Хочу, чтобы ты сломался

      Пространство за железной дверью встретило их звенящим затишьем. Скарамучча и Люмин шагнули под своды круглой залы, целиком высеченной из обсидиана — от пола до куполообразного потолка. Тёмную гладь заливал обманчиво ровный, люминесцентный свет, мёртвенно гаснущий в густом, багряно-буром мареве — цвете свернувшейся крови на дне глубокого каменного кубка.              Острые грани вулканических стен превратились в безупречные зеркала. Первое, что бросилось в глаза — бесконечные ряды их собственных отражений. Куда бы спутники ни бросили взгляд, пространство послушно множило их силуэты, лишая возможности скрыть любые тайны: спрятаться даже от самих себя здесь было невозможно.              Чёрный глянец не просто удваивал реальность — он расчленял её на сотни бездонных перспектив, вытягивая наружу блеклые проекции их душ. Призрачные двойники, сотканные из полумрака, медленно выплывали из монолитной глубины, увлекая живых, их прошлое, настоящее и будущее за собой. Здесь было невозможно утаить ни единого греха. Полированные срезы ловили и обнажали каждое движение: случайное сплетение пальцев, едва заметную дрожь, рваный вдох. В тисках багрового безмолвия у них не осталось даже иллюзии уединения. Поглощающая пустота вывернула их наизнанку, сделав побег от собственного позора — и нарастающего, порочного вожделения — абсолютно невозможным.              Первый же шаг Люмин отозвался почти болезненным эхом — сухой стук её каблука испуганной птицей взвился вверх, подпирая высокий потолок. Этот отголосок не разбился о купол, а, казалось, просочился сквозь мерцающий камень, безвозвратно увязая в бесконечных слоях артерий, далеко за пределами их восприятия. Пространство вокруг них дышало, впитывая каждый шорох, словно живой, изголодавшийся организм.              Вдруг за спиной раздалось вкрадчивое, шёлковое шуршание ткани. Звук, похожий на ядовитый шёпот, сорвавшийся с губ самой Бездны, мгновенно отозвался острой дрожью вдоль позвоночника.              Они резко обернулись, но застали лишь растворяющийся след: тяжёлая железная створка, отсекшая их от остального мира мгновением назад, на глазах теряла плотность. Металл словно исходил беззвучной сукровицей. Он расползался по стене жирной, маслянистой каплей застарелых чернил, которые въедаются в труху древнего пергамента. Возвратный путь исчез, оставив после себя лишь глухой монолит.              У противоположной стены густая, гранатовая дымка неохотно пришла в движение. Плотная пелена расступилась, обнажая проход — подножие алтаря, что терпеливо ждал свою обречённую жертву, повинуясь воле жестокого божества, готового растоптать чужую гордость.              Вместо мирного коридора встала яростная, бурлящая стена, сплетённая из плотных сумерек и тлеющего пепла. Иссиня-чёрные языки чуждой энергии свивались в голодные, живые узлы. Скверна Бездны не просто клубилась в проёме — она дико, первобытно ревела в гробовой тишине, оскалившись осязаемым щитом. От этой утробной вибрации воздух стал тяжёлым, горьким на вкус. Стоило сделать шаг вперёд, и первородный хаос сожрал бы любого чужака до костей.              Правила оставались прежними. Ирминсуль запер их в ловушке, законы которой были просты — либо барьер рухнет под натиском сокрушительного эроса и ярости, либо тишина поглотит их навсегда.              Сказитель медлил, пряча за безупречной личиной высокомерного безучастия предвкушение скорого краха своей спутницы. В глубине его полуночно-синих глаз плясали искры холодного ликования. Он неторопливо развернулся к Люмин, позволяя стеклянной глади под ногами послушно ловить и множить каждое своё движение.              Зеркальные плиты пола жадно впитывали колыхание тяжёлой вуали, свисающей с полей его головного убора. Идеально скроенные одежды встрепенулись, когда Предвестник склонился в издевательски покорном, наигранном поклоне. Хрустальный перезвон золотых колокольчиков стеклянным крошевом отозвался от стен, больно ударив по натянутым нервам.              Он играл роль галантного кавалера с пугающим, почти садистким артистизмом. Плавным, картинным жестом юноша указал Люмин на бурлящий разлом впереди, чья чернильная аура душила всё живое, безмолвно приказывая делом доказать ту самую самонадеянную тираду, которой она швырялась в первой каверне.              