиль. Замерев так близко, что узкий зазор между их телами почти исчез, он лениво выпрямился, довлея над подвешенной девушкой. Его локоть остался плотно прижатым к торсу, а левое предплечье плавно поднялось горизонтально полу. Раскрытая бледная ладонь Предвестника застыла в воздухе, став жёсткой, неподвижной опорой прямо на уровне её бедра — безальтернативной ступенькой.              — Положи свою ногу сюда, — приторно, ласково промурлыкал Белиал.              Он наклонился ниже, обжигающим дыханием мазнув по её влажному лбу, и запер это хрупкое, трепещущее тельце в самой бездонной глубине океана своих жадных зрачков.              Она посмотрела на него в ответ умоляюще, обречённо, каждой чертой и мелкой судорогой без слов крича, срываясь на беззвучный надрывный плач: «Когда же… Когда же это уже закончится?». Он же в который раз смерил её властным, негласным: «Я всё ещё жду».              Люмин перенесла вес тела на левую стопу, изящно выгнув округлую линию ягодиц вбок — Сказитель на мгновение хищно задержался взглядом на крутом рельефе, который очертила её тонкая талия, плавно уходящая в бедро. Правая нога Путешественницы рывком приземлилась на его крепкое мужское предплечье, мгновенно передав чужой коже всю свою дрожь. Девушка измученно, слабо выдохнула, когда наконец-то смогла подтянуть своё тело чуть повыше, спасая запястья.              Предвестник подтянулся вплотную к ней — мягкая девичья грудь беспомощно поддалась этому напору и за неимением свободного места между их плотно прижатыми животами ушла вверх, заставив Люмин выгнуться в позвоночнике. В то же мгновение их пахи соприкоснулись. Юноша сразу же почувствовал, как плотная ткань его шорт стремительно начала пропитываться её естественной, горячей и пахучей смазкой — этот влажный след выжигал между ними последние остатки здравого смысла.              Они застыли в этом тесном, порочном замке, пока Люмин пыталась отдышаться и сполна насладиться приятными, исцеляющими волнами облегчения, хлынувшими во всё тело с затёкших плеч. Это была крошечная, но спасительная передышка — ей она радовалась так, как заблудший в метели радуется первому тусклому огоньку далёкого маяка. В голове не было иных мыслей, кроме того, как сильно она вымоталась. Как сильно болят щёки и ноет кожа на правой груди, искусанная и пережатая чужими пальцами. И эта близость — со Сказителем, ставшим её персональным карающим идолом в этой петле, — дарила ей опору. Он дарил ей спокойствие. А она, с благоговением перешагнув через остатки своего эго, послушно продолжала жаться к его телу, готовая вплавиться в него, лишь бы не отпустить своего Бога, если тот вздумает отпрянуть и вновь лишить её почвы под ногами.              Ведь когда ты из последних сил плывёшь по мутной реке, кишащей голодными крокодилами, вынырнуть на илистый берег и добровольно отдаться в лапы сытому тигру — это ведь тоже выход, верно?              — Пока мы ждём, когда оттают твои оковы, самое время вернуть мне старый должок, — его шёпот, вибрирующий и вкрадчивый, коснулся её влажных губ.              Предвестник выдержал тягучую паузу, намеренно дожидаясь, пока золотые омуты её глаз, искрящиеся вопросительным испугом, вопьются в его лицо. Их рты вновь оказались в каком-то жалком, трепещущем дюйме друг от друга, сплетая выдыхаемый пар в единую, неразрывную воронку, сжигающую кислород.               — Точнее… мы продолжим нашу игру, которая оборвалась на твоём вопросе. Ты ведь помнишь её?              Его губы приблизились вплотную, почти касаясь девичьей кожи — напоминая, как они сомкнулись в запретном поцелуе на краю дымящегося кратера — её девственном и первым осознанным движением в его сторону. Как Сказитель ответил на последний вопрос «Хочу уничтожить тебя и этот мир», и как она решила забыть про соблюдение всех условий их пакта.              Её тело от осознания ситуации начало предательски, бессильно соскальзывать вниз — одного упора ослабленной правой ноги на мужском предплечье не хватало, чтобы удерживать равновесие. Путешественница неумолимо текла к полу, сантиметр за сантиметром натягивая цепи кандалов.              Заметив это, Сказитель плавным, сильным движением подтянул её торс обратно вверх, не прикладывая к этому никаких видимых усилий. Продрогшая женская спина с тихим, болезненным шорохом проехалась по необтёсанной каменной кладке, оставив на коже пару свежих, точечных царапин. Девушка пропустила через сомкнутые зубы тяжёлый, болезненный вздох.              