Хочу, чтобы ты сломался

      Наконец, холодные пальцы достигли её самой уязвимой, трепетной точки — клитора. От этого соприкосновения тело взревело как от удара молнией, содрогаясь от фантомных эхо и остаточных импульсов едва пережитого оргазма. Бёдра забились в вибрации, пытались оттолкнуть этот напор, или против воли прижаться к телу, избавиться от чужеродного вмешательства — настолько приятно, невыносимо, — но Люмин останавливала их. Ей нельзя опускаться ниже и нельзя отталкивать его руку.              «Терпи, Люмин. Повторяй его имя, получая новые оргазмы. Стань шлюхой не на словах, а телом. Стань, наконец, собой».              Каждая новая судорога, словно разряд электрического тока, приносила обманчивый прилив сил в ослабшие плечи. Опираясь на полусогнутые, дрожащие руки, она пыталась удержать себя на весу, балансируя на грани полного изнеможения и абсолютного экстаза. Пожалуй, хоть что-то хорошее в том, что с ней творил Сказитель.              Как… как в таком положении вообще можно говорить, не заикаясь? Как заставить непослушный язык повиноваться?              «Б-белиал…», — первая согласная сорвалась с губ рваным, испуганным вздохом.              «Бели-ал» — новое его движение было нарочито тягучим, сильно сдавливающим нежную плоть. От этого натиска звук болезненно растянулся, превращаясь в стон.              «Б-белиал» — и снова первая буква предательски заикнулась.              «Бел-л-лиал» — его пальцы, скользя по коже, собрали капли её собственного возбуждения, чтобы окропить ими половые губы. Случайный сквозняк, пробравшийся откуда-то сверху, попытался коснуться их прохладным крылом, но властные, непреклонные импульсы Скарамуччи отсекали любой намёк на внешнее вмешательство. В этой сакральной, порочной вселенной её не имел права касаться никто — даже сам ветер. Только он.              «Б-белиал» — почему она иногда не может выговорить первую согласную?              «Бе-ли-ал» — три неторопливых, безжалостно точных круговых движения. Три слога, отмеряющих её падение.              «Бели…ах!» — на последнем порыве клитор извернулся под чужим натиском. Эта ласка принесла с собой такую острую, пронзительную волну наслаждения, что сдержать её было выше человеческих сил.              Захотелось, чтобы он оторвался от разглядывания её овеществлённого греха, что струился естественной смазкой по пальцам. Люмин заставляла себя смотреть вниз, прерывая созерцание разверзшейся под ней бездной лишь для того, чтобы в следующий миг вскинуть влажный взгляд на его лицо. Оно оставалось серьёзным, лишённым и тени земных эмоций. Скарамучча выглядел как карающий и одновременно милующий Бог, безучастный к страданиям своей паствы.              Ей захотелось поцелуя. Ей не хотелось видеть его таким.              — Бел…иал, — её дыхание окончательно сорвалось, не позволив выговорить имя на одном выдохе, разломив его надвое. — Влей… влей в меня свою силу… пожалуйста…              Этот отчаянный, граничащий с мольбой шёпот был признанием: она больше не принадлежала себе. Она жаждала стать сосудом для его тёмной, первозданной энергии, лишь бы заполнить выжигающую изнутри пустоту. Лишь бы сделать ему приятно.              Его багрово-антрацитовый взор, в зловещей глубине которого тлели угли сожжённых дотла надежд и разрушенных царств, тут же обратился к ней. Вскинув голову, Люмин приковала его внимание к себе, пылающей от стыда и жара. Она заставила его остановиться. Заставила замереть хотя бы на это мимолётное мгновение, подарившее ей короткую передышку. И в этой безмолвной дуэли крылась её, пусть совсем крохотная, но неоспоримая победа.              — Как пожелаешь, пташка, — его голос прозвучал удивительно мягко, почти ласково. Он улыбнулся — мило, обманчиво нежно, расчётливо пряча за изгибом губ хищные, обнаженные клыки, чтобы вновь не спугнуть свою хрупкую добычу. — Если пообещаешь быть хорошей девочкой и не делать глупостей.              — Да… — Путешественница попыталась вобрать в лёгкие побольше воздуха, но на выдохе сумела лишь хрипло, рвано отрезать: — Да, обещаю…              Ей? Делать глупости? Например, растворить в пламени кандалы? Чтобы осесть на песок, и остаться голышом в комнате без выхода, без возможности спастись, убежать? Снова спровоцировать вспышку? Зачем? Чтобы стать объектом его насмешек или — чего ей хотелось избежать сильнее всего на свете — разозлить его?              Ну уж нет.              Проще… слаще отдаться ему.              Позволить себе сломаться и целиком, без остатка отдаться в его жестокие, но дарующие блаженство руки.              — Умница, — его голос прошелестел над самым ухом, словно он читал её мысли, как раскрытую книгу, улавливая малейшие колебания натянутых до предела черт её лица. — А теперь… продолжай повторять моё имя.              Она не успела ответить — её сознание взорвалось. В неё хлынул исходящий из его кожи поток, наполненный сразу всеми элементами — квинтэссенция, хаотичный сплав стихий, подчинённых его воле. Они, словно послушный оркестр, безупречно подстраивались под рваный ритм движений Сказителя и под её непрекращающийся озноб.              Внутри неё крепло безумное, граничащее с одержимостью чувство: она могла… она хочет принять в себя больше. Ей казалось мало этой бури — тело требовало полного затопления. Но Скарамучча действовал расчётливо, не позволяя ей и себе сорваться в спасительное беспамятство раньше времени. Он вёл эту игру не спеша, растягивая каждую секунду.              «Бе-ли-а…л» — эта попытка вышла совсем жалкой. Лёгкие горели, воздуха катастрофически не хватало даже на то, чтобы просто дышать, не говоря уже о том, чтобы гранить чужое имя дрожащими губами.              Решив, что виной всему её собственный взгляд, неотрывно буравивший лицо юноши, Люмин бессильно опустила голову. Бегство не помогло. Она поняла, что с любой стороны есть её позор. Но… пришлось признать: наблюдать за чужими пальцами, скользящими в ней, оказалось искусным, изощрённым удовольствием, гипнотизировавшим не меньше его глаз.              «Б-бе.лиал» — внутри вдруг проскочила едва заметная, чужеродная искра. Она скорее испугала, чем причинила реальную боль, заставив внутренности испуганно сжаться, чем и помешала новой попытке.              «Бели-ил» — поток начал внезапно расти, разливаясь, словно бурлящая река в половодье. Она не смогла сосредоточиться, и слишком растянула первую гласную — и та поглотила вторую. Вышло отзеркаливающе иронично.              Она словила себя на желании испить всё без остатка, раствориться в этой силе до последнего атома. Этот внезапный порыв своей тёмной стороны встревожил её настолько сильно, что она заметно застопорилась, замирая в чужих руках.              «Б-бели… Белиал» — следующая попытка оказалась одной из лучших. Оно прозвучало почти чисто, весомо. Возможно, урок считался бы усвоенным и она могла сдать «на проверку» именно это произношение, но, вспоминая приказ: «Раз за разом, снова и снова, пока не научишься произносить его нормально», она предположила, что ей нужно было сказать его имя верно несколько раз подряд.              Уж было она снова разомкнула губы, готовая послушно выдохнуть его имя в очередной раз, как вдруг почувствовала на своей щеке властное прикосновение. Чужая ладонь медленно, словно стекающий шёлк, скользнула к скуле. Скарамучча бесцеремонно вздёрнул её подбородок вверх, заставляя Люмин поднять медовый, заплывший от похоти и слёз взгляд на своё лицо.              Движения у половых губ прекратилось, и Сказитель — со всей накопившейся жадностью, со всем диким, сдерживаемым до этого трепетом, — прильнул к ней, врываясь языком в её ротовую полость. Это не было лаской, это было завоевание: он выпивал её стоны, выражающие неожиданную, приятную обречённость и не оставляя ни единого шанса на вздох.              Он впечатал её тело в стену единым рывком. Теперь Люмин не нужно было напрягать ноги, чтобы удержаться; затёкшие, но сбросившие вес девичьего тела плечи тоже облегчённо начали посылать приятные, болезненные волны.              Его руки очертили бёдра, сжав их в короткой хватке, и проскользили по талии — между её выгнутой спиной и каменной кладкой, — захватив девушку в тиски.              Её затопило. Чем больше круговоротов языков они проходили, тем хаотичнее выливались элементали в её тело. Люмин больше не пыталась защититься — она поглощала их жадно, словно утопающий посреди бескрайнего океана, который, не умея плавать, заглатывает воздух вперемешку с солёной водой. Теряя контроль, она боязно, но инстинктивно потянулась носками вверх. Огладив его бёдра, Путешественница заново обвила Скарамуччу, замыкая этот живой замок на его пояснице своими щиколотками.              Между ними происходило настоящее, ничем не подкреплённое безумие — мучитель, окончательно преступивший им же самим установленные рамки холодной расчётливости, и его покорная пленница, растекающаяся перед ним в сладких, невыносимо приятных конвульсиях.              Она прижималась к нему, безбожно марая его одежды следами своего падения. Боги, будь её руки свободны от этих оков, она бы без раздумий вонзила пальцы в его тёмные шелковистые волосы. Она бы вцепилась в плотную ткань его формы на плечах, разрывая её в клочья, или проникла бы под чужие одеяния, чтобы в яростном порыве расцарапать бледную кожу на спине до первых иссиня-рубиновых капель крови.              