Теперь он предоставлял Путешественнице полную свободу действий — память о недавнем надрывном нежелании подчиняться лишь подогревала циничный интерес, заставляя предвкушать скорый крах её хвалёного упрямства.              Люмин застыла, загипнотизированная чужой пантомимой. Взгляд девушки врезался и упивался малейшими нюансами напыщенных юношеских манер — вплоть до едва уловимого, театрального покачивания плеч в финале неискреннего поклона.              Собственная гордость всё ещё пыталась сопротивляться изощрённой психологической пытке. Наотрез отказываясь демонстрировать слабость, Путешественница пренебрежительно вскинула подбородок, оборвала зрительный контакт и после глубокого вдоха решительно двинулась прямиком навстречу завывающему вихрю. Она боязно протянула руку, погружая пальцы в самую гущу первородного морока. Тёмная энергия испуганно отпрянула, словно страшась соприкосновения с кожей. Под ладонью девушка почувствовала холодное, почти обжигающее железо.              С тех пор безвозвратно утекло несколько томительных часов.              Люмин отчаянно пыталась разжечь внутри пожар, способный испепелить тьму. Память стала её последним оружием: она намеренно бросалась в крайности, перерывая самые потаённые чертоги сознания в попытках высечь искру нужной эмоции.              Она вновь воскрешала в сознании тот страшный день, когда после долгих скитаний наконец отыскала родного близнеца в сыром полумраке подземелья — прямо под перевёрнутой, осквернённой статуей Анемо Архонта. Это было, пожалуй, самое невыносимое, разрывающее душу воспоминание с момента её первого шага по земле Тейвата. Следом перед глазами вспыхнула гибель родителей, едва не заставив её разрыдаться от застарелой, въевшейся в сердце боли. Люмин перепробовала всё, стягивая в узел крупицы былых трагедий и редкие искры прежнего счастья, заставляя воспоминания причинять как боль, так и щемящее утешение.              Но словно в насмешку над приложенными усилиями, вся накопленная лавина чувств бессильно разбилась о чужое равнодушие. Уверенность рассыпалась горстью пепельных осколков — всё было тщетно, барьер даже не дрогнул.              Люмин балансировала на грани истерики — то ли от осознания тотального бессилия, то ли из-за безжалостных образов кровавой бойни, когда-то уничтожившей её родину. В то же время тихое торжество Скарамуччи, напротив, обретало всё более осязаемые контуры. За всем этим вынужденным ментальным стриптизом он наблюдал лениво, вальяжно, застыв на противоположном конце комнаты. Он упивался её уязвимостью, словно жестокий зритель на казни.              В отчаянии Путешественница попыталась прибегнуть к грубой силе. Она пробовала вобрать в себя скверну, но та ускользала сквозь пальцы и растворялась где-то глубоко внутри ядовитым осадком. Тогда, из последних сил сохраняя хладнокровие, девушка направила точечные, постепенно нарастающие импульсы циркулирующей в ней мощи Сёки но Ками. Она действовала осторожно, не рискуя освобождать больше одной стихии за раз, и надеялась нащупать хотя бы намёк на какую-то агонию, — бесполезно.              Тогда Люмин окончательно потеряла контроль. Проклятье, сколько ещё им суждено гнить в этих петлях?! Сколько Ирминсуль намеревается измываться над ними, сколько кругов этого ада им ещё предстоит вытерпеть?!              Бешенство вскипало в крови, вступая в опасную реакцию с чужой божественной сутью. Находиться рядом со Сказителем становилось всё более невыносимо, но куда страшнее оказывалось другое — странное, запретное удовольствие от того, как её наполняют сразу все его стихии. С каждой новой петлёй она ощущала, как становится всё более зависимой от этой силы.              