Твёрдое бедро бесцеремонно подпёрло снизу её ягодицу, а колено с силой воткнулось в стену, блокируя любое дальнейшее скольжение. Теперь левая стопа девушки больше не доставала даже до неустойчивой, зыбкой кварцевой крошки. Люмин окончательно потеряла всякую точку опоры, превратившись в безвольную, распятую марионетку, полностью и безвозвратно положившуюся на своего мучителя. Она повисла на его теле, содрогаясь от близости.              — Та игра началась с твоего вопроса и закончилась тоже твоим. Неужто ты забыла? — его губы скользнули по её щеке, едва не касаясь сорванных пощёчиной багровых мест. — А я-то, признаться, считал, что, раз уж ты так безрассудно цепляешься за своё фальшивое звание героя, то всегда честно исполняешь свою часть сделки.              Сказитель откинул голову назад, увеличив дистанцию на расстояние вытянутой ладони. Он разорвал это дурманящее сплетение и в упор вонзил взгляд цвета запёкшейся крови на дне колодца, куда никогда не проникает солнечный свет, в её заплаканное лицо. Он заставил её смотреть на себя без прикрытия, лишая иллюзии укрытия.              — Так ответь же мне, моя пташка…. Что ты представляла, когда дрочила себе?              Люмин захлебнулась собственным рваным вдохом. Воздух в лёгких превратился в стекло, а в сожжённой гортани встал неподъёмный, сухой ком, который она с огромным трудом смогла сглотнуть. Её парализовал ужас. Только сейчас, под этим безжалостным взглядом, до неё дошёл истинный, чудовищный масштаб той роковой сделки у кратера. И своей забывчивости.              Ладонь Скарамуччи, застывшая на закинутой на его предплечье женской ноге, начала сжиматься в твёрдый кулак. Его пальцы с силой натянули девичью кожу и мышцы, сминая бледную плоть едва ли не до самых костей. По её бёдрам и низу живота тут же прокатилась глубокая, пульсирующая волна боли, ставшая предзнаменованием скорого продолжения этого божественного банкета и появления новых, наливающихся грозовой, чернильной синевой гематом.              Она молчала, перебирая в голове способы спастись из этой западни, но… что-то внутри горько кололо — соврать ему прямо сейчас — значило безвозвратно нарушить их негласный пакт. Героиня внутри неё попросту не умела осквернять себя ложью в лицо своему Богу.              — Я… я не могу… сказать… — захлёбываясь подступающими слезами, вытолкнула она сквозь зубы. — Что угодно, кроме этого…              — Ты забыла, что я не прошу?              В его интонации не осталось ни единого видимого намёка на угрозу — лишь извращённая, болезненная нежность и приторная любовь. И хотя зловещая суть его требований оставалась неизменной, Скарамучча словно просил её, почти умолял сделать этот шаг и довериться ему без остатка.              Его свободная рука обманчиво мягко, почти невесомо прошлась по её мокрой от слёз щеке. Он очерчивал ломаные контуры с такой неторопливой, благоговейной чуткостью, словно во всём Тейвате для него прямо сейчас не существовало никого и ничего, кроме неё одной. В этом прикосновении сквозило больное упоение своей абсолютной властью над ней — извращённая одержимость творца, который никогда и ни за что не отпустит свой лучший, самый измученный шедевр. От этого контраста Люмин задрожала лишь сильнее, окончательно ломаясь изнутри под его шёпотом.               — Не нужно так сильно бояться боли. Она будет короткой, если мне понравится твой ответ, — его губы почти невесомо скользнули по её виску. — Чего действительно нужно бояться — так это разозлить меня. Как в прошлой комнате.              В этот же миг Люмин почувствовала поток стихий — он сопровождался теплом, разливался по всему телу, как первый глоток терпкого, обжигающего чая после целого дня на заснеженной горе.              Все силы Сёки но Ками, кроме Пиро, полноводной, благодатной рекой начали заполнять её вены. Сказитель управлял этими потоками и отдавал их её по́лому сосуду неизмеримо умелее, тоньше и бережнее, чем когда-либо раньше. Он больше не допускал стихийного хаоса или срывных волн; его воля позволяла вливать в Люмин определённые стихийные элементы — строго выборочно, дозируя каждую каплю, утекающую в чужое тело.              Возможно, нечто глубинное, порочное, случившееся между ними в прошлой зале, заставило Скарамуччу в корне изменить своё отношение к ней, к её боли и к собственным экстатическим ощущениям от этого слияния. Но спрашивать его об этом вслух значило заведомо обречь себя на возможную порцию новой агонии.              