Хочу, чтобы ты сломался

      Промозглая, сырая изморось въедалась в каждую пору. Спина, безвольно откинутая назад, казалось, сроднилась с толщей стены, точно барельеф, застывший в вечности. В этом слиянии Люмин впитывала её мёртвый, могильный покой — каменный песчаник отнимал последние капли тепла. Девушка сидела вполоборота, бессильно склонив голову к груди; её бёдра были уведены в сторону, а согнутые в коленях ноги послушно покоились на ледяном покрове, напоминавшем набитое колкой гранитной крошкой одеяло. Оно неприятно впивалось в икры, уподобляясь тысячам мелких стеклянных игл. Но тело, скованное парализующей слабостью, едва отзывалось на эту пытку. На изгибах и стыках кожи лоснился прохладный пот, поблёскивая в полумраке редкими каплями. Руки безвольно покоились вдоль бёдер ладонями вверх — в жесте абсолютного, трагического доверия судьбе или же полного, опустошающего поражения.              Гнетущую тишину нарушил тихий звук — полувздох, полустон, похожий на треск первого весеннего льда. То было робкое, пугливое эхо, возвестившее о возвращении блуждающего сознания. Пальцы едва заметно дрогнули, царапая ногтями пустоту.              Пробуждение давалось мучительно. Тяжёлыми, изматывающими приливами накатывала тупая пульсация, заставляя виски гореть от напряжения. Веки, налитые свинцовой усталостью, казались припаянными друг к другу; они поддались далеко не с первой попытки, неохотно отпуская пленницу из небытия.              Когда Люмин всё же заставила себя приоткрыть глаза, мир вокруг предстал размытым акварельным пятном — истощение буквально разъедало роговицу. Каждое движение ресниц отзывалось резью, а мышцы, лишённые былой божественной искры, ныли от невыносимой, тягучей тяжести.              Едва пелена спала и зрение вернулось к ней, первый взгляд упал на саму себя — на своё распластанное в тиши обнажённое тело. На ней не было ничего.              Вспыхнувшее осознание своей уязвимости обожгло и заставило защитные рефлексы сработать на опережение. Подобно раненому зверю или увядающему соцветию, Люмин сжалась в плотный, испуганный клубок. Она вцепилась ладонями в холодную кожу щиколоток. Колени, подтянутые к самому подбородку, сомкнулись в хрупкий, ненадёжный щит — за этой живой, трепещущей баррикадой она укрыла беззащитную, часто вздымающуюся грудь. Замкнутая сама на себе, втиснутая в полую стену, Путешественница походила на некогда величественную, упавшую с небосвода звезду, которая разбилась вдребезги о равнодушные скалы и теперь, захлёбываясь тихим плачем, пыталась собрать воедино свои последние, гаснущие осколки.              Люмин медленно огляделась — пространство сжимали стены, сложенные из потемневшего от вековой сырости песчаника. Сквозь глубокие стыки этих камней, словно ядовитый гной, сочилось само презрение. Оно двоилось в воздухе: чужое, давящее извне, и её собственное, направленное глубоко внутрь себя, к своей слабости.              В сердце комнаты и под низким сводом густым, влажным паром клубилась тяжёлая мгла. Эту душную завесу лишь едва разбавляли несколько кристаллических ламп; они сиротливо покоились по углам под самым потолком, источая тусклый, болезненный свет. По каменным плитам пола блёклыми курганами высились горсти жёлтого песка, мерцавшего под этими чахлыми лучами мириадами фальшивых, обманчивых искр — точно россыпь дешёвой бижутерии, пытающаяся выдать себя за сокровища погибшего королевства.              На одном из таких наносных барханов, как на импровизированном окоченевшем ложе, сидела сама девушка. Совсем рядом, буквально в двух шагах от её босых ног, у порога ведущей в следующий коридор арки, тлели зловещие, чернильные языки. Они извивались, точно живые наплывы концентрированного страха, выползая из темноты дверного проёма, как змеи из глубокой норы. Люмин находилась к этому призрачному барьеру так близко, что сквозь монотонный гул в ушах отчётливо различала вкрадчивый, разъедаюший шёпот Бездны — он звал её по имени, обещая скорую, неизбежную агонию.              Было страшно. До подступающей к горлу дурноты, до замершего на полувздохе заледеневшего сердца.              Страшно… и очень стыдно.              Навалившиеся ужас и смущение парализовали волю, превращая мысли в хаотичные, испуганные вспышки.              Люмин ощущала его присутствие мурашками по спине. Она знала, воочию видела, как массивные шестерни в огромном садистком механизме приходят в движение прямо сейчас, совершая первый необратимый оборот. И в самом сердце безжалостного пресса, вместо послушной детали, суждено было оказаться ей. Точнее — её нагому телу. Самой обычной, хрупкой человеческой плоти, сотканной из нервных окончаний, выгибающегося от судорог позвоночника и беспримесного, чистого страха.              И он ступил на свет. Его появление из вязкой темени в центре каверны казалось неестественным — словно само время послушно обратилось вспять. Этот единственный шаг вспорол тишину с такой силой, что заставил содрогнуться каждую частицу застоявшегося воздуха, отозвавшись испуганной дрожью в каждом волоске на теле.              Гаснущие, полные безмолвного отчаяния глаза врезались в этот зловещий, безупречно изящный силуэт. Скарамучча был зол. Неописуемо, бешено зол, хоть на его бледном лице не отражалось ничего, кроме привычного хладнокровия. Пространство вокруг его фигуры искрилось неприкрытой угрозой: кожу Люмин начало болезненно, ощутимо щипать от перенасыщения статикой. Кварцевые песчинки под её стопами и ягодицами, в которые она безрезультатно вжималась в бесплодной попытке раствориться, исчезнуть, с каждым его приближением становились всё более стылыми и колючими, превращаясь в осколки битого стекла.              Он надвигался на неё неторопливо, с царственной размеренностью, заставляя девушку глоток за глотком распробовать всю горечь собственной слабости. Каждым своим шагом он методично выжигал в ней любые зачатки смелости или воли к сопротивлению. Казалось, Люмин сломалась, окончательно сдалась уже в этот самый миг — её взгляд застекленел, утопая в бушующей вокруг него невидимой ярости. Расширившиеся зрачки впились в его глаза, напоминавшие подёрнутую кровавой дымкой топь, по которой только что прошлась ожесточённая, беспощадная бойня.              Оглушительным роем метались вопросы, которые она готова была выкрикнуть не думая, но горло стянуло, не позволяя протолкнуть наружу ничего, кроме прерывистых, вымученных вдохов. Сказитель подошёл вплотную, остановившись так близко, что лакированное дерево его гэ́та почти коснулось босых ног. Люмин смотрела на него снизу вверх, с безумной надеждой выискивая хотя бы малейшую знакомую черту в маске, которую её сердце сейчас попросту отказывалось узнавать.              Сказитель начал неотвратимо склоняться к продрогшей Путешественнице, подавляя её своей близостью, точно тёмная туча, занавесившая последнее предзакатное Солнце. Его тонкие, прохладные пальцы проскользнули под пшеничные, растрёпанные локоны. Они медленно, почти ласково очертили линию щеки и устремились выше, направляясь к уху.              Ладонь, дарующая эти невесомые прикосновения, оставалась спокойной и замершей в пространстве, словно высеченной из полуночного сапфира. В то же время её кожа в местах этих поглаживаний ходила мелким, лихорадочным ознобом. На фоне его неподвижности она напоминала последний уцелевший листок на одиноком дереве в предснежную, увядающую пору. Тот самый, чей высохший черенок уже через мгновение сдастся под напором ветра и беспомощно опадёт на сплошную, мёртвую желтизну земли.              — Почему ты так сильно дрожишь? — раздался вкрадчивый, пугающе мягкий шёпот прямо над ней. Его голос казался обманчиво далёким и одновременно с этим заползал прямо в барабанную перепонку, заставляя внутренности сжиматься.              Сказитель заботливо, почти нежно скользнул тыльной стороной кисти по её лбу, убирая влажные от холодного пота пряди в сторону. Тяжёлая полупрозрачная вуаль со шляпы всколыхнулась, на мгновение перерезав тусклый луч кристаллической лампы. Золотые колокольчики на полях отозвались коротким, зловещим и чистым перезвоном — их бьющиеся язычки словно отсчитали последние, ускользающие секунды её былого спокойствия. Иссиня-безразличный, пустой взгляд Предвестника опустился ниже — по бледным, обнажённым ключицам Люмин к острым девичьим коленям, которые изо всех сил, в тщетной попытке защитить целомудрие, жались к груди. От этого леденящего взора прокатилась новая, колючая волна озноба.              Голос Скарамуччи подействовал на девушку отрезвляюще, будто её с головой окунули в арктическую стужу. Разум на мгновение прояснился, сбрасывая оковы сдавившего ужаса.              Почему?              Возможно, потому, что в последний раз, когда этот голос звучал для неё, между ними ещё теплилась призрачная, хрупкая пелена неприкосновенности? Какое-никакое, но взаимное признание сил, уважение друг к другу как к равным соперникам, друзьям, а затем и как к вынужденным товарищам. Теперь же эта иллюзия безопасности разбилась вдребезги о мрачные стены, точно брошенный на камни хрустальный кубок, оставив её лицом к лицу с сошедшим с ума Богом.              Или… этой тонкой завесы никогда и не существовало?              — З-з-зачем… — голос предательски ломался, вырываясь из стянутого горла невнятными, сиплыми вибрациями. — З-зачем ты это делаешь?              Сказитель ответил не сразу, смакуя повисшую тишину. Плавным, тягучим движением он опустился перед ней на корточки, заставив ткани одежд разметаться веером по полу, напоминающим крылья ночной бабочки. Он нагло вклинился прямо под её мечущийся, полный смятения взор, ненасытно ловя каждую промелькнувшую в нём крупицу паники. На его коже заиграли тусклые отблески, подчёркивая резкие, хищные тени у глаз и превращая его в прекрасного, но жестокого демона.              — Что конкретно? — раздался голос, полоснувший своей резкостью по оголённым нервам Путешественницы скрежетом ржавого клинка. — Я ведь ещё ничего не сделал.              Вопреки испугу, она поймала себя на мысли, что тон Скарамуччи был слишком, до болезненного сжатия её собственных костяшек, слишком мягким. Черты чужого лица тут же преобразились, расцветая ласковой, почти любящей улыбкой, от которой веяло чистым сумасшествием. Это фальшивое, ядовитое тепло не согрело Люмин — оно принесло лишь новую волну долбящих мурашек. Они омерзительным оцепенением покатились по её телу, прошивая нутро и заставляя внутренности сжаться.              С трудом протолкнув воздух сквозь пересохшие губы, она едва слышно выдохнула:              — Р-раздел меня…              Пожалуй, о подобных вещах стоило думать в самую последнюю очередь, но Люмин просто не хватало духу озвучить главный, разрывающий сознание вопрос — что именно он собирается сотворить с ней. Однако всякая надежда оттянуть момент или сбежать от грядущих пыток окончательно развеялась, стоило Сказителю вновь разомкнуть губы.              — Мне нужно, чтобы ты оставалась в таком виде. Но разве ты позволила бы мне раздеть себя без лишней возни? Очень в этом сомневаюсь, — он прозвучал с вкрадчивой, бархатной издёвкой. — Мне пришлось бы сжигать твоё тряпьё или разрывать его в клочья… Ведь ты же не хочешь ходить так…              Предвестник сделал многозначительную паузу. Он лениво, с откровенным, нескрываемым вожделением опустил взгляд вниз, медленно проскользив им по оголённой коже бёдер и внедрившись в узкий, манящий просвет между плотно прижатыми икрами. На мгновение атмосфера в комнате словно стала гуще, пропитавшись его тёмным, давящим желанием, от которого негде было укрыться.              — …пока мы не доберёмся до самого Сердца?              Девушка молчала, дезориентированная внезапной паникой. Внутренний голос бился в тупике, не способный выудить ни одного разумного ответа.              — Что ж, — продолжил Предвестник, так и не дождавшись от неё ни единого звука, и пришёл в движение. Он вальяжно, с ленивой грацией опустил раскрытые ладони на колени, изящно опёрся на них и начал медленно выпрямляться. Широкие полы его тёмного кимоно всколыхнули застоявшуюся, холодную сырость, заставив размытые тени на стенах испуганно дрогнуть и отступить назад. — Так и быть, принесу твою одежду.              Не успел он до конца перенести вес тела и подняться, как почувствовал резкий толчок. Дрожащие женские пальцы с яростной, слепой хваткой вцепились в край его шорт, силой удерживая от ухода. Люмин действовала на одних рефлексах, неосознанно цепляясь за Скарамуччу как за единственный спасательный круг в этом кошмаре.              — Н-не… Нет… Не надо! — панической, болезненной волной вырвалось из её груди. Громкий, сорванный крик прозвучал удивительно громко в безмолвии залы, на мгновение заставив зазвенеть застоявшийся воздух. Испугавшись своей же внезапной дерзости, она спрятала взгляд, трусливо уткнувшись им в едва освещённую точку у самых ног юноши.              Зажатая в её кулаках ткань заходила ходуном, а следом волна тремора передалась во всё обнажённое тело. Она буквально рассыпалась на части у его ног.              Боковым зрением, сквозь пелену растрёпанных волос, Люмин уловила, как локти Сказителя плавно вернулись обратно на колени. Он не рассердился на её дикую хватку — лишь продолжил безраздельно довлеть над ней, мерно покачиваясь на корточках и полностью перекрывая испуганной пленнице весь обзор своей широкой фигурой. Вновь качнувшаяся полупрозрачная вуаль мазнула по сквозняку, бросив на блестящие в отголосках света плечи девушки зыбкую сетку переплетающихся теней, похожих на прутья невидимой клетки.              — Смотри на меня.              Предвестник выдохнул этот приказ прямо в её пшеничную макушку, обжигая манящим, горячим воздухом. В этом голосе не осталось места для ласки — теперь это был абсолютный закон, заставивший саму её суть содрогнуться от неизбежности. Контраст между ледяным песком под ней и его огненным дыханием кружил голову, стирая последние капли здравого смысла и превращая реальность в вязкое, бездонное болото.              — П-п-прошу… П-прошу… П-прекрати… — беспомощно заикаясь, тихо заскулила она, так и не найдя в себе сил поднять застекленевшие, полные влаги глаза.              — Я сказал, — мужские пальцы воткнулись в волосы, пробираясь под самые корни, и дёрнули её никчёмное сопротивление вверх, заставляя запрокинуть шею. — Смотри на меня.              Из-за резкого, грубого рывка их глаза встретились вплотную — пустой, полный смятения взор и чужие искрящиеся фиолетовой злобой зрачки. Женские губы выгнулись в едва заметную, дрожащую дугу. Со стороны могло показаться, что она из последних сил сдерживает рвущиеся слёзы боли или гнева, но нет — сейчас её душило смущение.              Острое, кощунственное воспоминание за секунду выжгло все остальные мысли, точно разряд молнии: перед глазами встала сцена у водопада. Она — абсолютно обнажённая, беззащитная в облаках пара, и он, Предвестник, медленно, с плотоядным упоением вглядывающийся в каждый потаённый изгиб её тела.              [https://vk.com/wall-209721230_139]              «Люмин, ты полная, беспросветная идиотка».              Как… как в такой ситуации можно испытывать вообще что-то, кроме страха или злобы?              «Не прикасайся ко мне. Не смотри на меня, — шипело зацикленной, заезженной пластинкой. — Оставь меня в покое».              Ей было слишком, до тошноты неловко смотреть в эти пронзительные синие глаза. Глаза, которые неизвестно какое количество времени с откровенным превосходством наблюдали за тем, как она спит; за её тяжело, рвано вздымающейся грудью; за её вновь пробившейся сквозь тонкий лёд собственной неосведомлённости.              Но отвести взор Люмин попросту не могла. Она отказывалась понимать — происходило ли это из-за давящего напора Предвестника, или из-за того, что в туманных, исходящих электричеством омутах она видела лишь отражение самой себя. Отражение своей порочной, запретной и оттого ещё более жгучей похоти.              Скарамучча подтянулся к ней ещё ближе — опасно, критически близко. Её приоткрытые, пересохшие губы оказались в жалком дюйме от его рта. В этот момент, едва их дыхания сплелись в зарождающийся смерч, Люмин едва не совершила самую страшную, непоправимую ошибку в своей жизни. Ведомая лишь одним слепым, исступленным желанием, похожим на безумный порыв мотылька к пламени, она чуть было сама не потянулась вперёд.              Ей хотелось вновь почувствовать его обжигающее, стихийное тепло. Такое же, как в прошлых петлях. Ощутить, как его энергия экстазом переливается внутрь. Сделать ему приятно. Наконец позволить себе целиком раствориться в нём — в своём жестоком, но таком желанном мучителе.              Но стальные пальцы в её волосах держали крепко, не оставляя ни единого шанса податься хоть куда-то, кроме той стороны, куда захотел бы направить её сам Сказитель.              — Шлюха, — вкрадчиво, с садистким наслаждением выдохнул он прямо в её горячую кожу.              Хватка Предвестника слегка разжалась, нехотя даруя ей пространство для манёвра. Однако Люмин не стала отводить взгляд от распластавшегося в довольной, сытой улыбке лица этого ублюдка с обманчиво невинными, почти ангельскими юношескими чертами. Остатки сонного забвения с треском лопнули под невыносимым весом этого варварского, отрезвляющего слова. В висках раскалённым железом пульсировала ярость, которая глухой, тяжёлой волной перетекла в конечности, сжавшие кожу до кровавых полумесяцев.              Сказитель, убедившись, что его приказ смотреть в глаза послушно выполнялся, сохранил это лицемерное, язвительное выражение. Резким, но не лишённым грациозности движением он поднялся во весь рост. Полы его одеяний взметнули холодный воздух, и он, развернувшись к ней спиной, неторопливо ушёл вглубь залы, растворяясь в тени. Вслед за его удаляющимся силуэтом из густой, вязкой темноты донеслись странные, мерзкие чвакающие звуки. Будто кто-то с усилием сжимал или перемалывал нечто склизкое и сочное.              Люмин смогла сделать первый за долгое время полноценный, глубокий вдох. Сжатые мышцы едва заметно расслабились, стоило осознать, что первоисточник её страхов — тот, кто единым присутствием порождал внутри целую бурю колючих, но извращённо приятных иголок, — оставил её одну. Пусть лишь на короткий, стремительно ускользающий миг.              Перевести дух мгновением дольше ей не позволили. Сказитель вернулся из темноты так же бесшумно, как и скрылся в ней секундами ранее. Он застыл над окаменевшей Путешественницей, удерживая два пальца раскрытой ладони кверху, на уровне своей груди. В полумраке они влажно поблёскивали от густого, фосфоресцирующего сока.              — Открой рот, — высокомерно, не терпящим даже мысли о неповиновении тоном приказал Предвестник.              Он продолжал держать подбородок на таком уровне, словно Люмин стояла перед ним во весь рост, на своих двоих, а не оставалась ничтожно малой точкой у его ног. Глаза юноши горели тем самым торжествующим, безумным огнём, который не сулил пленнице ничего, кроме долгой, изматывающей муки.              — Не буду, — почти сразу же, на остатках вспыхнувшего буйства, вырвалось из её рта.              — Так в тебе ещё осталась какая-то гордость? — его изящно очерченные губы разомкнулись в хищном, искривлённом удивлении. В мягком тоне, вопреки безупречной маске, отчётливо прорезалась опасная, звенящая нотка раздражения — точно шорох обнажаемого клинка. — Тем интереснее…              Последнее слово едва сорвалось с его уст, как не запачканная рука Предвестника молниеносно метнулась вперёд. Его пальцы врезались в девичьи щёки, с силой вдавливая их прямо в суставы. Этот грубый нажим не шёл ни в какое сравнение с прошлыми разами. Люмин беззвучно задохнулась от вспышки острой боли, чувствуя, как под чужим натиском её губы раскрываются.              — Знала ли ты, моя глупая, строптивая пташка, — его голос, сочащийся превосходством, обжёг её. — Что у человеческого тела челюстные мышцы — одни из самых сильных? Обычный смертный никогда не смог бы заставить тебя раскрыть рот, не зная болевых точек. Но лишать себя удовольствия из-за каких-то книжных аксиом так скучно…              Нажим стал ещё более безжалостным. Люмин ощутила, как тонкая кожа натянулась до предела, готовая вот-вот с треском лопнуть под чужими фалангами, точно перетянутый холст. Предвестник, казалось, вознамерился скорее продырявить её плоть насквозь, вогнав ногти прямо в зубы, чем отступить перед этим жалким, неуместным упрямством.              — Давай проверим, получится ли у меня сделать это силой? — его губы растянулись в плотоядной улыбке, обнажая кровожадный оскал.              Нежная ткань внутри рта грозилась превратиться в кровавое месиво, изрезанное её же собственными зубами. Мышцы свело дикой, парализующей судорогой, от которых перед глазами поплыли тёмные круги. Всё её существо, каждая клетка закричали, умоляя немедленно покориться и разомкнуть челюсти под этим страшным, ломающим кости жимом. Терпеть эту измывающую пытку дальше было физически невозможно — человеческое тело окончательно проиграло. С тихим, сорванным всхлипом Люмин сдалась, позволяя своим губам бессильно раскрыться навстречу неизбежному.              — Молодец, — промурлыкал Сказитель, и его лицо вновь преобразилось, в мгновение ока вернув себе нежные, почти ласковые черты. Но опасно сузившийся изгиб глаз не сошёл — в них до сих пор плескалось чистейшее упоение властью, выигранной пытками. — Правильный выбор.              Пальцы Предвестника, обильно измазанные плотной, сочной жидкостью, бесцеремонно ворвались в глубину её рта. Они грубо очертили чувствительное нёбо и протиснулись ещё дальше, к самому основанию горла, мгновенно вызвав у девушки рвотный рефлекс. На корне языка тут же осел сырой привкус мокрого мха и болотных водорослей, густо обваленных в тёплом пепле. Светящаяся слизь мёртвым грузом застыла над её гортанью; она была слишком вязкой, чтобы раствориться в слюне, и продолжала тягучими каплями нависать с его фаланг, мучительно щекоча поверхность рецепторов и вынуждая Люмин делать непроизвольные глотки.              Скарамучча жадно вслушивался в эти влажные звуки, словно в идеальную, выверенную симфонию, а саму эту склизкую отраву окрестил амброзией своей персональной пыточной.              — Ну как, вкусно? — он буквально расцветал, излучая искреннее удовольствие от открывшегося перед ним зрелищем её позора. — Хочешь расскажу, что это?              Девушка заглянула ему прямо в глаза, единым порывом выплеснув всю ту кипящую злость, что копилась в её груди до этого момента. Сказитель лишь тихо, издевательски усмехнулся: в её распахнутом взоре он без труда прочитал не только гнев, но и тщательно спрятанную за ним тотальную обречённость. Дикое, животное желание сбежать, раствориться в воздухе, исчезнуть.              «Убежать не получится, Люмин. Ни у кого ещё не получалось сбежать от своей судьбы».              Её зубы попытались стиснуться — это был голодный, первобытный напор, беспощадная попытка причинить в ответ хоть какую-то боль. Но Сказителя эта ничтожная, совершенно бесполезная борьба лишь искренне позабавила. Впрочем, это веселье не заставило его позабыть о своей самой главной цели — научить строптивую девку хорошим манерам.              В то же мгновение его пальцы внутри женского рта, дабы наказать за оскал на своего хозяина, сжались. Чужие острые ногти вонзились в податливую, мокрую плоть языка, оставляя на ней несколько глубоких, кровоточащих разрезов. Яд мгновенно хлынул в кровь, и вместе с этой болью начался тихий, размеренный перелив стихийной энергии. Первые крупицы просачивались внутрь медленно, точно капли подпочвенной воды, нашедшие крошечную трещину в вековой плите. Хватка на стиснутых щеках возросла до потрескивающего хруста.              Люмин издала хриплый, прерывистый возглас от пронзившей муки, а её окровавленный язык тщетно, в слепой панике попытался вытолкнуть чужие конечности из своего осквернённого убежища.              Они продолжали удерживать друг друга во взаимных тисках, точно сплелись в смертельном танце. Наконец, словно в ответ на безмолвные мольбы, из лопнувшей под напором девичьих зубов кожи Сказителя потекли тонкие, ленивые струйки крови. Часть этой лазурной жидкости беспрепятственно выливалась в её раскрытый рот, а остальная стекала по подбородку, пачкая шею, опадая редкими каплями на ключицы. Эта кровь была мёртвенно-холодной, неприятно колющей рецепторы и абсолютно безвкусной, словно жидкий талый лёд.              И чем больше выливалось синей эссенции, тем сильнее сжимался ломающий кости капкан его ладони. Сказитель чего-то выжидал, замерший, неумолимый и равнодушный к чужому страданию.              — Ты догадалась, почему упала в обморок? — тихо спросил он, принявшись всматриваться в её искажённые болью черты с внезапно нахлынувшей, стеклянной отрешённостью.               Казалось, всякое секундное упоение её строптивостью в глазах окончательно угасло, уступив место одной только пустоте. Поймав растерянный, вопросительный взгляд, Скарамучча ощутил, как неистовый жим на его руке наконец ослаб.              Удовлетворённо качнув головой, отчего колокольчики издали сиротливый звон, он продолжил:              — Грибы, которые росли в том коридоре, называются… Впрочем, ты ведь прекрасно с ними знакома, не так ли? Ты же помнишь Светящиеся грибы с острова Цуруми? Даже сейчас из них продолжают делать сильнейшее успокоительное, но раньше… Раньше эффект от них был куда более сильным. Взращённый на крови невинного младенца, растерзанного собственным племенем, и на слезах искренне полюбившей его птицы, их сок был смертельно токсичным. Довольно символично, что эти поганки веками впитывали чужую скорбь и жажду мести, которая не утихла, даже когда Капацири уничтожила на острове всё живое. Тебе так не кажется?              С последним словом он с особой, извращённой тщательностью вжал подушечки испачканных пальцев в самую глубь её языка. Сказитель медленно размазывал противную, вязкую слизь, с силой вдавливая её прямо в свежие, кровоточащие раны, оставленные его же ногтями. Люмин ощутила, как по её нёбу и гортани расползается парализующий, стылый холод, превращающий плоть в бесчувственный камень.              — До сих пор помню, как комиссия Тэнрё намучалась с утилизацией подпольных лабораторий по их разведению, — в его шёпоте прорезалось едва уловимое, зловещее веселье, похожее на потрескивание сухого хвороста в костре. — Столько жертв, такая вакханалия, чистый хаос… Но самое интересное в этих грибах знаешь что?              Предвестник, не разжимая пальцев, резко дёрнул Путешественницу к себе, заставляя её шею и тело выгнуться в крутую, порочную дугу. Жёлтый песок с тихим шорохом раздался в стороны: костлявые девичьи колени с размаху врезались в холодные каменные плиты, беззащитно распахнув навстречу чужому взору её оголённую, рвано вздымающуюся грудь. Руки Люмин на одних рефлексах вцепились в его плотные предплечья. Она отчаянно пыталась ослабить этот напор — податься вперёд, подтянуть своё слабеющее тело как можно ближе к нему, лишь бы перестать чувствовать ломающее давление на челюсть и язык. Ей неосознанно хотелось слиться с ним, раствориться в его тепле, спасаясь от нарастающей, невыносимой муки.              Сказитель не шелохнулся, принимая её безвольный порыв с спокойствием. Не расцепляя глубокого, гипнотического взгляда с её испуганных глаз, в которые он теперь смотрел в самый упор, Предвестник плавно продолжил:              — Их испарения заставляют сознание затуманиваться, и человек необратимо проваливается в сон. Но стоит соку попасть напрямую в кровь… он моментально вызывает паралич двигательной системы. Мускулатура расслабляется, мышцы прекращают сокращаться, но нервные окончания продолжают функционировать. Другими словами — всё чувствуешь, но не можешь пошевелить даже пальцем. Потрясающая чистота воздействия, не правда ли?              Он произнёс это с интонацией скучающего анатома, но для Люмин эти слова прозвучали как смертный приговор. Словно в подтверждение его словам, по её предплечьям и бёдрам поползла парализующая усталость. Пальцы, что только что с силой цеплялись за его руки в поисках взаимных объятий, начали слабо соскальзывать с плотной ткани, не в силах удержать даже собственный вес.              Накатившее бессилие превращало её тело в податливый, заполненный пустотой воск. Она всё ещё улавливала рецепторами каждый укол холода от песка, каждую волну электрической статики от его присутствия, но больше не могла даже прикладывая усилия зажмуриться по своей воле. Сказитель забрал у неё главное — право на сопротивление.              Люмин окончательно потеряла остатки равновесия. Её обмякшая плоть, лишившись опоры, начала безвольно заваливаться из стороны в сторону, удерживаемая от падения лишь его ладонями. Потеря контроля со стороны некогда «грозной» Сошедшей незримо, но глубоко позабавила юношу.              Он без труда подтянул её к себе, как тряпичную, пыльную куклу. Его ладонь, только что державшая её за лицо, спустилась ниже, тисками сомкнувшись на девичьем запястье. Единым порывом Скарамучча поднялся в полный рост, высоко вскидывая руку и утягивая Люмин за собой. От этого резкого движения её ослабевшие ноги оторвались от ледяного кварцевого песка, заставив всем телом ощутить невесомость в его руках.              Произошёл толчок — спина, ягодицы и задняя часть ног резко, с силой впечатались в грубый, шершавый песчаник стены, вытолкнув из горла девушки еле слышный, высокий и жалкий взвизг. Сверху зловеще забренчал тяжёлый металл.              Сказитель рванул её захваченную руку вверх. Раздался резкий лязг, и Люмин оказалась подвешена за одно запястье к каменной кладке. Её стопы едва дотягивались до земли; онемевшие носки в слепой, подсознательной попытке нащупать упор лишь незаметно сыпали песок прочь, лишая её последнего, призрачного шанса на устойчивость.              Парализованные конечности почти не слушались, но вспыхнувшая боль в холодных железных кольцах первых оков заставляла её из последних сил тянуться вверх, пытаясь удержаться на самых кончиках пальцев ног.              Предвестник, не теряя времени, перехватил и вторую руку Путешественницы. Он легко завёл её высоко над головой девушки, с глухим, окончательным щелчком закрепив в соседнем кандальном замке.              