Чужая мощь пьянила. В ней просыпалось давно забытое желание обладать абсолютной властью — безраздельным могуществом, которое когда-то принадлежало ей среди звёзд, а теперь вернулось в виде опасного дара Предвестника. Откуда в ней этот слепой порыв? Почему она вдруг ощутила себя настолько вседозволенно, словно была готова подчинить себе весь мир? Люмин испуганно отшатнулась от собственных мыслей, словно от пощёчины. «Почему я говорю об этой силе так, будто она моя?» — обожгло внезапным осознанием. Наваждение рассеялось, оставляя после себя лишь ужас. Она оставалась виновата перед собой и полностью беспомощна. Даже с этой украденной, божественной мощью внутри она не могла сделать ровным счётом ничего.              Едва пугающие мысли отступили, Люмин захлестнуло новое, куда более горькое пламя. Она сгорала изнутри, терзаясь каждым воспоминанием о том, что Предвестник творил с ней. Жадные, калечащие объятия, его порочные поцелуи, пугающе далёкие от нежности обычных влюблённых… Каждое его слово, в котором не было ничего, кроме сарказма и абсолютной уверенности в собственной правоте и в её глупости. Всё, надоело!              Она слишком глубоко ушла в себя, в свою злость — возможно, намеренно возводя баррикады, а, возможно, просто безвольно отдавшись на волю шторма. Из неё дикими, рваными толчками начали струиться все элементы Сёки но Ками одновременно. Стихии пожирали и дополняли друг друга, обвивая хрупкую фигуру и сражались за каждый сантиметр обнажённой кожи. Люмин сполна ощущала этот ад на себе: перегрузка, заморозка, таяние — всё это по замкнутому кругу преследовало её вены, мышцы, нервы, кончики пальцев, даже волосы.              Казалось, Люмин совершенно позабыла, что такое боль — её захватило новое, дикое, дурманящее чувство. Разум, перегруженный страданиями, отключил инстинкт самосохранения, подменив его чувством абсолютной свободы. Это был экстаз смертника. Ощущение, будто она сама стала чистой, концентрированной катастрофой, способной расколоть этот мир надвое.              Повинуясь этому внутреннему диссонансу, она закричала — затяжным, надрывным хрипом, в котором потонули остатки её человеческого «я». Люмин выпустила наружу всё, что в ней было. Словно опрокинула до краёв заполненную чашу, позволяя коктейлю вырваться сокрушительной, взрывной волной и затопить обсидиановый круг.              Ей было уже плевать, если прямо сейчас под ними с треском провалится пол и они полетят на самое дно, в полное, беспросветное забвение — любой исход казался благословением по сравнению с этой нескончаемой пыткой.              Но яростный выброс обернулся лишь внутренним коллапсом: из-за колоссальной перегрузки стихии взбунтовались, разорвав иллюзию обманчивой эйфории и обрушив на Путешественницу чистую боль. Эта судорога заставила Люмин изломанно прогнуться всем телом и рухнуть на колени. Ослепительная вспышка света и хаос конфликтующих элементов с громким хлопком взорвались в воздухе, обдав этим безумным стихийным шквалом стены, купол потолка и застывшего в отдалении Сказителя.              Люмин обречённо, прикладывая последние силы, подняла потухший, выжатый взгляд вверх, на проход. Тёмное полотно Бездны всё так же продолжало искриться и метаться в дверном проёме — проклятой стене было абсолютно всё равно на её страдания.              — Чёртова… дверь… — её кулак бессильно ударил по обжигающему холодом железу, и костяшки мгновенно отозвались острой болью. — Проклятый… Ирминсуль…              Рука безвольно упала, стукнувшись о глянцевые плиты, и по залу прокатилось эхо её томного, измученного выдоха. Вулканический свод над головой словно стал ниже, смыкаясь с полом и стенами в единый, бесшовный сферический капкан. Люмин оказалась в тупике, где воздух сделался вязким, как смола. Она больше не знала, куда бежать, но хуже этого осознания был издевательский взгляд, который она теперь ловила на себе.              Глаза оттенка поздних сумерек впивались в неё, пожирая каждую каплю негативных эмоций. Сказитель впитывал её отчаяние так, словно ювелир смотрел на свою лучшую огранку, изучая каждый излом блестящего, обработанного драгоценного камня — её собственной гордости. Она понимала, что Фатуи в очередной раз победил. Понимала, что вот оно — новое поражение перед его словами. Она снова превращалась в беспомощный балласт, который бахвалился всесилием, но на деле не мог сделать и шага без него.              