Поток продолжал неумолимо расти, словно запертый в теснине ураган. Но какая-то невидимая плотина — его что-то сдерживало, не давало разлиться так, как они оба сейчас жаждали. Люмин теряла рассудок. С каждой секундой она вжималась в Скарамуччу всё сильнее и сильнее, сама, по собственной воле неотвратимо толкая себя навстречу грядущему экстазу.              К экстазу, который не сулил ей мягкого блаженства. Он обещал стать самой мучительной, самой невыносимой болью в её жизни — такой же болезненной, а быть может, даже куда более страшной, чем та, что когда-то распяла её в зеркальном зале.              Но теперь ей было всё равно. Она больше не боялась этой боли. Она хотела её. Жаждала, как никогда прежде в своей жизни.              Она начала тазом неистово вжиматься в него, не жалея сил — до ноющей боли в мышцах.              И Скарамучча понял, к чему это идёт.              Он резко разорвал их поцелуй. Этот внезапный холод явно огорчил его пташку, заставив её взглянуть на него умоляюще, — но о ней и её никчёмных, хрупких чувствах Предвестник сейчас думал в самую последнюю очередь. На этот раз она не сбежит, как бы больно ей ни было, и не сможет оттолкнуть его. Он получит то, что хочет. Заберёт то, что принадлежит ему по праву. Получит долгожданный пик.              Ощутит себя живым. И не будет чувствовать, что не должен причинять ей боль, как в промежуточном коридоре перед обсидиановым залом — тогда, когда она попросила оставить её одну. Тогда, когда он сам решил её оставить. Вспоминая это сейчас, ему нужно было её растерзать. Стереть в порошок, выжечь до основания и идти до самого конца, больше не прикрываясь и не тешась иллюзорным, непонятным в своём истоке благородством.              Благородство — пустой, фальшивый звук, созданный для подобных ей глупцов, его балласту, — «героев». Он — злодей, порождение предательства, и ему не нужно притворство, чтобы быть собой.              Ему не нужны маски перед той, что уже лежит на алтаре.              И она примет его. Примет целиком, сколько бы чёрных, несмываемых грехов он ни носил в себе, сколько бы отравленных, порочных грёз он не передал ей через свои ласки. Он заставит её. Сквозь миллионы повторений его имени и следующей за ним фразой «Я — шлюха».              В этом безумии они наконец станут единым целым — каратель и его добровольная жертва.              Он с остервенением рванул руку к её разгорячённым складкам. В это мгновение он едва не потерял контроль, готовый впиться ногтями в беззащитную, трепещущую плоть — но вовремя остановил себя на самом краю. Ещё слишком рано. Слишком рано дарить ей боль, которую она так неистово клянчит. Нужно выверить каждую секунду этой пытки.              Их тела сплелись в нещадном, идеальном ритме. Его движения оставались расчётливо размеренными, когда Люмин требовала передышки, и становились жёсткими, едва она безмолвно начинала молить о новой порции этого сладкого яда. Он вёл её к финалу, не позволяя сойти с дистанции.              И вот, он наступил — катарсис, несравнимый, неописуемый, прошивший насквозь не только её человеческое тело, но и его искусственную суть. Она вобрала в себя одним рывком часть сил Сёки но Ками, словно раскрыла объятия навстречу летящей комете, и бесцеремонно отняла её, пропустив через себя. А после — вытолкнула единой волной.              Её накрыл оргазм такой силы, что мир вокруг просто перестал существовать. Из её груди вырвался возглас, который тут же захлебнулся, превращаясь в беззвучный, блаженный хрип. Её тело выгнулось дугой, кандалы натянулись до звона, а мышцы сковала финальная, очищающая судорога. Перед её внутренним взором взорвались тысячи солнц, а внутри всё сжалось, даря неистовые, пульсирующие конвульсии, словно тело пыталось удержать внутри себя саму вечность. Это было не просто физическое удовольствие — это было стихийное бедствие, ментальный взрыв, который выжег её до самого основания, оставив лишь дрожащий, плавящийся от обетованного нектара кокон.              Но это всё равно был только её пик, не его. Ему было этого мало.              Хоть это зрелище, это ощущение не шло ни в какое сравнение с тем, что Сказитель испытывал в прошлой комнате, в нём осталось чувство пустоты, незаконченности. Пусть это было в сотни раз слаще, приятнее — не только созерцать её падение, подставленное под его пальцы, которые теперь буквально тонули в плодах её экстаза, но и чувствовать, как она полностью, без конца была открыта ему, — его выворачивало наизнанку.              Видя, как она закатывает глаза, как выгибается, исходит в тряске — он завидовал Путешественнице. Будь его воля — отдал бы ей всю себя, чем необратимо взорвал бы. Убил. Но он сдерживался, ведь не желал ей смерти.              Зачем сжигать дотла единственный оазис ради одного глотка воды, если можно сделать его своим вечным источником? Зачем ему кратковременная, единоразовая вспышка, если впереди — целая вечность, в которой он может раз за разом упиваться её покорностью? Умрёт Люмин, его балласт, прямо сейчас — и как он сможет воскресить это же самое, ни с чем не сравнимое блаженство позже?              Или то, которое ждёт его совсем скоро… Ещё более безумное.              Но как получить желаемое, не подарив ей благоговейный, милосердный конец в сладкой муке?              Постепенно яростный, обжигающий перелив энергии сменился тёплым, неспешным, почти ласкающим потоком. Элементали теперь струились ровно и мерно, не превышая по своему бегу песчинки в перевернутых стеклянных часах. Эта сила успокаивающе обволакивала её изнутри, баюкая уставшие нервы, и обнимала испуганное тело так же крепко, надёжно и неотвратимо, как кольцо рук Скарамуччи.              Люмин, стараясь сохранить приказанное ей расстояние между их телами, но удовлетворить собственное желание вжаться сильнее, свела ноги крепче — её колени вонзились в мужскую талию. Этим движением она вызвала толчок, вдавливающий её в стену.              Прозвучал щелчок. Чернильный свет, круживший всё это время вокруг двери густой осязаемой гарью, лениво шевельнулся и начал медленно отступать. И, чёрт его побрал, наконец открылся.              Сплошной яркий луч, вырвавшийся из приоткрытой щели, вонзился в полумрак. Он озарил угол каверны, куда мгновение назад стекали греховные стенания Люмин. Вспышка выхватила вековую паутину на сводах: столетиями хранившая покой, теперь она словно содрогалась от эха их недавнего соития. Свет казался чужеродным, почти святотатственным после всего, что между ними произошло.              Уходящий, тающий в крови экстаз не позволял трезво мыслить. Сознание Путешественницы напоминало застоявшуюся, мутную воду: сквозь толщу этого оцепенения порой проступали редкие, ясные мысли, но они тут же, без следа, тонули в бесконечных отголосках её собственных недавних вздохов.              Было блаженно хорошо. Приторно. Отрезвляющая реальность казалась далёкой и незначительной по сравнению с той соблазнительной негой, в которой до сих пор плавилось её тело.              Люмин продолжала мелко, лихорадочно вздрагивать. Она напоминала подбитую лань, которой стрела охотника угодила в самый важный, обнажённый нерв, — обречённое создание, замертво упавшее в леденящие объятия прекрасной смерти. Опорочена чужим, но таким родным присутствием — клеймом, что ей никогда не стереть. Осквернена до самого основания, до кончиков волос, до прикосновений к холодной коже и стонов, предвещающих всё новые и новые оргазмы.              Она не хотела переставать себя так чувствовать. Но нужно было.              Железные кандалы отозвались скрипом — Люмин попыталась вынырнуть из оков, умышленно потянув за цепи и причинив себе боль. Но сделать это ей помешало чужое давление. Сказитель вдавливал её в каменную кладку, не оставляя ей и одного свободного дюйма, забирая себе всё пространство, весь воздух между ними.              Он дрожал. Его грудь вздымалась часто и рвано, но не из-за боли — здесь было что-то другое.              Гнев.              Вожделение.              Боязнь сорваться и убить.              Первозданная, ничем не прикрытая похоть.              И липкий, едва осознаваемый им самим страх перед неизведанной близостью.              Скарамучча дышал этим, и с каждым новым вдохом сходил с ума только сильнее. Его ладонь до сих пор оставалась там, внизу, сдерживая выливающуюся влагу. Пальцы время от времени мелко подрагивали, и этот электрический тремор эхом передавался глубоко в девичье тело, заставляя мышцы сокращаться.              Борьба внутри неё затихла. Оставив бесплодные попытки освободиться, Люмин замерла в его тисках. Она пыталась разодрать веки от высохших слёз, чтобы посмотреть на него.              Его лоб упирался в девичью ключицу. Тёмные пряди волос послушно опадали вниз, стремясь к полу и плотной завесой скрывая лицо, кончиками щекоча грудь. В этом полумраке лишь едва заметно, по опасному натяжению челюсти, угадывался дикий, сдерживающий себя из последних сил оскал. Сказитель выглядел как подбитый хищник, замерший перед решающим прыжком. Перед банкетом, который спасёт его и поможет залечить раны, но безвозратно уничтожит добычу.              В точности как тогда, перед вспышкой, которая спровоцировала взрыв, оставивший после себя лишь выжженную землю и зияющий, бездонный кратер.              Опасность.              