Тело предательски, позорно расслаблялось, впитывая его силу. Тремор сошёл на нет. Внутренний озноб отступил, уступая место тягучей стихийной неге, хотя Люмин всё ещё пыталась неосознанно, на одних рефлексах вызвать как можно больше жалости перед Сказителем и перед самой собой, искусственно имитируя мелкие содрогания бёдер и плеч. Зачем она так жалко и фальшиво пыталась цепляться за эту слабость — она и сама до конца не понимала. Возможно, это была её последняя, наивная попытка защититься от надвигающегося откровения.              Время неумолимо истекало. Перед ней был выбор: сказать правду или получить боль. Продолжить чувствовать её, выламывая суставы рук у стены. Упрямство потеряло всякий смысл. Разом обмякнув, Люмин густо, лихорадочно покраснела и, поспешно спрятав пылающее лицо в растрёпанных, безвольно повисших золотистых прядях, она промямлила:              — Т… тебя…              Он улыбнулся — цинично, сыто и безгранично высокомерно, словно он только что вскрыл её самую тщательно охраняемую сокровищницу. Хватка на коже за коленом слегка ослабла, возвращая конечности чувствительность.              — Подробности, пташка, — его вкрадчивый шёпот опалил её слух.              Склонить голову или отвернуться в попытке спрятать лихорадочный жар уже не получалось — Люмин упёрлась лбом в мужскую, мягкую щёку. Она утонула в его интимном, сводящем с ума тепле; эта живая преграда мягко, но непреклонно задержала её лицо, не пуская дальше и вынуждая впитывать его дыхание вместе со своим позором.              Вопреки остаткам угасающей гордости, глуша голос разума, она жадно наслаждалась этой близостью. Тело упивалось благодатным, ласкающим заполнением её вен чужеродными элементалями, пока сама Люмин исступленно металась в личной, персональной преисподней, сгорая со стыда и попросту не зная, куда спрятаться.              – Я… вспоминала… — её шея напряглась, ярче, острее выражая хрупкие девичьи ключицы в тусклом свете ламп. — Как мы обнимались… у костра… и…              Продолжение застряло в горле. Продолжение, которое Предвестник ждал, казалось, всю свою бесконечно долгую жизнь.              — И? — властно, с нетерпением поторопил её спокойный, но запредельно неутолимый голос прямо над её склонённой макушкой.              — Как… как… как мы были вместе на кровати.              Казалось, от её пунцовых щёк сейчас исходил почти осязаемый, густой пар. Он лениво взметался к невидимому в темноте потолку каверны и тёплым конденсатом согревал мужские губы. Люмин утыкалась лбом в его щёку и чувствовала, как Скарамучча мелочно улыбается — эта мелкая, издевательская вибрация его мышц пробирала её до самых костей.              — Но это ещё далеко не всё, — его шёпот обволакивал её, точно как туман на острове Цуруми. — Не нужно утаивать от меня правду. От этого хуже будет только тебе.              — Это… это всё… — из последних сил попыталась заупрямиться она, наивно и слепо надеясь, что он поверит этой жалкой попытке защититься, соврать самой себе.              — Ложь, — хладнокровно, словно гильотиной, отрезал Предвестник.              Его пальцы вновь вжались в нежную девичью кожу на бедре. Он бесцеремонно сминал её плоть под свой тяжелый, стальной пресс, отчего хрупкие кости мучительно заныли.              — Посмотри на меня. Это приказ.              Сказитель медленно оторвал свою щёку от её лба, и Люмин остро ощутила, как, оказывается, сильно дрожит без опоры и чужого тепла — шея не справлялась с нагрузкой и более не могла самостоятельно держать собственный вес. Словно сломанная подсолнечная чашечка, она вынужденно, плавно качнулась назад. Люмин развернулась лицом к юноше, снизу вверх впившись в него испуганным, метающимся взглядом.              На безупречных чертах Предвестника застыло пугающее, по-божественному гипнотическое сочетание: безраздельная, бархатная нежность к своей пленнице и одновременно безжалостное, глубинное желание выпотрошить её до кровавого пятна, растекающегося по выпирающим каменным плитам.              Он оглядел её, неторопливо изучая, но беззвучно хваля за безупречно усвоенный урок. Именно так искусный мастер-каракури взирает на свою самую ценную механическую куклу, которая после бесчисленных поломок наконец-то идеально, беспрекословно подчинилась движению его пальцев.              — Говори всё, — его голос опустился до едва уловимого, бархатного шёпота, сочащегося непреклонной волей.              