Верно. Ведь она — прославленный герой. А героям не положена помощь — они обязаны сами выпутываться из самых сложных ловушек, при этом закрывать собой других. А сейчас… здесь… она не могла справиться даже с собственной, внутренней анархией. С мыслями, которые вопреки всякой логике раз за разом возвращались к Скарамучче. Почему? Почему из всех живых и мёртвых именно этот жестокий, презирающий её юноша раз за разом становился единственным маяком посреди неспокойного океана, затянутого надводной дымкой? Маяком, к ядовитому свету которого её тянуло вопреки гордости, здравому смыслу и инстинкту самосохранения.              Надломленная, слабая, беспомощная — она предстала такой во всей своей порочной красе. Но позорнее этого — с каким постыдным голодом её разум поддавался грязным, похотливым мыслям. Как она оказалась заложницей первобытных инстинктов, на грани безумия желая лишь одного: неотвязно думать, прильнуть и раствориться в нём. Люмин до дрожи в пальцах помнила, как под покровом ушедшей ночи, едва оставшись наедине с собой, она плавилась от фантомного тепла, задыхалась и заходилась в сладких конвульсиях, лаская собственное тело.              Великая, гордая «героиня» Тейвата.              Смешная. Жалкая.              В этом шторме самобичевания, полностью отрезавшем её от реальности, Путешественница даже не заметила, как тишину разрезали шаги. До её слуха не сразу донёсся размеренный, неторопливый стук деревянных гэ́та по зеркальному полу. Сказитель шёл к ней. Тяжёлая поступь эхом отскакивала от обсидиановых стен, безжалостно отсчитывая секунды до момента, когда её тайный позор будет окончательно обнажён.              Из ступора её вывело чужое присутствие — грубое, но медленное, лишённое всякой спешки вторжение в личные границы. Краем глаза Люмин заметила, как по отполированной поверхности, в отражениях под ногами, ленивым шлейфом рассыпались полы тяжёлых одежд и кончики длинных лент головного убора. Скарамучча опустился рядом. Он замер в привычно величественной позе: одно колено упиралось в камень, а на второе, приподнятое, юноша небрежно опустил локоть. Он нависал над ней безмолвной, хищной тенью, полностью подчиняя себе чужое пространство.              Девушка поджалась сильнее, силясь укрыться от этого давления, и испуганно уставилась на собственные руки. Она пыталась отгородиться от него за взъерошенными пшеничными прядями, которые безвольно свисали вдоль лица, словно ветви увядающей ивы. Но омут вокруг них лишил её последней защиты. В глубине пола, прямо у её ладоней, грани неотвратимо явили чужое лицо — довольное, хищное, упивающееся её тотальным крахом.              Сказитель смотрел на неё прямо, не отводя глаз. В каждом изгибе его черт сквозило безраздельное превосходство. Так суровое, древнее божество взирает на глупую смертную, посмевшую ослушаться его наставления. Он походил на небесного карателя, который заранее предупреждал человека о фатальной ошибке, а теперь молча смаковал, как предсказанный позор претворился в жизнь.              Это выражение напомнило Люмин, насколько она сейчас ничтожна, как сильно привязана к нему, зависима. Чужое самодовольство выжигало сплошным, калёным клеймом остатки гордости. Лицо девушки преобразилось в нечто сдерживаемое, готовое расплакаться, но вместе с этим — с размаху удариться головой об пол: полное, безумное саморазрушение. Серединка губ поджалась к носу, брови свело высоко к переносице — девушка из последних сил подавляла рвущуюся наружу истерику, готовая раздробить собственные костяшки.              В этот миг глаза цвета индиго метнулись вниз. Взор Сказителя — обманчиво безмятежный, точно предрассветная синяя дымка, под которой бурлит раскалённая лава, — прошил тёмную толщу под их ногами. Он смотрел сквозь оптическую иллюзию прямо в её глаза, обнажая порочную и уязвимую суть Сошедшей. В этом немом созерцании читался безжалостный приговор: «Ты не сможешь спрятаться, сколько бы ни отворачивалась».              Поймав в обманчивом глянце этот посыл, Люмин обречённо отвернулась, ища глазами спасение у противоположной стены. На вулканическом срезе ей явился мираж собственной немощи: разбитая, крошечная фигура, вжимающаяся в саму себя. Жалкое зрелище — гордая воительница теперь лишь слепо ощетинивалась мягкими, бесполезными иглами, пытаясь отгородиться от целого мира.              