Теперь она полностью раскинулась перед ним, точно грешная ведьма над огромным скопом сухого сена — распластанная, беспомощная, до кощунства оголённая пленница, которую вот-вот целиком поглотит безжалостное пламя и крики неминуемой агонии. Под тусклыми бликами кристаллических ламп её бледное тело казалось идеальным холстом для его грядущей, изощрённой пытки.              Осознание неизбежности собственного подчинения подавляло волю, но последние, чудом уцелевшие крупицы гордости, отталкивающие заволокший сознание страх, заставили задать единственно верный, как ей тогда казалось, вопрос. Под действием яда её язык едва ворочался, растягивая каждый слог в бесконечную, мучительную пытку:              — Ты ведь… Ты ведь делаешь… это… чтобы открыть дверь… правда?              Этот вопрос был похож на слепой, безумный бросок на амбразуру — последняя попытка набросить узду на бушующий внутри пожар. Попытка, которая изначально была обречена остаться без ответа — ведь прояви Предвестник хоть каплю милосердия сейчас, успокой он её, и чистейший, звенящий саспенс её ужаса мгновенно сошёл бы на нет.              Слова сорвались с её искусанных, солоноватых от крови губ почти небрежно, вытаскивая на свет липкую, постыдную изнанку её души. Люмин искала оправдание не для него — для себя. Чтобы получить законное право не просто открыть эту чёртову дверь в следующую залу, но и окончательно сдаться, добровольно лечь податливым, обнажённым телом на алтарь, стать его личным жертвоприношением. Плющом, который оплетёт изнутри, отравит его самой собой.              — Какая наивная, глупая самонадеянность, — Сказитель лениво повёл плечами, и колокольчики отозвались звенящим, хрустальным смешком. — Неужели ты всерьёз полагаешь, будто это всё может прекратиться, пока ты не усвоишь урок?              Его ёмкий, наполненный непреклонной волей вопрос повис над ней, как многотонная океаническая толща. Люмин до боли прикусила губу, чувствуя, как к глазам подкатывают жгучие, бессильные слёзы. Ей хотелось разрыдаться, признавая поражение, но ещё сильнее — ударить его. С размаху хлестнуть со всей силы по этому лицу, которое прямо сейчас с плотоядным наслаждением впитывало её беззащитную обнажённость, дегустируя её позор, словно редкое коллекционное вино.              Ярость, закипевшая в груди, на мгновение заглушила всякий страх.              Будь её тело хоть немного податливее… Хоть немного — врезала бы гаду. Но сейчас весь этот бунтующий пожар и все её скудные, тающие силы без остатка уходили в пальцы ног, тщетно царапающие сыпучую пустоту. Не способная на физический отпор, она вытолкнула сквозь плотно сжатые зубы хриплый, медленный, злой ответ, ставший её последней баррикадой:              — Чёрта с два я буду играть в твои блядские игры, ублюдок.              С трудом сдвинув скованную шею, она омерзительным осадком сплюнула вязкую слюну, окрашенную багровыми каплями собственной крови и остатками токсичного сока. Сгусток шлёпнулся на каменные плиты прямо под её соскальзывающие у жёлтой гальки стопы. Пожалуй, этот плевок стоило оставить для его самодовольного лица. Но у Путешественницы попросту не хватило духу направить губы в его сторону — глубоко внутри она отчётливо понимала, что подобная дерзость мгновенно возведёт её на персональный эшафот. Расплата обошлась бы ей слишком дорого. Гораздо дороже всего, что этот монстр задумывал изначально.              Сказитель медленно отстранился от неё на пару сантиметров. Он застыл на месте, возвышаясь над распластанной девушкой её единственным, карающим идолом, и всем своим монументальным, зловещим видом беззвучно цедил: «Это мы ещё посмотрим».              — Повтори то, что я сказал тебе минуту назад, — его шёпот, обжигающе горячий, как пустынный суховей, коснулся кончика её носа. — Скажи: «Я — шлюха».              От этого грязного приказа Люмин мгновенно, токсичным приливом окрасилась густым, раздражённым румянцем — смесью жгучего позора и закипающего, праведного гнева. Она с трудом вытолкнула воздух сквозь плотно сжатые, окровавленные зубы, выплюнув ему свой последний манифест:              — Да… пошёл ты.              Она сама не понимала, откуда в ней находилось столько самоубийственной смелости дерзить ему прямо в лицо. Ведь в самой потаённой части сознания ей было невыносимо, до болезненных спазмов в желудке страшно. Но ещё сильнее, чем грядущей физической боли, Люмин претило потерять саму себя в этой каверне, под его торжествующим взглядом. Разомкнуть губы и произнести это грязное слово означало навек стереть, растоптать ту гордую, воинственную Путешественницу, которая когда-то умела искренне, победоносно улыбаться над каждым преодолённым препятствием.              Правда… же?              Вспоминая это сейчас, Люмин задумывалась: скрывалось ли что-то за её изгибом губ в те далёкие, светлые моменты? Было ли её прежнее счастье настоящим, или вся её прошлая жизнь, полная подвигов и ослепительного блеска, являлась лишь затянувшейся прелюдией к этой абсолютной тьме? Сейчас она уже не была способна вспомнить. Прошлое казалось красивым, но разбитым витражом, чьи осколки были заживо погребены под лавиной её нынешнего позора. Того, что она уже успела сотворить, и того, под что прогнётся в будущем.              — Наверное, ты до ужаса горда собой? — его вкрадчивый шёпот, сочащийся ядовитым превосходством, почти ласкал, обвиваясь вокруг неё душными лозами. — Но смелость в твоих действиях существует лишь в твоей голове. Я же вижу в твоём поведении только глупое, слепое своенравие. И… желание остаться подольше здесь, в этих петлях, со мной.              Грозовое индиго, прошитое алыми прожилками бешеного, едва сдерживаемого садизма, медленно проскользило по пшеничной чёлке. Из-за выгнутого положения девичьего тела растрёпанные волосы свисали к самой груди. К груди, которая целиком поместилась бы в его ладони.              Сказитель резко, без предупреждения вскинул руку. Гладкие пальцы бесцеремонно, но извращённо трепетно скользнули по влажным от холодного пота складкам кожи. Они медленно очертили мягкие полушария снизу, плавным, дразнящим движением приподнимая податливую плоть немного выше. И лишь после этой издевательской, тягучей паузы Предвестник властно сжал её, с силой сминая нежный воск тела. Внутри Люмин тут же отозвалась приятная, тёплая волна, заставившая низ живота сжаться в тугой, томящий узел.              Мягкая.              Женский сосок, сминаясь под чужой прохладой, приятно щекотал. Он послушно впитывал это прикосновение, с каждым новым, настойчивым движением становясь всё твёрже и превращаясь в крошечную, пульсирующую точку её постыдного, непреодолимого наслаждения.              Люмин, ожидающая боли, попыталась сжаться, запереть себя изнутри, лишь бы остановить порыв потянуться ближе к долгожданной ласке. Её окончательно захлестнула, раздавила усталость от одиночества и промозглой зябкости этого сырого подземелья; из искусанного рта против воли вырвался плачущий, умоляющий стон.              — С несносной пташкой я тоже буду несносным, — оборвал Скарамучча её похотливые мысли. Его пальцы на девичьей плоти сжались сильнее, а голос в следующее мгновение сменился на низкоутробный, вибрирующий рокот: — Не вынуждай меня повторяться.              В то же мгновение его ладонь сомкнулась с такой силой, словно её нежную округлость зажало в каменные тиски. Давящая боль неподъёмным грузом впечаталась глубоко в рёбра, перекрывая Люмин доступ к кислороду. Одна из грудей оказалась расплющена под чужими фалангами. Но Сказителю этого было мало.              