Казалось, сам воздух переменился, остывая и сгущаясь в колючую, коварную изморось, лишь бы угодить своему новому владыке.              — Т-то… как ты сжимал меня… М-мои… н-ноги… Был… был рядом… Обнимал… Д-делал больно, — Люмин затаила дыхание и особенно внимательно посмотрела, какую эмоцию он покажет после такого признания, но его лицо не изменилось. — П-поцелуи…              Пожалуй, это короткое, обжигающее слово «поцелуи» нужно было сказать с самого начала. Сейчас она лишь подчеркнула, насколько её заводит именно извращённая часть их стычек. Дура.              Его улыбка стала шире.              — «Героиня» до самого конца? Ха-ха, — он тихо, глумливо усмехнулся, и этот низкий, утробный рокот осязаемым, тёплым облачком пара лёг прямо на приоткрытые женские губы, заставив Люмин испуганно вздрогнуть. — Пересиливаешь себя, заживо сжигаешь свою гордость… Что, признаться, мне просто не может не нравиться, но…              Смешок мгновенно стих. И когда мёртвая, звенящая тишина вновь полноправно ворвалась в их сырую темницу, её лезвием разрезал его голос — опустившийся до опасных, вибрирующих от скрытой угрозы частот:              — …но всё же это больше бесит.              Он ненадолго, самую малость отпрянул торсом назад. Скарамучча по-прежнему удерживал девушку за бедро и вжимал её ягодицы к стене, — просто дал свободу её груди. Но для Люмин это мимолётное отдаление обернулось помутнением рассудка. Лишившись опоры, она сжалась и в слепом, паническом порыве сама рванулась от стены вперёд, навстречу ему, прижимаясь к его телу ещё сильнее и отчаянно вплавляясь в прохладную ткань его одежды. Не хотела отпускать. Испугалась, что он оставит её одну.              Белиал довольно усмехнулся, принимая её безвольный, но абсолютно добровольный порыв — добыча рванулась к нему сама.               — Я не отпущу тебя, пока ты ведёшь себя как хорошая девочка, — его голос дрожал от опасного удовлетворения. Он плавно опустил раскрытую ладонь на область меж её грудей — точно на то место, где под кожей билось израненное, испуганное сердце, — и непреклонным, весомым движением прижал трепещущую пленницу обратно к шершавой кладке. — Не бойся.              Его рука начала бесцеремонно спускаться к той нежной плоти, которую Сказитель ещё не успел истерзать — к левому полушарию, пока не побагровевшим зловещими отметинами. Цепкие пальцы властно скользнули по округлости и грубо, уверенно схватили сосок, заставляя Люмин сорванным выдохом выплеснуть остатки воздуха прямо ему в шею.              — Зачем ты так держишься за этот надменный, фальшивый героизм, «о великая Спасительница Тейвата»? Ха-ха…              Его смех, по-детски звонкий, невинный и чистый, заласкал уши Люмин и всё окружающее их сырое пространство, хрустальным, издевательским эхом отскакивая от песчаника. В этом беззаботном, колокольчиковом переливе крылось подлинное безумие сломанного божества, созерцающего крах своей святыни.              — Соври я тебе, ты бы заметил это, — неожиданно для них обоих произнесла Люмин.              Она вытолкнула эту фразу на удивление твёрдо, на самом дне позора откопав и собрав воедино последние, разрозненные крупицы своей воли. В её рваном, охрипшем голосе больше не осталось привычной, жалкой дрожи — Сошедшая прямо посмотрела в омуты его искрящихся зрачков, принимая правила его пакта, но отказываясь ползать перед ним на коленях ментально. Хотя бы в этот раз.              — Безупречно точное замечание, — на его губах вновь расцвела ядовитая ухмылка. Его сердце сделало пару учащённых ударов от восторга, признания его всеведения. — Но… ты ведь даже не попыталась, пташка. Даже не допустила этого в своих мыслях.              Его холодные пальцы сменили ритм. Они плотно зажали затвердевшую, пульсирующую вершинку груди, принимаясь медленно, дразняще перекатывать и скручивать нежную плоть. Фаланги совершали методичный, порочный перебор, сжимая её с такой садистской аккуратностью, словно он настраивал фальшивящие тональности на старинном струнном инструменте, чем заставлял Люмин платить звуками боли и экстаза за каждый извращённый аккорд.              От каждой секунды этой завораживающей её взгляд муки, тело вытягивалось, до хруста в позвоночнике натягивая кандальные цепи. Она, точно расколотая надвое, превратилась в поле битвы между разумом и плотью. В дикой, постыдной жажде получить больше тепла она неосознанно тянулась навстречу его рукам, и вместе с тем панически хотела отпрянуть, сбежать, раствориться в темноте каверны — лишь бы навсегда прекратить этот нескончаемый позор.              — Лицемерка, — хладнокровно заключил Предвестник. Этот вердикт обрушился на её чувства многотонным молотом своего презрения, разбивая в пыль последние иллюзии. — Шлюшка в сгнившей шкуре великого героя. Даже не знаю, чего во мне сейчас больше к тебе — забавы или омерзения.              — Нет… нет… неправда… — словно в глубоком, лихорадочном бреду выдыхала Люмин сквозь дрожащие губы.              Каждое слово давалось ей с огромным трудом — она беспомощно теряла последние остатки воздуха. У неё больше не оставалось сил спорить с ним — прикосновения убивали, болезненно расчленяя всю способность мыслить.              — Эх-эх… Ты так и осталась слепа, точно только вылупившийся птенец, — Предвестник тихо, с издевательским разочарованием вздохнул, поведя плечами. Но в самой глубине его сапфировых зрачков вновь опасно сверкнули фиолетовые искры. — Но я сегодня на редкость милостив. Я снизойду, дабы явить тебе, смертной, истину ещё раз.              Он начал отступать — неотвратимо, медленно, хладнокровно забирая своё колено и лишая её тело последней опоры. Люмин камнем соскользнула по шершавой стене вниз, едва успев в панике упереться кончиком левой стопы в колючий песок, но зыбкая насыпь уже уходила из-под ног. Её мгновенно захватил первобытный, леденящий кровь ужас перед обморожением рук; сознание отключилось, и дальше девушка действовала на одних лишь слепых, животных рефлексах.              Люмин резко подтянулась на оковах. Её свободная левая нога стремительно скользнула по его бедру, взметнулась вверх и мёртвым замком захлестнулась у Предвестника за спиной, блокируя его торс. Одновременно с этим она сорвала с его предплечья и вторую ногу, с силой вонзая её в интимные, порочные объятия Сказителя. В выпаде девушка капканной хваткой обвила его бёдрами, не оставляя ему ни единого сантиметра пространства для манёвра или выхода.              Теперь она полностью висела на его корпусе, удерживаемая лишь кандалами над головой и объятиями ног о чужое тело. Люмин рвано дышала прямо ему в ключицу, пока её изнывающее, сочащееся от недавнего оргазма лоно бесстыдно, плотно прижималось к его плоти, пачкая дорогую, элитарную ткань его формы горячей, пахучей смазкой.              В результате этого опрометчивого прыжка у Предвестника оказались свободны обе руки — и эта деталь повисла между ними новой угрозой. Скарамучча даже не пошевелился, чтобы оттолкнуть её или разорвать близость. Он замер, созерцая распластанную на себе добычу в упор; в его взгляде торжествовало доказывающе-довольное высокомерие укротителя, чей зверёк добровольно прибежал в свою клетку и закрыл за собой створку.              — Вот видишь, — ласково, ядовито промурлыкал Белиал, и его чистые ладони лениво зависли в воздухе по обе стороны от её обнажённых бёдер, словно крылья стервятника, готовые в любой момент сомкнуться. — А как же ты из кожи вон лезла, чтобы казаться гордой, непобедимой воительницей. В итоге — приползла ко мне, как ручная зверушка.              В ту же секунду её запястья мгновенно прошила ослепляющая, дикая вспышка боли. В результате этого прыжка Люмин так и не смогла полностью перенести весь вес на сковавшие его торс ноги; её тело неумолимо просело вниз, вынудив несчастную всем своим весом натянуть цепи и врезаться руками в до сих пор не остывшие от свирепого мороза оковы. Влажные от пота конечности заживо прилипли к обжигающему холодом железу. Кандалы, образовав капкан, застыли, готовые отпустить плоть девушки только в обмен на снимающую скальп дань.              Она мучительно, болезненно оскалилась, глотая ртом морозную изморось залы. Ощущение агонии было сравнимо с разрывающей живые ткани изнутри элементальным толчком — словно под её содранным эпидермисом в одно мгновение распустились мириады впивающихся в нервы искр, взрываясь калечащим, невыносимым фейерверком из игольчатого битого льда. Металл выжигал её рецепторы заживо, превращая кровь в острые кристаллы.              Сказитель даже не шелохнулся, чтобы помочь ей, — его изящные ладони продолжали издевательски парить в пространстве, намеренно держась подальше от человеческой плоти. Опустив взор на её искажённое судорогой лицо, Скарамучча лениво, с нежной жестокостью процедил:              — Если хорошо попросишь, я, так и быть, подумаю над тем, чтобы облегчить твои страдания. Но советую поторопиться. При таком обморожении ткани отмирают за считаные секунды. Помедлишь ещё немного — и спасать будет уже нечего. Но выбор, как и всегда, остаётся только за тобой.              