В ней завыла горном, предвещающим неотвратимое наступление неодолимой армады на хлипкий, заброшенный на самом отшибе обитаемого мира, дом. Ей негде было укрыться. Она — скованная, заживо замурованная между стеной и чужим телом. И он — тот, который больше не может сдерживать себя. Который безукоризненно причинит ей боль. Достанет до глубины души, снова ублажит до предсмертных судорог.              Больно. Безвыходно. До тошноты стыдно лишь от этих мыслей… но… ей хотелось продолжения?              Она хотела сбежать от шквала чувств, скрыться в спасительном незабытии. Ей грезилось забвение — как чистый лист, на котором нет места боли. Но металлические оковы и живые тиски не позволяли ей этого сделать. Люмин оказалась в ловушке, лишённой лазеек и просветов во внешний, безопасный, прежний мир. В захлопнувшемся капкане, где единственным выходом оставалось лишь прекратить метания. Обмякнуть. Сдаться. Словно падающий в бездну, закрыть глаза и покорно, затаив дыхание, отдаться на милость своей порочной, пугающе прекрасной судьбе.              Жаль, она не поняла этого сейчас. Оттого начала ёрзать в жалких попытках выбраться, вызывая зловещее бренчание железа над головой — этот скрежет звучал как торжествующий смех её тюремщика. Но хват чужих рук стал только сильнее.              — Ты сдохнуть хочешь? — резкий, ядовитый шёпот вспорол тишину, опаляя кожу груди злобным, почти звериным рычанием.              С первым его вздохом она даже не признала в этом звуке голос Скарамуччи. Тон его изменился до неузнаваемости, растеряв привычную надменность и обнажив первозданную тьму.              Существовали ли в этом мире слова, способные послужить ей щитом? Могло ли хоть одно воззвание к его угасающей человечности заставить его разжать эти железные пальцы и подарить ей свободу? Навряд ли. Нашёлся бы прок в мольбах, если Люмин теперь напоминала беспомощную полевую мышь? Стоило несчастной на мгновение выбежать из темноты на ослепляющий свет, как лаз в её родную, тёплую норку запечатали, залили жидким бетоном прямо перед самым её носом. И этот серый камень застывал теперь быстрее, чем её собственная кровь от страха.              В любой другой ситуации истинный герой внутри неё взял бы верх. Прежняя Люмин — отважная, несгибаемая, овеянная ветрами сотен миров — непременно переиграла бы противника, взяла хитростью или с гордой улыбкой приняла бой. Но только не сейчас, только не под его всеобъемлющим, манящим, широким силуэтом. Сбросив тяжёлые доспехи своего величия, она расцвела под его руками обычной, хрупкой девушкой, беззащитной в своей внезапной уязвимости. Ей было до боли стыдно и страшно от того, что происходило с её телом и разумом. Она до дрожи страшилась этой запретной бури — как собственных потаённых желаний, так и его тёмных чувств, которые, подобно двум гравитационным аномалиям, заставляли тянуться друг к другу их заблудшие, израненные души.              — Н… нет, — едва слышный, прерывистый лепет вырвался глубоко из её сдавленного горла.              Этот жалобный звук, казалось, заставил пальцы на её талии сомкнуться с новой силой, сдавливающей рёбра. Её тихий голос прозвучал для него как истинная сласть, первое подношение к подножию сквозь века забвения и проклятий. Боги не ведают земной жалости — они упиваются чужой покорностью, как он упивался ею — полностью, безвозмездно. Каждый вздох, каждое прикосновение её кожи к складкам одеяния, любая форма сопротивления.              Лишь бы не сорваться, не накинуться. Успокоиться.              — Тогда не дёргайся, — ледяным лезвием отрезал он.              Ладонь с сухим, резким ударом впечаталась в песчаник прямо возле её плеча, запирая в пространстве между каменной кладкой и его телом. Люмин показалось, будто на неё навалился весь массив древней горы, которая опаляла кожу живота сходящей снежной лавиной. Каменная толща нависла так низко и неотвратимо, что под её весом сделался невозможен даже самый малый глоток воздуха.              Вторая рука Скарамуччи оставалась внизу, прижатая к интимным складкам. Его пальцы изредка, лениво царапали нежную кожу, и каждое такое движение заставляло женское тело предательски содрогаться — снова и снова, раз за разом.              Кажется, она уже даже привыкла. А за привыканием последовал шок — холодный, отрезвляющий, пришедший на смену утихшей истерике. Запоздалое осознание, безжалостно напоминающее, что именно с ней творили и на что она только что сознательно подписалась. Она вспомнила, как беззащитно гнулась под ним подобно жертвенному агнцу, который сам, в каком-то священном беспамятстве, подставляет шею под ритуальный нож, блаженствуя в момент гибели. Как кончала ради мимолётной ласки, ради незабываемого оргазма и минутного избавления от боли. И тогда, в промежуточном коридоре, сама с собой. И здесь, в этой залитой мраком каверне. Лишь теперь, когда пелена экстаза спала, она в полной мере осознала, насколько страшна и необратима эта сладостная расправа.              Чести больше не существовало. Осталось лишь упрямство и нежелание принимать то, что она уже изменилась навсегда.              Она же переубеждала себя в обратном. Пыталась доказать собственному сердцу, что в ней ещё теплится былая сила, что она всё ещё способна бороться и держать удар. Что она всё та же героиня — великая Спасительница Тейвата.              И она ослушалась. Нарушила приказ осознанно или подчиняясь слепому инстинкту — теперь уже не имело значения. Ноги свело резкой, отторгающей судорогой; мышцы взбунтовались, пытаясь отчаянно вытолкнуть, оттащить её тело прочь из этих тисков. А руки, неумолимо бившиеся в лихорадочном треморе от хлынувшего в кровь адреналина, начали медленно подтягиваться к груди в поисках опоры.              Вырваться. Убежать. Доказать самой себе и своему мучителю, что внутри неё ещё остался прежний запал. Что под этой трясущейся кожей всё ещё живёт непокорённый, истинный герой.              И Скарамучча чувствовал её бунт, но не её ничтожным сопротивлением, слишком слабым даже для парализованной ядом девушки, — а переливом элементалей. Она сорвала все замки, распахнулась настежь — вбирала в себя энергию в разы больше, в разы стремительнее и мощнее, чем когда-либо прежде. Первобытный страх вместе с другими бушующими в ней чувствами вспорол её сущность, обнажив саму душу.              Она умоляла окунуться в неё без остатка, словно чистейший священный источник, который просил божество смыть в своих водах все накопленные грехи, растворить вековую скверну и навсегда забыться в этой благословенной глубине.              Глубине…              Ему и прежде стоило невероятных усилий сдерживать бушевавший внутри голод, но это… Это переходило всякие границы. Действо ломало любые рамки дозволенного. И сейчас даже её смерть… Даже умри она сейчас — виновата будет сама.              Этот жалкий намёк на бегство окончательно лишил рассудка. Он понял, что она боится его, но бежать ей некуда. Пространство сузилось до размеров их тел. Он хотел навечно вплавить её в эту стену, подчинить каждую её клетку, выжечь клеймо своей воли. Сорваться с цепи. Перестать играть в пощаду.              Люмин тем временем лишь подкрепляла его желание — сжимала его, словно танцующе двигала бёдрами, подтягивалась на оковах. Она выводила его из себя, упиваясь собственным непослушанием.              Похоже, строптивой девчонке было мало всех его уроков. Ей требовалось нечто большее, чтобы усмирить гордыню Спасительницы. Что ж… пусть будет так. Раз она жаждала огня, он сожжёт её дотла.              Ей казалось, что она пала ниже некуда. Но жестоко ошибалась.              Скарамучча перестал просто дразнить её; его пальцы согнулись, рассеивая иллюзию дна — на самом пороге своей невинности она почувствовала новое давление. Настырное, тяжёлое, явно не намеренное отступать от намеченной цели.              Он давил пальцами с целью проникнуть в неё, отчего Люмин лишь сильнее сжалась и заёрзала. К вихрю из её эмоций теперь примешался и страх. Паника парализовала мысли.              Лишиться невинности вот так, прямо здесь, в таком унизительном положении, в его руках?              — О…отпусти! Отпусти, слышишь?! Ты что творишь?! — сорвавшись на крик, она забрыкалась ещё сильнее, слепо ища спасения.              Но этот запоздалый бунт был обречён. Скарамучча гасил любое сопротивление своим телом и превращал её крики в пустой звук.              В это мгновение хлипкая верёвка, удерживавшая его над бездной самообладания, оборвалась. Нет, точнее — Сказитель сам, с яростным наслаждением, полоснул по ней ножом, сознательно отдаваясь на растерзание копившейся внутри тьме.              Сила полилась из него скрежещущим, неотвратимым обвалом, будто в древнем храме разом рухнули все несущие своды, и этот каменный град пронзительно и безжалостно обрушился прямо на Люмин, погребая её под чужой мощью. Её обуяло нечто, что сложно назвать приливом — это был блаженный, ослепительный ад. Вены взрывались от переизбытка чужеродности; нервные окончания обнажились настолько, что малейшее прикосновение эхом отзывалось в самой макушке. Она тонула в силе, которую её тело не могло впитать, чем обрекала себя скалиться — в безумной смеси острой боли, липкого страха перед его возможным отступлением и дикого, запретного желания. И исток был один — её лоно, требующее всё больше и больше.              Тело вымоталось. Казалось, ещё немного, и она просто упадёт в обморок. Но утонуть в забытии ей не позволили — палец начал медленно проникать внутрь. Он подступал к девственной плеве, как завоеватель к воротам осаждённой крепости. Продвижение шло туго, но вовсе не из-за недостатка естественной смазки — её, горячей и вязкой, было предостаточно, она даже лениво вытекала наружу, капая на холодную насыпь песка. Причина крылась в другом: сами стенки сжимались, пытаясь не пропустить Скарамуччу дальше в свои сокровенные глубины.              