Не расцепляя своего гипнотического взгляда с её щебечущих, полных паники глаз, Предвестник ленивым движением тыльной стороны кисти толкнул поля шляпы, позволяя ей с глухим стуком слететь на пол. Он наклонился ниже и без капли страсти, не оставляя влажных или тёплых следов, чисто механически, словно хищный зверь, вонзился зубами в её налившуюся плоть. Острые резцы рассекли её, заставляя Люмин выгнуться в кандалах от пронзительного, выжигающего всплеска боли.              На бледной, мраморной коже мгновенно расцвёл уродливый багровый след, который прямо на глазах начал наливаться грозовой, леденящей синевой — точь-в-точь такой же, как омуты его собственных безумных глаз.              Он не прекращал поступательные, терзающие и беспощадно стягивающие молочные железы движения, словно скульптор, пытающийся перекроить застывшую глину. Казалось, под его ладонью девичьи округлости сминались в разы сильнее, превращая их в сплошной очаг агонии, от которой темнело в глазах.              — П-прекрати! Б-больно… Б-больно! — захлёбываясь, закричала Люмин, тщетно пытаясь отвернуться от его лица.              — Ты знаешь, что надо сказать, чтобы прекратить это, — Сказитель произнёс это пугающе мягко и тихо, но так, чтобы сквозь пелену проступающих слёз и свои вопли она отчётливо расслышала каждое его слово. — Ты сама, своим нелепым упрямством обрекаешь себя на эту боль.              — Нет! Нет! Не… Не буду!              Она кричала истошно, надрывно, на самом пределе человеческих, ослабленных ядом, связок, но на остатках истерзанной гордости зачем-то всё ещё пыталась подавить этот позорный, обнажающий слабость плач. Из её горла вырывались такие дикие, первобытные звуки, словно её расчленяли заживо, перемалывая пальцами оголённые нервы, из которых фонтанами сочилась горячая кровь. Каждое новое сжатие его ладони отзывалось в сознании ослепительными вспышками, выжигающими способность мыслить, но её губы всё ещё упрямо отказывались произнести заветную унизительную фразу.              — Раз уж на то пошло, давай заключим сделку? — он специально произносил слова членораздельно, нарочито медленно, с каждым слогом задавая новый, издевательский ритм своим движениям. Напор его руки возрастал волнообразно, заставляя Люмин каждый раз судорожно вздрагивать в своих стальных оковах, точно пойманная в силки дичь под ударами тока. — Если я прямо сейчас просуну руку между твоих бёдер, и она без малейшего сопротивления проскользит сквозь них, ты добровольно согласишься с тем, что ты шлюха. Если нет — я тут же отпущу тебя. Как тебе такое пари, моя пташка?              «Что за условия такие, чёртов псих?!», — в бесплодных попытках найти выход, в панике забился её разум.              Эта фраза уже готова была резким срывом вырваться из её рта, но так и застряла в гортани. В это самое мгновение Люмин почувствовала нечто иное.              Крио.              Воздух в одно мгновение пошёл густой, колючей изморосью, заставив выдыхаемый Люмин пар застывать прямо на её губах мелкими кристаллами льда. А в следующий миг прямо сквозь его ладонь, беспрепятственно проникая под кожу и мышцы правой груди, хлынули концентрированные потоки морозной стихии. Незримые, смертоносные Крио-узоры методично разукрашивали изнутри каждую железу, стекались вглубь грудной клетки и оцепеняющим, инеевым кружевом вонзались в живые органы.              Это было не просто холодно. Это было ощущение необратимого остекленения, будто в её жилах вместо крови заживо закипал жидкий азот. Люмин превращалась в хладный труп, чью душу насильно запирают в ледяном склепе.              Элементаль разрасталась всё дальше и глубже, с каждой новой секундой промедления укореняясь в костях. Загнанная в угол, Люмин была готова уже на что угодно, на любое самое грязное унижение, лишь бы перестать ощущать эти сводящие с ума покалывания. Лишь бы снова почувствовать в себе хотя бы каплю живой, бьющейся жизни. И теперь его извращённая сделка казалась ей не просто выходом — она виделась ей спасительной, невероятно выгодной соломинкой.              — Х… Х-хорошо! — захлёбываясь, сквозь рыдания выдохнула она прямо в его довольное лицо. — Т-только… Т-только прекрати это!              В тот же миг истязающие движения прекратились, и чужая рука наконец отступила от измученной, налитой алым оттенком кожи. Изнутри грудной клетки всё ещё сквозило замогильным холодом, но самая страшная, заставляющая трещать нервы боль ушла, сменившись пульсирующим онемением.              Сказитель сдержал широкую улыбку и, не отрывая взгляда от её опущенных золотых глаз, до краёв наполненных бессильным отчаянием, направил руку ниже — к дрожащей, беззащитной плоти.              Он протиснулся меж девичьих бёдер, и Люмин почувствовала лёгкое отвращение, обнаружив, что конечности слишком гладко, непозволительно легко скользят по её складкам. Собственное тело вынесло ей безоговорочный приговор.              В этот самый момент где-то над своей макушкой Люмин отчётливо услышала короткий, едкий, едва сдерживаемый смешок Скарамуччи, который упивался её позорным разоблачением.              Сукин сын.              Он неторопливо вынул ладонь из сокровенной глубины её бёдер и картинно поднёс пальцы к собственной груди. Его фаланги влажно, вызывающе лоснились от скатывающейся с них естественной, густой смазки — постыдной награды, которую её тело преподнесло своему мучителю. В выражении лица юноши вспыхнуло искреннее ликование победы.              Губы Люмин предательски задрожали, а застекленевший, полный паники взор трусливо метнулся в самый тёмный, глубинный угол окружающей их каменной коробки — казалось, то, что способно было укрыть её от накатывающего стыда. Но это лишь жалкая, иллюзорная попытка защитить рассудок от окончательного падения.              Сказитель медленно сделал шаг вперёд, вновь вторгаясь в её личное пространство, перекрывая чахлый свет кристаллических ламп своим зловещим силуэтом. Наступила оглушительная, алтарная тишина.              Он не просто демонстрировал ей свой влажный трофей. Плавным, кощунственно нежным движением Предвестник опустил испачканную руку к её телу. Его пальцы, исходящие естественной смазкой, коснулись поджарого, часто вздымающегося живота. Медленно, с издевательской бархатной лаской они поползли вверх, к рёбрам, оставляя на бледной, мраморной коже глянцевый, влажный росчерк — омерзительное свидетельство её плотского поражения.              Женский взгляд в панике метался, но Скарамучча неотвратимо поднимал ладонь всё выше — мимо клеймёной укусом груди, прямо к лицу. Его фаланги бесцеремонно очертили дрожащий подбородок и с силой вдавились в нижнюю губу, заставляя рот девушки беспомощно приоткрыться, обнажая зубы. Предвестник грубо мазнул по губам, пачкая их её же интимной влагой, густо смешанной с остатками его синей, безвкусной крови. Люмин задохнулась, ощутив этот сладковато-солёный вкус своего позора, расцветающий во рту ядовитым цветком.              Сказитель наклонился к самому её уху, обжигая горячим, вибрирующим дыханием. Его последующий шёпот прозвучал тихим, низкоутробным рокотом, похожим на скрежет надвигающегося тектонического разлома, от которого у Люмин сжались все внутренности.              — Или я услышу нужные мне слова прямо сейчас, из этого грязного рта… — он слегка надавил ногтём на нижнюю губу, заставляя жертву послушно сглотнуть намешанный коктейль, и продолжил: — Или после того, как заставлю тебя до последней капли слизать свою же мерзость с моих пальцев. Выбирай сама.              Она молчала, пытаясь придумать как выбраться из этой ситуации, не понимая, что самый простой выход — это сдаться под его напором; не осознавая, что гораздо худшее унижение последует за её непослушанием. Душила в себе слёзы, не подозревая, что каждая секунда его ожидания в итоге окупится усиленным потоком.              