Ублюдок продолжал упиваться чужой агонией, смакуя каждый вздрог, но Люмин было уже глубоко, абсолютно всё равно. Всё, лишь бы больше не чувствовать боли. Кошмар развивался по нарастающей спирали: каждое мгновение заминки гарантировало, что грядущая расплата станет лишь страшнее. Сил сражаться, упрямиться и терпеть у неё попросту не осталось              — Белиал, прошу… — захлёбываясь, истошно выдохнула она, мечась взглядом между бьющимися в конвульсиях плечами и его бездонными, иссиня-чёрными глазами. — П-прошу тебя, освободи… Забери эту боль…              Эти слова — грязные, порочные, пропитанные святотатственным ядом, что вылетали послушным потоком, — были произнесены ртом, который отныне больше не принадлежал своей хозяйке. Люмин ощущала это осквернение кожей, и от этого осознания всё внутри опустело. В пространстве залы так же, как и внутри — безраздельно царило чужое, властное, божественное упоение её крахом.              — Забыла кое-что ещё. То, чему я тебя учил в самой первой комнате. Давай, пташка, вспоминай.              Она наконец бессильно разрыдалась — на неё навалилось всё сразу: физическое и ментальное истощение, прошивающая нутро термическая агония, потеря едва обретённой опоры и эти коварные, манящие губы, которые продолжали диктовать приговоры.              — Пожалуйста?.. — Люмин устало, умоляюще вскинула голову. Сквозь зыбкую пелену горьких слёз она пыталась на ощупь, одним лишь вопросительным взглядом угадать, попала ли в нужную точку, нащупала ли границу его милосердия. По довольному изгибу фиолетовых глаз ответ определённо был «да», и она добровольно произнесла свою финальную молитву: — Пожалуйста, Белиал… помоги мне…              — Так тому и быть, — его милостивый шёпот коснулся её мокрых, слипшихся от слёз ресниц.              Скарамучча жёстко, не жалея сил, перехватил девичьи бёдра. Единым властным движением он слегка отвёл её обмякшую плоть от песчаника стены и резким, мощным рывком подбросил Люмин повыше на своём корпусе — так, чтобы её пах застыл на уровне его живота.              Она всем весом прижалась к нему, инстинктивно обвив мужскую талию ногами и замыкая замок щиколоток у него за спиной. Благодаря этому подъёму натяжение цепей наконец исчезло. Натруженные, измученные мышцы плеч и голеней облегчённо взорвались приятными, обволакивающими волнами долгожданного расслабления. Люмин запрокинула голову, уткнувшись затылком в каменную кладку. Оковы больше не тянули её жилы кверху, и она наконец увидела собственные согнутые локти — зрелище, которого она была лишена целую вечность, словно висела в том порочном положении всю сознательную жизнь. Было слишком непривычно, странно и дико ощущать себя так: освобождённой, поджатой под него.              Это… рай? Её истощённое, до основания выжженное существо в одно мгновение затопило такое благоговейное, стихийное блаженство, какого Путешественница не испытывала ни разу в своей жизни.              Под воздействием этого дурманящего оцепенения даже пульсирующая мука в запястьях притупилась — Люмин напрочь позабыла о ней. И вспомнила только тогда, когда Сказитель потянулся ладонями выше, прямиком к её кандалам.              В то же мгновение её руки обволокло плотным, пробирающим до крупных мурашек теплом. Оно было поступательное — не жгло, а ложилось на промороженное железо согретым, мягким одеялом. Плотный седой иней стремительно плавился, превращаясь в крупные, щекочущие предплечья капли талой воды. Морозная пытка отступала — постепенно, бережно, дюйм за дюймом принося Люмин неизмеримое, чистейшее наслаждение.              Но ледяной капкан отказался отпускать её безвозмездно. Свинцовые браслеты неохотно разжимали свою хватку: те редкие, самые тонкие островки кожи, что успели переморозиться и срастись с металлом, теперь мучительно, с влажным хрустом отрывались от живой плоти. Эпидермис сходил рваными, неровными лоскутами, обнажая на запястьях Люмин открытые, сочащиеся алой сукровицей раны. Эти небольшие, круглые розоватые ссадины горели и пульсировали от прилива горячей крови, клеймя руки следом её постыдного, добровольного плена.              Пожалуй, это было единственное, что приводило её в чувства, заставляло помнить, где и с кем она находится.              — Ты вспоминала, как я сжимал твои бёдра? — он опустил одну руку вниз, обвивая своей прохладой кожу в той области, где всё ещё затягивались следы его пальцев со стычки в чаще Апам. — Вот здесь, да?              Люмин ловила остатки блаженства, растекающееся тёплыми волнами от запястий, и в то же самое мгновение — новую, острую, непонятную для её парализованного тела боль внизу. Её естество стонало, изнывая от вожделения. До крови закусив припухшую губу, спрятав в себе обнажающий позор, она наивно надеялась, что этот грязный, интимный вопрос можно будет оставить без ответа. Но она ошибалась. И за свою трусливую попытку спрятаться в тишине она получила мгновенную кару.              Большой мужской палец, пахнущий сыростью и озоном, варварски ворвался в её чуть приоткрытый рот, с силой впечатав девичий язык к нижнему нёбу, на корню обрывая любую попытку вздохнуть.              — Ты что, забыла, как открывать рот, когда тебя просто о чём-то спрашивают, а не приказывают? Когда я задаю тебе вопрос, я жду ответа, — в голосе Скарамуччи играла рваная мелодия на старом, расстроенном пианино — ноты соскальзывали, фальшивили на полутонах, обнажая стремительно нарастающие степени его раздражения.              — Д… — уж было хотела начать парировать Путешественница, собрав остатки сил, но мягкая плоть под фалангой юноши не смогла коснуться верхнего нёба, чтобы внятно выговорить звонкую согласную. Она предприняла новую попытку, та вышла чуть удачнее, но в итоге её выстраданное, выдавленное сквозь слёзы подтверждение всё равно прозвучало смазанно, невнятно и бесконечно жалко: — Да…              — «Да», — эхом повторил её прерывистый лепет, — ты забыла, как отвечать на вопросы? «Да», ты вспоминала, как я сжимал твои бёдра? Или «да», ты просто забыла, как открывать передо мной рот? Что «да»?              Мужской палец грубо ушёл за щёку, больно ударив ногтём по дальним зубам, и принялся неторопливо собирать скопившуюся слюну с внутренних стенок ротовой полости, наконец возвращая её языку долгожданное пространство для манёвра.              — Да, я… я вспоминала, как ты сжимал мои бёдра… — на её заплаканном лице вдруг упрямо проступили знакомые ему, гордые черты. Люмин из последних сил вскинула подбородок, выходя на финальный, смертоносный виток этой ментальной дуэли: — И я… я помню.!              Выплеснуть окончание фразы: «Я помню, как отвечать на обычные вопросы!» — он ей не позволил. Его свободная ладонь, всё ещё покоившаяся на кандалах, со свистом полоснула по металлу резкой, неконтролируемой огненной вспышкой. Открытые, сочащиеся участки кожи на запястьях прошил пламенный толчок, который запёк прижигающую корочку. Так, чтобы причинить боль и одновременно защитить её кровь от заражения.              Девушка легонько взвизгнула, выгибаясь в его руках.              — А что насчёт коридора перед зеркальным залом? — Белиал наклонился так близко, что его ресницы почти коснулись девичьей кожи, и он манерно, с тонким ядом в голосе передразнил её: — «Хочу побыть одна» — что за дешёвая, нелепая комедия? Хоть понимаешь, как весь этот фарс теперь выглядит с моей стороны? Скажи, тебе ведь хотелось, чтобы я не останавливался, по-настоящему накинулся на тебя? Чтобы не уходил, оставляя тебя в одиночестве? Выходит, ты нагло, грязно соврала мне в лицо, выговаривая свою гордую чушь про то, что тебе якобы хочется побыть одной? М-м?              — Н-нет… — её рваный выдох опалил его ладонь.              Мужской палец, до сих пор бесцеремонно покоившийся за её щекой, медленно, с издевательской неторопливостью очертил внутри всю нижнюю челюсть Люмин и лениво ушёл в другую сторону. В следующее мгновение фаланги той же руки Предвестника прохладной маской застыли на её лице, время от времени методично, с метрономической точностью постукивая по свежему синяку. Этот ритмичный стук резал тишину, словно часовой механизм, отсчитывающий секунды до начала её следующей, неизбежной боли.              — Т-то есть… частично…              — Как это? — с глумливым любопытством переспросил Сказитель, наконец-то убирая мокрый, лоснящийся палец изо рта девушки.              Правда, мимолётное облегчение от обретённой свободы растаяло слишком быстро — лишённая человеческого тепла рука Предвестника тут же стремительно потянулась вниз, к её изнывающим интимным складкам.              — Я… я… — единственное, чего она хотела — избавиться от этого чужого, невидимо щекочущего её кожу, сводящего с ума присутствия, и не могла думать больше ни о чём другом, поэтому закричала, вспыхнув до корней волос и в панике зажмурив глаза: — П-прекрати!              — Хм? — Скарамучча лениво качнул головой. — Я считал, тебе нравится. Разве это не так?              Люмин понимала: этот мягкий, вкрадчивый вопрос был всё равно, что угроза. На самом деле он означал: «Или я буду делать тебе приятно, или буду делать тебе больно». Это был тупик, где её зажали между двух одинаково страшных стен, и предоставили мнимый выбор — или один угол, или второй.              Проще было согласиться.              — Нет, всё так… Мне… нравится.              Но вопреки её ожиданиям, чужая рука остановилась на полпути, и больше не совершала ни единого дразнящего движения, тяжёлым грузом застыв на трепыхающемся животе.              — Тогда попроси, чтобы я продолжил, — он улыбнулся ей в самые губы, заперев Люмин в капкане своего жадного, безраздельно властного взгляда.              Это был новый бессловесный ультиматум, который не требовал перевода: «Если не попросишь сейчас, я сделаю тебе больно».              — Б-белиал, пожалуйста… — теряя остатки рассудка от страха перед новой агонией, прерывисто запричитала она. – …сделай мне приятно.              — Хватит заикаться, — от его низкого голоса стены, казалось, покрылись новым слоем инея. — Ты не настолько глупа, чтобы не понимать величия божественного существа — его именем нельзя пренебрегать и кощунственно каверкать или трусливо мямлить даже в мыслях. Повторяй «Белиал». Раз за разом, снова и снова, пока не научишься произносить его нормально.              Люмин попыталась вжаться в комок, ведомая желанием спрятаться в себя как можно глубже, раствориться, лишь бы исчезнуть из-под этого слепящего взора. Однако этим движением она только плотнее, до невозможного вдавила свой таз в его живот — между ними не осталось и сантиметра свободы.              — Тц, — недовольно цыкнул Сказитель, поняв, что продолжать игру на удержание из-за столь тесного слияния стало попросту невозможно. — Я не разрешал тебе тереться об меня, потаскуха. Прижмись спиной обратно.              Он терпеливо подождал, пока Люмин, захлёбываясь слезами от новой вспышки боли в прижжённых запястьях, немного подтянется на цепях, и лишь тогда отодвинулся от неё сам. Предвестник подставил своё твёрдое бедро под её ягодицу, но эта куцая опора совершенно не спасала положение. Девушка безостановочно соскальзывала — весь вес тела шёл на руки, закованные в кандалы, в которых попросту не осталось сил. При этом крепко обжимать его торс ногами и держаться за него бёдрами отныне было строжайше запрещено — иначе между ними исчезло бы то самое приказанное расстояние. Она была вынуждена балансировать на грани между болью от кандалов и от рук Сказителя.              — И ещё одно: если твоя пизда опустится ниже моего живота — пеняй на себя, — он посмотрел на неё с чистым презрением и злобой. — Держись как хочешь, хоть зубами за воздух, и безостановочно повторяй моё имя. Ты меня поняла?              — П… прошу… Прекрати… — это было сказано настолько тихо, почти невесомо, словно Люмин пыталась дошептаться до прежнего, старого и хотя бы не настолько страшного Сказителя — того, что был с ней все петли.              Она отказывалась верить: неужели весь этот ад нужен только для того, чтобы открыть проклятую дверь? Не могла, как бы сильно ни пыталась смириться.              — Ты. Меня. Поняла? — каждое слово падало в тишину каверны тяжёлыми, ржавыми каплями, не оставляя места для человеческих чувств.              — Да, Б-Белиал… — боязно, срываясь на сухой хрип, но всё же не без внезапной, рождённой мученическим героизмом нотки твёрдости в голосе, выдохнула Люмин. Она не отвела глаз — неотрывно смотрела прямо в его сапфировые омуты. — П-поняла…              Он разорвал их зрительный контакт — так внезапно, словно перерезал натянутую до звона струну. Его взгляд, подёрнутый дымкой над разлагающимся болотом, соскользнул ниже, к собственной ладони, застывшей на её животе. Наступление продолжилось — Люмин почувствовала, как чужие пальцы, согретые теплом её кожи, вновь пришли в движение. Этот контраст заставил её издать тихий, смущённый выдох, растворившийся в душном воздухе комнаты.              Сама попросила. Сама решила, что это сладкое наваждение лучше, чем боль. И теперь ей было суждено до конца испить весь его напор, вытерпеть каждое мгновение его милости.