Но он бы не звался Сказителем, если бы не умел брать своё.              Он сделал возвратное движение — почти полностью вынул палец обратно, давая ей секунду обманчивого облегчения, лишь для того, чтобы в следующую попытку единым толчком вбить его на всю длину. Внутренности Люмин мгновенно зашлись в агонии; матка раненой птицей забилась в спазмах, требуя ещё больше этой обжигающей пытки, в то время как сама девушка изогнулась дугой в отчаянной попытке оттолкнуть Предвестника прочь.              Она больше не могла молчать. Из её груди один за другим вырывались сдерживаемые, надрывные стоны, больше похожие на глухое, беспомощное кряхтение раненого зверька.              В попытке ухватиться хоть за что-то стабильное посреди этого кошмара, найти спасение в проклятых петлях и — какая горькая ирония — в объятиях этого жестокого, но всё ещё любимого мужчины, она инстинктивно сжала ладони в плотный замок, вжимаясь в собственные запястья. Прямо поверх открытых, кровоточащих ран. Сквозь узкие щели между плотно прижатыми пальцами медленно заструилась полупрозрачная сукровица, сочась из свежесорванного, изорванного эпидермиса. Её физическое разрушение теперь шло рука об руку с крушением её души.              Но самое страшное было только впереди — оставаясь внутри, чужой палец начал медленно, замедляя пытку, намеренно выгибаться. Скарамучча крутил им в разные стороны, то сжимая, то распрямляя фалангу, растягивая узкие стенки и заставляя податливую плоть отступать под своим напором. Она чувствовала эти шевеления глубоко внутри себя, отзывающиеся тянущей, горячей судорогой в самом низу живота.              Среди всего этого хаоса его импульсы возвращали её к реальности. Сознание, цепляясь за трезвые мысли, испуганно шептало: «Неужели вот так чувствуют себя девушки, когда лишаются девственности?»              Люмин сама до конца не понимала, чего в этом коктейле сейчас больше — страха или порочного, пугающего наслаждения. Но… это оказалось не настолько ужасно, как когда-то рисовало её воображение. Быть может, дикий шквал энергии, бушующий между ними, действовал как хмельное лекарство. Или одного пальца было недостаточно — он дарил скорее странную передышку, чем боль. Возможно, она просто притерпелась к нему и наконец-то смогла впустить эту пытку в себя?              Но сопротивления не прекращались — её тело, подчиняясь инстинктам, продолжало сжимать его. Перелив с каждой секундой только возрастал.              — Р-расслабься… Дура.              Его хриплый голос вывел её из оцепенения всего на миг, но этого хватило, чтобы собраться и найти в себе силы ответить.              — «Расслабься»? Ты… — внутри неё сустав ещё раз прокрутился, и девушка заикнулась, будто под кожу плеснули горсть жидкого, раскалённого пламени, выжигающего остатки кислорода в легких. — Ты… Вообще… Понимаешь… Сейчас… как это звучит?              — Ты боишься, — он наконец-то оторвал лоб от её ключицы.              Скарамучча окинул её жадным, тяжёлым взглядом исподлобья, чем подмешал к полыхающему водовороту чувств Люмин новую краску — жгучее стеснение.              — Чего ты боишься? — вкрадчиво, с явной издёвкой спросил он.              — Не… не смотри… Х-хватит…              Она пыталась отвернуться. Закусывала нижнюю губу, ощущая, как горит и плавится от порочного вожделения. В этот миг ей хотелось раствориться в сыром пространстве каверны, обратиться в сноп невесомых искр, попросту перестать существовать. Лишь бы на неё сейчас не смотрел этот чернильно-фиолетовый взор, затягивающий в пустоту безлунной бездны. Лишь бы перестать чувствовать глубоко внутри себя чужую, укрощающую её силу, которая вопреки здравому смыслу доставляла ей невыносимое, граничащее с безумием удовольствие.              Но пощады не было. Его ладонь, ранее покоившаяся на стене, сомкнулась в каменное полукольцо на девичьей талии — прохлада от каменной кладки отчётливо въелась в кожу. Скарамучча резким жестом вдавил пальцы в её бок, вонзаясь острыми ногтями, словно одержимый кукольник, высекающий на податливом дереве свой фамильный знак. За этой новой, отрезвляющей порцией боли незамедлительно последовал короткий, сорвавшийся визг.              — Чего. Ты. Боишься? — каждый слог срывался с его губ подобно ударам тяжёлых капель расплавленного свинца, чеканя каждый звук с ядовитым, шипящим придыханием.              Пока его палец внутри методично укрощал вздрагивающее тело, этот зловещий шёпот проникал в само сознание, наводя там свои порядки и обнажая самые потаённые мысли. Цепи над её головой тихо зазвенели, когда она попыталась отстраниться, но это лишь сильнее выдало её уязвимость.              Он не переставал впиваться в неё, а она — то опуская глаза к его взгляду, то снова прячась в изгибе собственного плеча — увиливала, маскируясь в набегающих тенях. Эта игра в прятки раздражала Предвестника, как монотонный стук капели. В ответ на это бессмысленное упрямство его тонкие пальцы вдавливались в неё с ещё большей силой, наказывая за каждый трусливо отведённый взгляд.              Люмин не могла удержать ни одной мысли. Когда она цеплялась за одну, та безучастно ускользала эхом, оскорбляющим саму себя: «Шлюха», «Подавно не герой», «Таешь в руках того, кто жаждет твоей гибели», «Податливая», «Больше не спасительница», «Недостойна». Этот внутренний гул накатывал волнами, смывая остатки стойкости; на мгновение голоса затихали, и она пыталась, точно воду трясущимися ладонями, зачерпнуть хоть каплю здравого смысла, но он неизменно просачивался сквозь пальцы. И этот замкнутый круг обречённо замыкался вновь.              Ей хотелось тишины и темноты. Она не желала отвечать, да и не нашла бы в себе сил разомкнуть губы. Всё, что ей оставалось — искать спасения в иллюзорном убежище, пытаясь укрыться от собственного стыда и, главное, от его пронзительного взора. В полумраке комнаты, где лишь редкие блики света ложились на звенья натянутых цепей, её едва слышный лепет прозвучал как мольба о пощаде:              — Не надо… не смотри…              — Почему? — его вопрос повис в тяжёлом воздухе, холодный и острый, словно лезвие, занесённое над обнажённой душой.              Люмин задрожала лишь сильнее, напоминая собой некогда величественный, а теперь безнадёжно рассыпающийся в прах лес, по которому прошёлся испепеляющий, послушный лишь ему одному пожар.              — Не… не смотри, — шёпот срывался с губ, ломаясь в такт судорожным движениям её собственного тела.              Каждый вдох прерывался, стоило пальцу глубоко внутри провернуться, заставляя содрогаться вновь и вновь. Из глубины открывшегося коридора, из узкой щели донёсся едва различимый, чуждый этой комнате крик чаек. Этот звук свободы лишь острее подчеркнул её абсолютную изоляцию.              В сполохах его элементальной силы, омывавшей их тела, было видно, как на стыке их кожи, в месте самого плотного, порочного слияния, проскакивают чужеродные искры — её золото, задыхающееся в его чернильном фиолете. Скарамучча лишь прищурился, упиваясь безмолвным бунтом плоти, которая предавала свою хозяйку. Её желание спрятаться требовало новой, ещё более строгой дисциплины.              Без лишних слов, игнорируя её лепет, он решительно добавил второй палец, разом преодолевая сопротивление тугих, измученных удовольствием стенок. Люмин выгнулась, её ноги, обвивающие его талию, сжались в ещё более тесный замок, а пальцы ног свело спазмом, заставив до боли вытянуть носок. По комнате пронёсся тихий, плачущий всхлип, потонувший в шелесте её взметнувшихся золотых волос.              Осознание настигло слишком поздно — когда уставший разум уже окончательно сдался, пряча в тёмных углах последние крохи адекватности. В этот миг невидимый шлюз сорвался: поток элементальной энергии между ними снова усилился. Эта внезапная вспышка отозвалась мгновенным спазмом в его собственном теле — пальцы Предвестника внутри Люмин и на её талии рвано дёрнулись, порождая новую, острую и глубокую волну наслаждения, от которой у него самого перехватило дыхание.              Мысли девушки путались, и напоминали сразу сотню связанных друг с другом клубков. Отдаться? Отвергнуть? Поплыть по этому порочному течению или продолжить изнуряющий, обречённый отпор?              Вопросы вспыхивали и гасли, точно умирающие искры. Люмин больше не понимала, что чувствует, и — что пугало сильнее — совершенно не знала, о чём думает. Мозг отключился, отказываясь принимать то безумие, что происходило между ними, и то, что плавило её изнутри.              Она потеряла способность рассуждать, но он видел её истинное, обнажённое желание как никогда отчётливо.              — Если не ответишь, я выну пальцы, — его голос прозвучал пугающе спокойно, словно он говорил о пустяке, а не о её теле, распятом в его руках. Но всё же было нечто спустя мгновение, что сдало его — Скарамучча раздражённо цыкнул. Этот короткий звук выдал, с каким трудом он в очередной раз сдерживает дикий, рвущийся наружу порыв — тягу подчинить себе.              