Скарамучча разочаровано, почти устало вздохнул. Этот тихий, ровный звук в тишине прозвучал страшнее любого крика.              — Какая жалость, — уголки его глаз опустились в притворной, обманчиво искренней грусти. — Я-то наивно надеялся, что ты усвоила урок. Но раз ты так жаждешь нового наказания… Открывай рот.              Внутри неё всё ещё сопротивлялся и молил остановиться, цепляясь за жизнь, слабый отголосок прежней судьбы, её прошлое, тлеющее в агонии и позоре настоящее, и уже стёртое с лица земли будущее «я». Призрак былого величия, эхо той героини и Спасительницы Тейвата, которой она когда-то являлась, въелось в каждую пору её кожи, заставляя вновь и вновь сжимать зубы и совершать этот бессмысленный бунт.              Скарамучча ждал. Со своей высоты он с упоением наблюдал за этой жестокой внутренней бойней: в подвешенном, беззащитно обнажённом теле сейчас не на жизнь, а на смерть сражались две совершенно разные сущности — его гордый, безнадёжный балласт и его непокорная, загнанная в тупик пташка. Предвестник сознательно, щедро дарил ей время. Секунда за секундой он растягивал эту паузу, чтобы Люмин до капли успела распробовать, как под его руками рождается и расцветает чистейший, парализующий страх, не оставляющий места для надежды.              Холодные пальцы вновь неумолимо потянулись к затёкшим, побагровевшим местам на женских щеках — ровно туда, куда конечности врезались с силой пару минут назад. Урок нужно повторять до тех пор, пока он не будет усвоен, выжжен на подкорке; пока глупая в своём слепом своенравии пленница не осознает, где именно совершила ошибку. Пока до неё не дойдёт, что гордость — это худший, самый опасный враг, пока она находится рядом с ним.              Люмин задыхалась от кипящей в груди, но абсолютно бессильной ярости. Она до последнего не желала произносить эти оскверняющие её губы слова, готовые стать вечным клеймом. Но ожидание новой, невыносимой боли в одно мгновение, точно лесной пожар, выжгло и стёрло в пепел любые остатки её сопротивления.              Прежде чем его фаланги успели сомкнуться на лице, она рвано, на одном дыхании вытолкнула:              — Я… я шлюха! Доволен?!              Из-за вдоха мокрый палец Скарамуччи мазнул по верхней женской губе и скользнул за уголок рта, размазывая противную, вязкую интимную слизь по щеке.              Горький, сорванный выкрик, похожий на предсмертный стон раненого зверя, эхом провисел в сыром воздухе. Люмин сделала это. Она перешагнула через саму себя, с хрустом переломив хребет собственной гордости. Но для Сказителя в этом вопле не было ни капли искренности — он слишком хорошо знал и слишком отчётливо видел, что за этим признанием кроется лишь наглая, трусливая ложь, продиктованная животным страхом перед болью. Впрочем, для ощущения насыщения пока было вполне достаточно и этого жалкого лепета.              Юноша замер, в самый последний миг остановив наступление своей свободной руки. Он изучал девушку, впитывая, как сильно дрожит её обнажённое тело. Он прекрасно видел, насколько сильно Люмин в глубине души не была согласна с этой грязной, оскверняющей её фразой. Ибо эти слова были совершенно недостойны некогда великой, неприкосновенной Путешественницы, сокрушавшей Архонтов. Сокрушившей в том числе и его.              Её признание выглядело уродливой, жирной кляксой на некогда совершенном, шедевральном холсте. Той самой грязной отметиной, что растекалась всё дальше и сальными разводами вытекала за рамку, пачкая белоснежную стену великого музея, гордое имя которому — «История Спасительницы Тейвата». И этот вандализм доставлял ему почти физическое наслаждение.              Его губы искривились в новой улыбке.              — Молодец. Умница, — произнёс Предвестник, лениво опустив чистую ладонь к своему бедру, но вторую руку разжимать и убирать от её лица не спешил. — Вот видишь, ты умеешь быть послушной. Только вот… ты опоздала, шлюха. Теперь тебе придётся сказать это ещё раз, но после того, как ты дочиста отмоешь своим языком эту грязь.              Адреналин внутри Люмин огненным, удушающим фонтаном хлынул в голову, а сердце бешено заколотилось о рёбра, попадая в яростный ритм лязга стали в смертельном поединке со злейшим врагом. Этот скотский, извращённый приказ за секунду убивал в ней всё человечное и пробуждал зверя, оскалившегося в злобном бессилии против своего укротителя.              Она осознавала крах своего сопротивления через крупную, лихорадочную дрожь обнажённого тела — дрожь, предвещающую не только грядущую физическую муку, но и подсознательно, на самом висцеральном уровне признающую чужую власть. Власть, с которой она не смогла бы потягаться при всём желании. Её взгляд окончательно потух, безвольно опустившись к полу. Люмин уставилась на ладонь Предвестника, пока её собственные онемевшие стопы всё ещё тщетно пытались зацепиться за ледяные кварцевые песчинки в поисках несуществующей опоры.              — Ну что ты, не нужно более упрямиться, — его шёпот, мягкий и тягучий, пропитал саму вязкую темень залы. — Первый шаг к истинному смирению, как я слышал — всегда самый тяжёлый. Но ты его только что сделала. Теперь тебе будет гораздо легче произнести это снова, ведь так? Но перед этим…              Склизкие пальцы предоставили свободу её плоти. Оставшись без чужого тепла, интимная смазка на губах Люмин тут же принялась иссыхать под сквозняком каверны, стягивая нежную кожу. Предвестник медленно подался назад, задником своего гэ́та задев лежащую на полу шляпу, — колокольчики хрустально, издевательски звякнули в такт происходящему безумию, разбивая тишину залы на тысячи осколков.              Почему он отступал?              Этот немой, растерянный вопрос робким эхо прокатился по закоулкам сознания, и выцветшее, мёртвенно-прекрасное золото её зрачков неотрывно обернулись вслед за удаляющимся силуэтом. Внутри, словно последний уголёк в остывающем камине, теплилась тающая, хрупкая надежда увидеть, как Сказитель врывается к ней с объятиями, дарит тепло, так же, как и раньше. И там же билась другая, навсегда запертая в недрах Ирминсуля иллюзия — увидеть, как он прощает её, снимает кандалы, отпускает на свободу.              Едва их взгляды встретились, Скарамучча, сохраняя безупречное, напускное хладнокровие, медленно прошёлся кончиком языка по собственным фалангам. Он демонстративно, на её глазах слизал прозрачную, плотную и солоноватую каплю.              В следующий миг, не давая Люмин даже вздохнуть, Предвестник ворвался в её приоткрытый рот собственническим поцелуем. Это не было проявлением нежности — это было клеймение. Он насильно проталкивал эту интимную влагу обратно, глубоко в её горло. Сладковатый привкус её шока смешивался с терпким ароматом ядовитого сумерского мха, металлической горечью его безвкусной крови и горько-сладкой слюной самой девушки, превращая этот поцелуй в опасный, дурманящий коктейль, от которого кружилась голова.              В то же мгновение Путешественницу накрыл прилив сил, но не похожий на те, что были раньше — на этот раз энергия текла размеренно, удивительно мягко, словно жидкий шёлк. Очень медленно, и не всех стихий вразнобой, а только одной — Анемо. Её окутал лёгкий, весенний, спокойный ветерок, коварно нашёптывающий убаюкивающие слова посреди бушующего шторма. Под этим ментальным наркотиком парализованное тело Люмин, казалось, обмякло ещё сильнее. Она заживо плавилась, ведомая желанием срастись своими губами с его ртом.              