Сердце Люмин болезненно пропустило удар от нахлынувшего испуга, а мышцы внутри сжались, сильнее зажимая его пальцы в мягкие, пульсирующие тиски. Плотное кольцо её плоти само попыталось удержать Предвестника, но причин этому порыву она найти не могла. Чего она боялась сильнее? Того, что, лишившись этой пытки, он причинит ей боль как-то иначе? Или того, что он действительно уйдёт, оставив один на один с невыносимой, звенящей пустотой, лишив жгущего изнутри удовлетворения?              Ясно оставалось лишь одно: его слова заставили на миг протрезветь от дурмана — всё, лишь бы не отпускать его, не позволить лишить себя этой болезненной опоры.              — Ты… Ты… — воздух предательски покидал её лёгкие, не в силах задержаться внутри ни на секунду дольше, а золотые волосы растрепались, мажа по его плечу. — Не поймёшь. Не сможешь… Я… д-должна… д-должна оставаться сильной…              — «Должна»? — его голос прозвучал вкрадчиво, и в тот же миг пальцы внутри неё медленно, безжалостно прокрутились.              Этот минорный жест породил новую, непреодолимую волну элементальной эйфории. Она нахлынула так мощно, словно пеной у этой волны был сам позвоночник девушки — он выгибался, стремясь докоснуться до самого дна, вплавиться в его тело и навсегда раствориться в нём, позабыв о гордости. Люмин беспомощно запрокинула голову, подставляя бледную шею под фиолетовое марево его глаз.               — Так ты на самом деле не хочешь быть сильной? — Предвестник поймал этот импульс её тела, переводя взгляд на её дрожащие губы.              Кажется, сделай он ещё одно движение, прикоснись его пальцы к самому чувствительному центру — к клитору, и она перешагнёт свой предел. От этого предвкушения Люмин становилось физически гадко. Рассудок окончательно ослеп, неспособный связать воедино даже самые простые мысли — порочное вожделение застыло над ней, точно недосягаемый грозовой навес. Беспомощная, слабая, она словно пыталась допрыгнуть до этого края, но раз за разом срывалась вниз. Между её пиком и реальностью оставалось мизерное расстояние, тончайшая грань.              Такое же ничтожное, как и она сама.              — Н-нет… Н-нет… Я хочу… — Люмин предприняла новую обречённую попытку вырваться. Скарамучча ей этого не дал — навалился сверху, отчего женские лопатки только сильнее вжались в стену. Трение кожи о песчаник отозвалось колкой прохладой, контрастирующей с его обжигающим дыханием. — Н-не могу… Н-не могу больше… С-сбавь темп, прошу…              Её голос окончательно превратился в рваный лепет, беспомощно затихающий в ткани времени.              — Так мне всё-таки остановиться? — он резко замер внутри неё, нарочито медленно расслабляя ладонь, и начал дюйм за дюймом уводить пальцы назад.              Сердце Люмин испуганно упало куда-то вниз. Её бёдра дёрнулись вперёд, пытаясь удержать его, а мышцы внутри сжались в паническом, пульсирующем замке, запечатывая Предвестника в своих тугих стенах.              У её уха послышался тихий, довольный смешок, вибрирующий в его груди.              — Продолжаешь цепляться за меня так, будто это единственное, что у тебя осталось. Но… — он сильнее прижал её к холодному камню и рывком подтянул за талию вверх, заставляя ещё плотнее обвить его своими ногами. Крик чаек из открывшегося прохода сбоку на миг стал громче, разбиваясь о тишину. — …но всё равно пытаешься разыгрывать из себя неприступную Спасительницу. Противоречишь сама себе. Не заставляй меня повторяться, пташка. Отвечай по-хорошему.              — Х-хватит… — Люмин жадно заглотнула ртом тяжёлый, пахнущий озоном воздух, готовясь приложить последние остатки сил, чтобы вытолкнуть из себя продолжение: — Белиал, у-умоляю… П-прекрати это…              Его имя прозвучало идеально — без единой запинки, сорвавшись с губ чисто, на одном дыхании.              — «Это»? — Скарамучча опасно прищурился, и его глаза цвета выцветшего черничного шелка замерцали в полумраке пыточной. — Называй вещи своими именами. Что — «это»? Что конкретно мне прекратить?              Его ногти, которые были внутри, впились в плоть, чем явно сделали глубокие надрезы — девушка выдохнула, приняв боль за очередной приятный разряд. Она его разозлила — что поняла по напрягшимся мышцам.              — Какой прок от этого смехотворного упрямства?              — Я… Не… — её голос ломался, а пальцы ног снова свело спазмом, когда она попыталась удержаться за его талию. — Т-ты не сможешь понять меня… Ты не герой…              — А ты герой? — его вопрос прозвучал почти лениво, но одновременно с этим он продвинулся ещё дальше.              Скарамучча преодолел сокровенный барьер и кончиком пальца упёрся в плотную, податливую стенку внутри. Люмин вздохнула, чувствуя, как это глубокое вторжение окончательно лишает её контроля — в ней остались мысли лишь о том, как сильно она сейчас дрожит.              — Д… Да… Я… Я герой… — её шёпот сорвался на едва различимый, отчаянно-упрямый лепет, больше похожий на бред.              — Не в моих глазах, — отрезал он.              Ладонь Предвестника, ранее сжимавшая талию, скользнула ниже, очертив выступающую тазовую кость на животе, и вонзилась в интимные складки. Набухший клитор начал поддаваться чужому напору, из стороны в сторону выгибаясь, посылая всё новые вспышки надвигающегося экстаза по всему телу. Одновременно с этим его вторая рука, оставшаяся внутри, сменила ленивый ритм — течение стало порывистым, стремительным и требовательным.              Люмин снова вспыхнула изнутри от этих атак. Пытаясь найти хоть какую-то опору, она натянула цепи и попробовала подтянуться кверху, но освободиться было невозможно. Её ослабевшие плечи не смогли приподнять вес тела ни на дюйм — она лишь беспомощно провисла в его хватке, глубже насаживаясь на пальцы.              Из горла срывались тихие стоны. Время от времени в сознании вспыхивали короткие искры стыда — осознание того, насколько порочно и откровенно звучит её собственный голос, заставляло её сжимать губы. Но под этим настойчивым, ритмичным давлением эти мысли полностью таяли. Сдерживать себя больше не получалось: Люмин вновь запрокидывала голову, и по комнате разносились рваные, сдавленные сипы, выдающие её полное поражение.              Ещё немного. Один шаг, тончайший вдох, и её тело снова захлестнёт оргазм.              Но в тот самый миг, когда разум окончательно сорвался с края и полетел в темноту, его бесцеремонно перехватили. Скарамучча резко выдернул её обратно в реальность: всякие ласки прекратились. Движение внутри замерло, оставив лишь мучительное, пульсирующее напряжение. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь её сбитым, свистящим дыханием.              Янтарные глаза сквозь пелену слёз выхватили выражение лица — ехидное, довольное, упивающееся чужой сладкой агонией.              — Хочешь кончить — проси.              Скарамучча застыл, вплотную наслаждаясь всем отчаянием, распускающимся в её взгляде. Как одинокая, хрупкая травинка посреди бескрайней поляны, насквозь заражённой силой Бездны. Она была обречена истлеть и превратиться в пепел прежде, чем успеет совершить свой самый первый вдох.              За какие грехи судьба ниспослала ей такие мучения?              Мысли Люмин текли медленно, но всё продолжали путаться друг в друге. А может, оно и к лучшему? Нахлынувшая страсть отступит, вожделение и невыносимый зуд утихнут сами собой. Она просто перетерпит их и останется прежней, останется чище, чем если бы он довёл дело до конца. Она сможет сберечь обломки себя, если он больше к ней не прикоснётся.              Путешественница тешила себя этой надеждой, наивно не замечая, как хищно сощурились аметистовые зрачки, по краям которых змеились тончайшие, как волоски, неоновые разряды, готовые секундой позже превратить эту иллюзию в прах.              Одну за одной.              Стоило девичьему телу расслабиться от мысли о передышке, как Скарамучча возобновил напор на клитор и внутри, оглаживая чувствительную плоть. Он целенаправленно довёл её до самого пика, но прямо на пороге долгожданной разрядки всё оборвалось во второй раз.              Она изнывала, не в силах вытерпеть эту муку: так сладко, но гнетущее чувство незаконченности выжигало её изнутри.              В следующий заход Люмин начала придвигаться бёдрами навстречу его рукам, пытаясь вдавить пальцы как можно глубже. Однако её порыв был наказан: ладонь, стимулирующая клитор, тут же отступила. Скарамучча упивался этим зрелищем. С каждой её новой, обречённой попыткой вернуть его ласку в его глазах разгорались искры, подпитываемые каждым стоном и влажной каплей, срывающейся на холодный песок.              — Ну что, может, добавим и третий? — его вкрадчивый шёпот скользнул по её шее, обжигая холодной насмешкой.              Она не успела даже вспыхнуть от нового прилива стыда, как он решительно воплотил свою угрозу в жизнь. К двум пальцам, заставляя тугие стенки до предела раздвинуться, протиснулся и третий.              Острая боль от этого грубого, необратимого растяжения мгновенно смешалась с ощущением заполненности, обуяла всё естество, высекала, умоляла о разрядке всё сильнее. Жёсткие металлические кольца над головой до новых отметин въелись в натянутую кожу запястий, когда она попыталась инстинктивно отпрянуть от этой невыносимой сладости.              — Какого это — быть во власти того, кого ты всем сердцем боишься? — Сказитель возобновил безжалостный, плотный нажим, заставляя пальцы внутри двигаться глубже и быстрее.              Это изнуряющее давление не оставляло ей шанса на передышку, вынуждая Люмин в бессилии вдавливать лоб в собственное плечо, лишь бы спрятать от него свои катящиеся слёзы.              