Они целовались — устало, не встречая ответа — двигал языком только Скарамучча. Он методично вытирал густую интимную смазку девичьей плоти о чувствительные стенки внутри её рта и о её окровавленный, прижатый к нёбу язык.              В его действиях не осталось ни капли человеческого тепла, страсти или того, что смертные называют любовью. Предвестник лишь жадно облизывал плоть пойманной, загнанной в тупик жертвы, словно хищный зверь, размягчающий шкуру перед тем, как продвинуться в самую глубь, добраться до ещё дышащих теплом внутренностей. Он оставался спокойным, его глаза, полуприкрытые бахромой ресниц, были холодными и ясными, словно предрассветное, выбеленное морозом небо. Он не позволял себе ни на секунду отвести взгляд от агонизирующей в его руках добычи, и на его бледных, словно выточенных из слоновой кости щеках не проступило ни единой крупицы живого румянца.              Люмин медленно, почти беззвучно опустила веки, окончательно сдаваясь на милость этой обманчивой ласке, безропотно раскрывая перед ним всю себя. Глубоко внутри она надеялась, что самый страшный кошмар наконец-то подошёл к концу.              Но мираж рассеялся, оставив лишь пепел. Она жестоко ошибалась.              В самый сладкий, гипнотический миг, едва расслабленная шея Люмин потянулась навстречу в безвольной попытке продлить секундное блаженство, поцелуй оборвался. На юношеское лицо мгновенно, точно сорванный занавес, вернулась его привычная маска: клыки показались в широкой улыбке, изгиб глаз принял ликующую дугу, и омытая чужой похотью рука наконец-то достигла своей истинной цели.              Не давая Путешественнице опомниться, Сказитель бесцеремонно и глубоко вогнал два пальца прямо в её рот.              Он двигал ими внутри её ротовой полости варварски, методично стирая следы интимной смазки о белоснежные девичьи зубы. Её окровавленный язык, лишившийся воли, тугим и безвольным жгутом проскальзывал между его кожей, тщетно пытаясь уклониться от пытки. Предвестник намеренно, со знанием дела сдавливал её свежие, до сих пор кровоточащие от ногтей ранки.              От этих прикосновений Люмин каждый раз судорожно выгибалась всем телом. Металл кандалов со звоном вгрызался в её запястья, а из придавленного, пересохшего горла вырывались мелкие, прерывистые взвизги, похожие на плач раненого зверька. Она была вынуждена до последней капли собирать рецепторами собственный позор, пока его конечности, словно бездушные жернова, снова и снова перемалывали израненную плоть.              Когда грязный урок покорности был окончательно завершён, Скарамучча резким, царственным движением вырвал свою руку. Он оставил полностью опустошённую, подвешенную у стены девушку в одиночестве — беспомощно глотать спёртый воздух и тщетно пытаться восстановить рваное, сбитое дыхание.              — Ты знаешь, что нужно сказать, — его шёпот, сочащийся удовлетворением объевшегося хищника, прозвучал над её затылком. Этот звук скользнул по её коже ледяной змеёй. — Будь такой же умницей, как секунду назад.              Люмин поперхнулась от удушья и почувствовала, как по её подбородку стекают тёмные капли смешанных жидкостей.              — Я… Я… — Путешественница сжала челюсти в диком, самоубийственном порыве прямо сейчас откусить себе язык, лишь бы навсегда замолчать, лишь бы не осквернить слух фразой, которая застряла в горле.              Но паралитическая немощь и страх перед новым некрозом оказались сильнее её воли. Бастионы гордости рухнули, превратившись в прах. Задыхаясь от бессильных слёз, она едва слышно вытолкнула наружу, словно выплёвывая вместе со словами остатки собственной души:              — Я шлюха…              Эти два коротких, вырванных с мясом слова прозвучали в безмолвии, состоящем только из её всхлипов, равнодушия каменных стен и тихого, размеренного дыхания Предвестника гораздо правдивее, глубже и искреннее, чем её прошлый яростный выкрик. То была окончательная, безоговорочная сдача добычи на растерзание; финальный акт погребения её растоптанной, превращённой в ничто гордости.              Сказитель был удовлетворён. Его юношеские черты расплылись в довольной улыбке истязателя, чей идеальный шедевр подчинения наконец-то обрёл свою финальную, уродливо-прекрасную форму.              — Вот видишь, и всего-то. Раз уж ты была хорошей девочкой, я готов тебя вознаградить, — он нагнулся, бесцеремонно подставив своё лицо под её опущенный, затравленный взор. Он вынуждал созерцать свой триумф вплотную, на расстоянии одного короткого вдоха. — Скажи, чего ты хочешь, моя послушная пташка?              — Чтобы ты провалился под землю прямо сейчас, ублюдок, — Люмин одарила Предвестника злым, испепеляющим взглядом исподлобья. Из-под нависшей, растрёпанной чёлки в него вонзились упрямые золотые самоцветы.              Она выплюнула это проклятие со всей оставшейся у неё ненавистью. Но борьба была лишь иллюзией: Люмин продолжала ощущать себя растерянным, загнанным кроликом, которого охотник уже крепко перехватил за уши. Добыча могла сколько угодно скалиться, шипеть и брыкаться в его хватке, но её лапы больше не касались земли, а хрупкая шея находилась полностью в чужой власти.              Скарамучча плавно, почти невесомо отпрянул назад, и Люмин послушно, словно привязанная невидимой нитью, последовала за ним своим потускневшим, остекленевшим взором. Юноша так и не убрал эту приторно-манящую, лёгкую улыбку — в зловещем полумраке залы она казалась гримасой сошедшего с ума Бога, делая его облик ещё более безумным и пугающим. Его рука небрежно соскользнула с предплечья, взметнув полы тёмных одежд, и замерла, нацелившись раскрытой ладонью прямо в лицо пленницы.              В следующее мгновение глухую тишину вспорол резкий, сухой хлопок. По её щеке, и без того мучительно горящей от наливающегося багрового синяка, прокатилась новая, ослепляющая волна боли. То был хладнокровный удар наотмашь, от которого голову Люмин силой дёрнуло в сторону, а цепи кандалов над её макушкой оглушительно зазвенели, разорвав пространство металлическим плачем.              — С этого момента обращаться ко мне или просить меня о чём-либо ты можешь только так: «Белиал», — его голос, опустившийся до шёпота, прижал её к стене. — Нарушишь этот запрет — и последствия тебе очень не понравятся.              Она застыла, подставив шею под укусы его холодного дыхания, от которого по бледной коже побежали испуганные мурашки. «Белиал»?              Это слово звенело в её ушах погребальным колоколом. Происходящее больше не было просто сумасшествием — оно казалось ослепительным, кощунственным святотатством, стирающим сами границы её привычной реальности. Предвестник окончательно съехал с катушек, воздвигая свой собственный, порочный культ прямо в этих недрах.              «Белиал» — истинное имя, дарованное новорождённому божеству Сёки но Ками в момент его рождения. Подлинное имя, которого она самолично лишила его когда-то очень давно, в зале Дзёрури, оборвав провода его ложного величия.              Признать, последовать воле Скарамуччи сейчас — значило пойти против Буэр, действующей Малой властительницы Кусанали, предать свою подругу. Отринуть порядки действующих Семи Архонтов и самой Селестии. Это означало повернуть время вспять и добровольно распластаться на полу, признав своё абсолютное поражение перед воскресшим лжебогом.              Он спятил.              Но… есть ли у неё право — или, что гораздо важнее, возможность отказаться? Она не знала. Но в груди вскипала бессильная, растворяющая её саму ярость. Она стояла на самом пороге бездны, но этот внутренний бунт был подобен рывку к свету в шаге от вечной тьмы.              Чёрта с два она ему так просто дастся.