И прямо на пике он замер. В очередной раз лишил оргазма, которое так просило её тело.              Она больше не могла терпеть. Не могла прикрываться «Лучше подчинение, чем боль» — ведь сейчас Предвестник не планировал причинять ей вред. Она не могла больше лгать себе, будто делает «это всё для того, чтобы открыть дверь».              Она скажет это. Скажет ради себя. Ради того, чтобы перешагнуть этот порог в его руках, вплавиться в его сущность и подарить ему то, чего он так жадно добивался — её преданность.              — П-прошу… Закончи это… Х-хочу…              Люмин крайне не желала произносить следующее слово.              Она робко, вопросительно взглянула на него сквозь влажную пелену, продолжая прятать лицо в изгибе плеча. Но Скарамучча оставался неподвижен, словно изваяние. Он ждал. Того, что она выдавила из себя, было ничтожно мало.               — Х-хочу… Кончить… — тихий шёпот упал между ними и разбился о камень под ногами Предвестника, как тонкий хрусталь.              Ах, как же его ласкали эти сдавленные постанывания. Как же преступно, нелепо это звучало из уст «великой героини Тейвата», и как же сладко, развратно — из уст его любимого, полностью зависимого от него балласта. В полумраке комнаты её тихий плач смешивался с вырывающимся из-за двери гулом пристани.              — Конечно, пташка, — юноша изогнул глаза в щадящем довольстве, позволяя разрядам между их тел едва заметно пульсировать в такт девичьему сердцу. — Но только после того, как ты признаешься: действительно ли хочешь оставаться героем?              Люмин лишь бессильно всхлипнула, неспособная собрать воедино разбитые мысли. Ей нужен был пик, ей нужна была свобода от этой пытки, но Предвестник умело удерживал её на самом краю обрыва.              — Я считал тебя умнее, — его голос стал тише, соскакивая с пугающей, вкрадчивой ноты. Он сделал едва заметное, дразнящее движение пальцами внутри неё, вновь заставляя выгнуться. — Считал, что ты выше насекомых, которые вьются вокруг тебя, почитая как Спасительницу. Ты всегда выглядела так, будто тебе плевать на их глупое мнение. Будто этот титул — лишь убогое клеймо, которым тебя наградили против воли.              Она молчала. Губы дрожали, но Люмин продолжала цепляться за выдуманную гордость, прячась в собственных плечах.              Настоящая нелепость.              Скарамучча слегка отодвинулся от неё. Девичьи икры начали неумолимо соскальзывать по складкам его формы, не в силах удержаться самостоятельно. Тело начало медленно оседать вниз. Спина с тихим шорохом оцарапалась о грубый камень, а локти снова выпрямлялись под тяжестью собственного веса, заставляя цепи над головой натянуться струной.              Когда их лица оказались друг напротив друга, а сбитые дыхания смешались, твёрдый торс снова прильнул к женскому телу. Скарамучча оставался немного выше — его нос оказался на уровне её переносицы. Он вдруг неторопливо, почти бережно коснулся её кожи своей, дразня и гипнотизируя её этим мимолётным проявлением своей нежности.              Люмин могла ослабить натяжение мышц и ступить ногами на зыбкий песок, но… ей не хотелось этого делать. Перспектива лишиться его близости пугала сильнее всего остального. Кольцо её бёдер сомкнулось на нём лишь сильнее, превращаясь в добровольный капкан. Она сама запечатала себя в его объятиях.              — Ты была той, кто когда-то осмелился бросить мне вызов, — его шёпот скользнул между ними, а отрешённые глаза творца, разочарованного в своём собственном творении, хищно сузились. — А теперь посмотри на себя…              Его дыхание, высушивающее слёзы на ресницах, по-настоящему обжигало, дарило странное спокойствие, но вместе с этим — необъятный страх. Он заглядывал прямиком в её душу, не убирая властных интонаций из кристальных граней его зрачков.              — Я… я всё ещё…— Люмин попыталась вытолкнуть из себя эти остатки прежней личности, но её голос сорвался на рваный хрип.              Его брови сомкнулись в испепеляющей, тёмной ярости. Предвестник не дал ей договорить, безжалостно оборвав этот жалкий лепет:              — Великая Путешественница, да?              Его пальцы внутри и на клиторе вновь начали скольжение, даря ей секундное избавление от надоедливого, переросшего в настоящую боль зуда. Но Скарамучча снова лишь дразнил. Он в очередной раз довёл её до самого края, до слепого сумасшествия, но заставил замереть на пороге, так и не позволив испить эту милость до дна — словно умирающему от жажды путнику прямо у губ разбили чашу с чистой водой.              Живот в мучительном спазме выгибался вперёд, навстречу его рукам, новой пытке. Она отталкивала, но подводила к себе; всё тщетно — Предвестник настигал её снова и снова, каждым напористым движением вдавливая её слабое, бьющееся в конвульсиях сопротивление в холодную стену, пресекая всякую попытку перехватить инициативу.              Он подводил её к грани ещё.              Неторопливо, смакуя каждую судорогу.              И ещё.              Казалось, дрожит само её существо, более не способное выносить эту муку затянувшимся ожиданием.              И ещё.              Поняв, что бессильна, она попыталась атаковать его по-другому — исторгая потоки энергии из себя, возвращая их истинному хозяину. Надеялась этими всплесками сломить его, сбить с ритма, заставить ускориться. Но они были слишком слабыми, медленными, точно попытка затушить лесной пожар каплями росы.              Сдача на растерзание пахла солёным потом, железом и сладким мускусом.              Люмин явила ему нечто иное — добровольное, но негласное поражение. Из-под полуопущенных, отяжелевших век она бросала на Предвестника влажные, умоляющие взгляды, в которых больше не осталось ни капли прежней гордости — лишь животная, исступленная мольба. Её горло разрывалось от сдавленных, ублажающих слух стонов, больше похожих на тихий плач. В этой агонии она пыталась тереться о него, ловить малейшие импульсы его тела, буквально вымаливая, выцеловывая взглядом тот самый, финальный толчок.              Но была безнадёжно слаба. Словно безвольный пласт мицелия, который был обречён или быть растоптанным под подошвами, или раствориться в нём без остатка. Ей суждено было стать его безгласной частью, послушным, покорным питательным субстратом для его ложной, взращённой на чужих страданиях божественности. Её святость сдалась его пороку, впитывая его, как сухая земля впитывает ядовитый дождь.              Она безумно устала. Устала держать на плечах этот разваливающийся мир.              И ещё.              Люмин понимала: это никогда не закончится. И её поспешный вывод «приятнее получать оргазмы, чем боль» с треском распался, превратившись в пыль под его ногами.              Не убежать, не скрыться, не оттолкнуть — ничего. Перед ней зияли лишь две бездны: либо медленно умирать от невыносимого, сводящего с ума ощущения незаконченности, расчёсывая разум в кровь об этот недостижимый пик, либо… наконец-то признаться. И себе, и ему.              Очередной толчок заставил её тело выгнуться; макушка с глухим стуком прижалась к натянутым кверху, онемевшим рукам. А лицо, оторванное от головы Сказителя, явило ему обречённый оскал. В нём не осталось ничего от прежней воительницы — лишь обнажённые в агонии зубы и запёкшаяся кровь на губах. Ей хотелось прекратить эту пытку прямо здесь, оборвать нить сознания, но она не могла. Ей оставалось только смотреть в его лик — затуманенным, полным слёз взором вглядываться в черты, которые сейчас казались жестокими как никогда прежде.              — Хочу выставить это на всеобщее обозрение, — он наклонил голову в флиртующем, довольном порыве. — Как ты, которую почитали как героиню, теперь превратилась в обычную похотливую сучку.              Он заново прокрутил пальцами внутри, терзая её плоть с неумолимостью набегающей волны, гранящей чужое страдание. Предвестник упивался этой метаморфозой: изломанная линия бровей, затуманенный, невидящий взор, безвольно приоткрытые губы. Тем, чем она выказывала полное подчинение.              Наблюдать за тем, как в его руках ежесекундно погибает и вновь рождается из пепла гордая спасительница, было невыносимо сладко. Однако этот триумф не приносил покоя — внутри самого Сказителя, под рёбрами, распускалось тёмное пламя, искрящееся и бьющее изнутри током, словно запертая в тесной клетке шаровая молния, готовая разнести его грудную клетку. Ощущения становились слишком острыми. Дикая, первобытная мощь требовала немедленного выхода, и этим выходом должна была стать Люмин.              «Да пошло оно всё…»              — Хочу показать им всем, как громко ты стонешь подо мной, — выдохнул он ей в самые губы, и его рваное дыхание обжигало, словно предгрозовой воздух. — Каждому, кто до сих пор верит, будто в тебе есть хоть капля доблести. До тех пор, пока под этой грязью не растворится и она. «Непобедимая», «воинственная», «героиня»… Как же комично ты выглядишь на фоне всей этой пафосной шелухи.              — Н… нет… П-прекрати… — она мотала головой, пытаясь скрыться от его присутствия в своих мыслях.              — Шлюха, — обидное, грязное слово упало между ними, став новым, безжалостным предзнаменованием к подступлению к страшному, но желанному концу.              Внутри Люмин всё натянулось, готовое вот-вот взорваться долгожданной вспышкой, но Скарамучча снова резко сбавил темп. Он опять не дал ей распробовать финал, искусственно перерезав нить наслаждения на самом пике. Опять оставил ни с чем, заставляя задыхаться от ментальной кессонной болезни.              — Скажи уже это.              — П-прекрати… — повторила она, точно в бреду, отталкивая его от себя. Но кожей чувствовала, как поддаётся, как рушатся последние внутренние барьеры.              — И лишить себя такого зрелища? — Сказитель издал короткий смешок. Он заново навалился на неё всем телом, вдавливая её лопатки в холодный камень и нещадно обрубая любую робкую попытку отстраниться. — Возможно, ты хочешь выйти из этого порочного круга… К твоему несчастью я этого не хочу.              — Х-хватит…              — Но ты же хочешь кончить? — прошипел он ей в самую шею.              Его пальцы внутри неё замерли. Замерли на самой эрогенной, пульсирующей точке, превращая эту внезапную статичность в пытку физическим голодом. Он застыл, выуживая из её горла новую мольбу.              — Д-да… Да, хочу… — сорвалось с ее губ почти сразу, беззащитно и жалко.              Эта умоляющая, постыдная исповедь эхом отрикошетила от сырых стен. Потеряв остатки воли, Люмин инстинктивно выгнулась навстречу его замершей руке, ища с ней контакта, и ещё сильнее натянула цепи. Металл врезался в израненные, сожжённые запястья, но эта острая физическая боль казалась ничтожной каплей в сравнении с тем пожаром, что бушевал внизу живота.              — Но герои никогда не признаются в этом. Герои не дрожат от мысли, что им откажут в удовольствии.              Его пальцы внутри провернулись намеренно грубо, сдирая последние покровы цинизма, задевая эрогенную точку, и Люмин закричала бы, если бы не его тяжёлое дыхание прямо в её губы.              — …Никогда не будут сдерживать стоны, — продолжил он свою садисткую эпитафию ее доблести. Он сжался, чем вызвал новую судорогу девичьего тела. — Не станут искать милости в объятиях у тех, кто их пытает.              Её пьяный взгляд исподлобья завораживал, гипнотизировал, заставляя приковываться к ней, точно к краю разверзшейся пропасти. В этих глазах — когда-то девственно чистых, необъятных и пугающих своей былой, безгрешной святостью — сейчас не горело абсолютно ничего, кроме слепой жажды продолжения. И даже его слова, казалось, служили дополнительным рычагом.              –…Никогда не станут смотреть на своего врага так, — выдохнул он, теряя остатки холодного рассудка под этим плотским, засасывающим взором.              Скарамучча заново прокрутил пальцы внутри нее и с тяжёлым, властным нажимом надавил подушечкой большого пальца на клитор — сильнее, безжалостнее, чем обычно. Приятнее, чем обычно. От этих движений Люмин с новой силой выгнулась, вырвав из пересохшего горла новый, оглушительно-сладостный стон. Уголки его рта мелочно поползли вверх, и он продолжил:              — Не позволят втоптать своё имя в грязь. И уж тем более — ради секундной вспышки. Понимаешь ли ты это?              Вместо ответа её губы вжались друг в друга, образуя тонкую, побелевшую линию. Натянутое смущение выглядело как гримаса боли, за которой безуспешно пряталась дикая, животная похоть. Она нервно сглотнула, пытаясь избавиться от сухости во рту.              Но продолжила молчать.              — Твоё сопротивление не выглядит величественно, Люмин. Оно выглядит… утомительно, — разочарованно заключил Скарамучча, и в его голосе проскользнула холодная, скучающая нота.              Её настоящее имя прозвучало дико, неестественно, словно прежней Люмин уже не существовало — лишь полый, дышащий похотью каркас. Предвестник на мгновение замер, словно режиссёр, выжидающий начала финального акта, когда занавес вот-вот откроется и явит миру абсолютный позор главной героини. Но её янтарные глаза, подёрнутые влажной пеленой, всё так же отрешённо смотрели в пустоту под сводами потолка.              Будто в бегстве крылось спасение.              — Проверим одну теорию, — на его губах вновь расцвела ядовитая усмешка.              Он медленно убрал пальцы с клитора, лишая Люмин главного источника тепла — подобно тому, как у замерзающего в сугробе путника отнимают последний тлеющий уголёк. Однако оставил три пальца глубоко внутри неё, замедлившись до мучительного минимума. Они едва сдвигались с места, лишь напоминая о заполненности, но не давая разрядки.              Люмин еле слышно, надрывно всхлипнула от этого резкого, болезненного опустошения. Внутри неё всё сжалось в голодном, неутолённом спазме. Почувствовав, как преданно плоть обхватила его пальцы, умоляя о новом толчке и пытаясь удержать ускользающее наслаждение, он продолжил:               — Сможешь ли ты кончить без стимуляции?              Его свободная рука перетекла на её бедро, скользнула ниже, обхватив заднюю часть голени, и рывком подтянула распластанное на нём девичье тело. Плечи исступлённо завыли, наслаждаясь свободой от оков, спина выгнулась, но на этот раз — не навстречу его ладоням, а в попытке впечататься в каменную кладку. Сбежать. Отстраниться как можно дальше.              Ей не нравилось то, что происходит сейчас.              — Посмотри на меня, — приказал он.              Однако этот властный тон был лишён привычного нетерпения. Сейчас его приказ походил скорее на скрытую просьбу — манифест существа, которому в этот миг не нужно ничего больше, кроме её взора.              Люмин медленно опустила голову, насилу оторвав взгляд от спасительного разглядывания потолка. Первое, что врезалось в её обострившиеся ощущения, — физическое облегчение: ее шея наконец-то освободилась от его укусов и прохладного, обжигающего дыхания Предвестника. А следующее, что прошило её насквозь, — его взгляд.              Он изменился. В глубине плескалось нечто робкое, но не лишённое прежней фатальной твёрдости. Упивающееся ей полностью, но безразличное. Ожидающее ответной ласки, но равнодушное к любым словам, которые будут адресованы ему.              Это был момент, когда они соединились ментально — обвились душами, словно две ядовитые лозы, и без остатка растворились друг в друге. Гордость, доблесть, былая чистота — всё сгорело, оставив лишь оголённый, пульсирующий нерв. И если Люмин раньше скорее согласилась бы умереть, захлебнувшись собственной кровью, чем посмотреть ему прямо в глаза, то сейчас она была готова собственноручно расцарапать себе глотку от одного лишь страха, что посмеет отвернуться, оборвать эту связь или снова убежать.              Его рука почти нежно огладила рёбра и перетекла на спину, вжавшись предплечьем в озябшую, покрытую мурашками кожу, собственнически, единым властным рывком притянул девичье тело к себе. На этот раз — не для того, чтобы наказать, а чтобы стать к ней ближе.              — Имя.              Она, заглядывая прямо в его глаза, когда их губы были в ничтожном миллиметре, прошептала:              — Белиал…              Оно сорвалось с губ страстно, без единой запинки, став точкой невозврата. Люмин безумно хотелось податься вперёд, сократить расстояние между ними и схлестнуться в поцелуе. Но какая-то её часть воспротивилась этому: ощущение непоправимой ошибки сковало. Слишком просто, слишком слепо. Всё равно что протянуть ладонь навстречу падающему метеору, надеясь удержать его свет.              Последовали новые движения изнутри — настырные, не щадящие плоть. Податливые стенки обвивали, сжимали чужие пальцы, подстраивались под темп и каждый рывок, утягивая проникновение глубже.              Остаточная, выламывающая плечи боль смешалась с наслаждением, даря невероятный хаос, сравнимый с выскребанием собственной, сломленной души. Каждый толчок был как разрушение мифа о её героизме, а каждый стон прямиком в его губы — жирным росчерком на очередном приговоре.              Чёрная, затапливающая тяжесть обуяла всё её естество — пространство вокруг окончательно потеряло очертания. Скарамучча действовал размеренно, жестоко, с точностью часового механизма. Словно перекраивал её изнутри под себя, переплавлял хрупкое нутро в послушный слепок для своих капризов. Люмин втягивала воздух, каждый раз чувствуя, как чужой напор касается самой грани её сопротивления, заставляя обнимать чужое, враждебное тепло.              Это была медленная, мучительная смерть всего, во что она верила, казнь её идеалов на алтаре его тщеславия. Стыд затапливал горло горькой желчью: она предавала саму себя, умоляя о большем, пока мысленно каменела и рассыпалась в прах, изнывая от одного-единственного — чтобы этот кошмар поскорее стёр её из бытия.              — Имя, — то, что вывело её из этого оцепенения и темноты под собственными веками, прозвучало где-то на самой подкорке сознания.              В это же мгновение внутри начались неприятные, колющие покалывания, словно кто-то зажёг пороховой фитиль. Он подъёмным зарядом начинал разгораться под рёбрами, уходя всё глубже во тьму, к самому ядру — готовый вот-вот проникнуть на замедлитель и сдетонировать в высшей, критической точке их соития.              Не скажи она то, что он просит, прекратил бы эту пытку или продолжил? Люмин сама не понимала и больше не хотела думать.              — Б-белиал… — неокрепший выдох прозвучал между ними как потусторонний шёпот.              Изгиб синеватых глаз сузился в недоверии, заставляя внутренности сократиться ещё сильнее, тугим узлом завязываясь вокруг его замерших пальцев. Понимая, что пощады не будет, она сглотнула и повторила попытку:              — Белиал…              Путешественница задерживала дыхание до посинения губ, а затем шумно, нервно вздыхала. Скарамучча слышал эти ломающиеся всхлипы и с каждым ударом сердца всё отчётливее осознавал, насколько она близко. Как открывается, всецело отдаёт себя ему, дарит всё больше этого затапливающей разум услады.              Раз она так просит — он перестанет сдерживаться.              Её изнутри обволокло колючими разрядами, стирающими и одновременно с этим усиливающими её блаженство. Она впитывала чужую силу, пропускала через себя и возвращала обратно — очищенной, концентрированной, звенящей. Её тело было просто неспособно принять всё сразу, но это и было тем, что приносило больше всего удовольствия. И не только Люмин — возникающий резонанс затапливал обоих. Надвигающийся пик надвигался неотвратимо, стирая границы между неживым и человеком.              Скарамучча почувствовал, как волна чистейшего, неведомого доселе наслаждения хлынула по венам. Брови на краткий миг изломились от острой, почти болезненной судороги экстаза. Он оскалил клыки, беззвучно выхватывая воздух между ними — в яростной, отрицающей попытке сдержать срыв, не дать себе утонуть в человеческой слабости. Но сдержать это было невозможно. Его свободная рука на её спине впилась до бледных нарывов в её лопатки.              И, срывая всякие его барьеры, он вдруг услышал:              — Белиал… Белиал…              Она произнесла это настолько чисто, настолько невинно, будто и нереально вовсе. Имя, что должно было служить для неё уроком и признанием чужой божественности, собственного поражения, сейчас оглаживало его, обволакивало и дарило уют.              Элементальная энергия между ними закипела, превращаясь в безумный, замкнутый вихрь. Пальцы ввинчивались глубже, сминая дрожащие стенки, терзая, впиваясь в них, словно они были последним, за что можно удержаться перед утоплением в чистой, беспримесной сласти.              Эта незавершённая агония убивала Люмин самым прекрасным образом, и её смерть передавалась переливом в Сказителя.              Он резко отклонил её назад, задыхаясь от этой одуряющей, болезненной неги. Острый, как бритва, укол уязвимости прошил насквозь. Цепи на её запястьях звенели для неё, но их невидимые звенья плотно, вонзившись металлом в живую ткань, затянулись вокруг его сердца. Настоящим узником здесь был он. Стоило лишь однажды разделить этот сакральный, божественный поток на двоих, как мосты позади обратились в пепел. Во всей бескрайней, холодной вселенной больше не существовало силы, способной заставить его отпустить её. Она стала его личной космической катастрофой, завихрением Млечного Пути, в чью сверкающую воронку он осыпался пыльцой далёких созвездий. Он падал в этот омут с упоением, зная, что дна там нет, а она — та единственная вспышка во тьме, без которой его вечность теряла всякий смысл.              Близость с ней больше не пугала — она подчиняла, сминая остатки гордыни, как шторм сминает хрупкую ладью.              Сбивчивый шёпот становился тише, превращаясь в прерывистый выдох, пока окончательно не растворился в ушах звонким отражением абсолютной покорности. И это чужое, древнее имя — «Белиал… Белиал… Бели-ал…» — срывалось с пересохших губ всё чаще. И с каждым ударом пульса оно заставляло его сильнее верить, что оно — настоящее. Истинное. Просто потому, что срывалось интимной исповедью именно из её уст.              Люмин перестала что-либо понимать, забыла, кто она есть. Прошлое, будущее, чужие ожидания и сама её суть — всё рассыпалось. Она знала одно: она хочет отдаться ему, до полного беспамятства раствориться в его руках. Хочет повторять его имя, произносить любые слова, какие он только пожелает услышать, — лишь бы не прекращать чувствовать этот сладостный, изламывающий бред.              — Не герой… Я не герой… Я. Я не… — она едва дышала под ускоряющимся в ней напором, который заглатывал в себя, словно грозовой шквал. — Не хочу… Не хочу быть героем… Не хочу…              Она была готова срывать голос, повторяя это сотни, миллионы раз, но чужие губы оборвали её на полуслове. Скарамучча вторгся к ней в порыве поцелуя, продолжая вжиматься в неё, вдалбливая податливое тело в грубую каменную кладку.              Опостылевшая стена за спиной вдруг показалась горячей, точно раскалённая наковальня кузнеца, а тяжёлое железо кандалов — холодным, приятно освежающим нарывы сорванного эпидермиса.              Люмин не умолкала, продолжая бормотать, вытягивая слова из их сплетения. Слова вязли, тянулись рваными кусками: «Твоя… только…», «Прошу…», «Белиал…», «Хочу… », «Возьми…». И каждое это признание ощущалось как вколачивание приговора для Скарамуччи так же, как для неё — каждый его новый толчок глубже.              Он подходил к своей грани. Впервые в жизни его дыхание сбоило, оборванное судорогой; мышцы крупно, неуправляемо дрожали, а её лицо… её содрогания… её блаженный, граничащий с мукой оскал пробуждали в нём нечто сокровенное. Это была любовь к её боли. Любовь к ней самой. То, как её зрачки закатывались, но неизменно, сквозь пелену слёз, возвращались к его лицу — словно она боялась упустить нечто важное, нечто, что возбудит её только сильнее, — становилось неопровержимым свидетельством преданности. Её трепыхающийся живот, смертельный, перетягивающий суставы жим внутри — всё кричало о полном подчинении. То, как она глотает воздух, но не так истово, как его слюну, — было безоговорочной сдачей в плен.              Если он — жнец, то она — его первая и последняя смертная, которую он за руку утащит за собой в самую преисподнюю. И никак иначе.              В этом соитии они стали едины: не только элементалями, но и чувствами; делили одну одержимость на двоих, перетягивая её между собой — точно два берега, которых размывает одно общее штормовое море.              Глаза Люмин сжались так сильно, что на веках проступили капилляры, а из уголков брызнули солёные капли бушующего прибоя — не от грусти, а от затапливания по самую голову, и дальше. Она, полностью обнажённая, теряла прежнюю форму, растекаясь под непосильным гнётом его воли, точно раскалённое стекло. Заживо исчезала в безбрежном омуте его рук, волновых движений тел и тягучим нажимом языка.              Умереть прямо сейчас — только бы не прекращать чувствовать себя так. Порочно, блаженно, невыносимо хорошо.              И наконец, этот хрупкий мир окончательно раскололся — наступил пик. То самое заветное и запретное. Знакомый коктейль из адреналина, стыда, возбуждения, пульсирующей боли, вытекаемого вожделения, крови и абсолютного поражения.              Они разорвали поцелуй, не в силах прятать взгляды. Мутный полумрак заставил их столкнуться глазами, созерцая чужую, обнажённую до предела интимность. Выражения их лиц превратились в нечто болезненно сдерживаемое. В этом безмолвном диалоге они улавливали малейший трепет друг друга, резонируя на одной частоте. И оба боялись, что когда-то в памяти размылится это мгновение, рассыплется, как искусный узор из сусального золота, соскобленный с холодного фарфора.              Экстаз лавинным обвалом застыл на самом краю пропасти. Эти последние, заветные шаги до обрыва казались самым прекрасным и чистым откровением, которое им было суждено пережить. Вместе. В этой грязи и божественном великолепии.              Скарамучча подался торсом чуть правее, изламывая руку в запястье, но не позволяя себе ослабить хватку. Он остался внутри, по-прежнему крепко впиваясь в нежные стенки — но так, чтобы большой палец мог лечь на клитор.              В момент соприкосновения интимного к коже всё её естество, саму суть Люмин прошило — не только электрическими разрядами, но и жадным натиском любимого, беспощадного, её нового проклятия. Того, которому отныне было суждено выслушивать отчаянные мольбы об искуплении — отрицающие сами себя, ведь больше всего на свете она не посмеет умолять что-то, кроме того, чтобы продлить эту сладкую пытку.              — Знаешь… — он выдохнул прямо в её губы, и Люмин ощутила на своей коже фантомные покалывания от его дыхания. — Тебе идёт этот позор. Кончи же… для меня.              Последний рубеж рухнул, обратившись в ничто, и на них обрушилось оно — неодолимое, сакральное исступление, эйфория, не имеющая аналогов в подлунном мире. Пространство вокруг них сжалось в сингулярность, стерев из реальности любые звуки, кроме их собственных стонов. Перестали существовать кандалы, холод камня, само время — остались лишь два ослепших взгляда, намертво прикованных друг к другу, бездонное упоение чужой слабостью и благоговейный трепет перед каждой судорогой, порождённой чужим телом.              Когда Люмин выгнулась в его руках подобно натянутой до предела звенящей тетиве, когда в её сознании не осталось ничего, кроме выжигающего изнутри первозданного жара и мыслей о нём, этот катарсис настиг и его. Запретное пламя перекинулось на Скарамуччу, даруя ему разрядку — ещё более сладкую, вожделенную, похожую на роковое падение свергнутого Архонта с небес в объятия Бездны.              Их общий финал стал похож на рождение новой, колоссальной звезды посреди кромешной тьмы Ирминсуля: они сгорали в пепел на одном костре, деля эту ослепительную гибель на двоих, и в эту самую секунду их близость, неотрывно существующая как кара, превратились в единственный истинный рай.              Рай, чью тишину бесцеремонно нарушили резкие, далёкие крики чаек. Накладываясь на их финальные, измученные вздохи, этот птичий гомон казался эхом другой, ещё неизведанной ими боли — жестоким напоминанием о том, кем они стали друг для друга.