Ирминсуль, чёрт бы его побрал, глумился над ней с поистине извращённым садизмом.              Так хотелось убежать — но куда? Реальные стены залы неумолимо сжимались и превращали комнату в могилу, заставляя задыхаться от наваливающейся сверху крышки гроба. И всё же истинной, самой тесной клеткой оставался его неотрывный, жадный взор — ловушка, из которой не было выхода. Железная дверь, когда-то заменявшая ей волю к жизни, теперь исчезла. Люмин осталась один на один со своим позорным отражением, со своим отзеркаленным героическим «я» — и с Предвестником.              С бездушным созданием, которое не способно постичь человеческие эмоции, но при этом знающим её саму вдоль и поперёк. Для него Люмин была открытой, пожелтевшей книгой, буквально рассыпающейся в руках, — но в которой, наперекор векам, текст остался целым. Время не смогло разъесть в ней самую суть, которую Сказитель теперь изучал символ за символом: её беспомощность, её превращение в холодный, бесполезный пепел.              Она горько усмехнулась. Этот тихий, надломленный смешок болезненным цокотом прокатился по ушам, теряясь где-то под ногами. Обречённость приказала ей защищаться тем единственным, что у неё никто никогда не смог бы отобрать — ни этот мужчина, ни проклятое Мировое Древо, — её укоренившимся отчаянием.              — Какой толк от Сошедшей, если всё впустую? Абсолютно всё… — прошептала девушка, упираясь подбородком в свою грудь. Она вскинула голову, продолжая говорить с невидимым зрителем этого дешёвого спектакля: — Наслаждайся… наслаждайся моим бессилием, ха…              Казалось, в этот самый миг, когда её безумный, надломленный смех прокатился под сводами, в каждой грани отразилось лишь одно — потухший янтарный взгляд. Её отчаяние въелось в гранёные сколы камня, пропитало оптические ловушки зеркал и осело на их коже невидимым, обжигающим пеплом.              Её хрипы захлебнулись так же резко, как начались, оставив после себя лишь дрожащее, сиплое эхо. Люмин обессиленно обмякла, роняя голову на грудь.              Но Скарамучча не ответил.              Он продолжил впиваться в неё взглядом, наблюдая, как она ломает саму себя. Как испорченная игрушка выгибается в агонии, порождая всё новые и новые трещины. Наслаждался каждым выпущенным из неё вдохом. Предвестник намеренно выдерживал эту паузу, давая ей время до капли испить собственную глупость.              Люмин стало невыносимо, дико больно от окружающей её тишины, в которой отголосками до сих пор дребезжали её собственные, сорванные фразы. Но в этой боли парадоксальным образом рождался пугающий, неведомый прежде покой.              Она не понимала его природы. Её вымученное, выштрудированное Тейватом «я» сейчас корчилось в предсмертных судорогах, навсегда лишая её статуса неприкосновенной спасительницы. Вместе с этим с неё заживо сдирали навязанные обязательства, возвращая израненной душе девственную чистоту. Больше не было нужды спасать этот мир и соответствовать чужим ожиданиям. Перед ним, перед её слабостью и перед этим порочно, болезненно одержимым ею существом можно было наконец-то сдаться.              Усталость, копившаяся веками, переполнила края души, и Люмин больше не смогла удерживать этот груз. Опустив голову, она принялась едва слышно шептать в звенящую пустоту, и этот тихий, бредящий полушёпот стал настоящим тихим рёвом истерзанной души, адресованным сразу и проклятому Древу, и застывшему рядом спутнику, и самой себе:              — Зачем… зачем я была героем? Почему все, ради кого я проливала кровь, бесследно исчезают?.. Я старалась… Быть достойной звания Спасительницы Тейвата — зачем? Для чего? Никто из спасённых мной богов не слышит моих молитв. Я больше не то что себя — никого не смогу спасти… Как теперь спастись мне самой, если я… настолько ничтожна?              Последний вопрос сорвался с губ едва различимым, надломленным вздохом, увязая в плотном, как болотная вязь, воздухе. Люмин окончательно обмякла, готовая покорно принять любое забвение. Она сидела, уткнувшись взглядом в собственные ладони, упёртые в пол, пока пшеничные пряди тяжёлой завесой отгораживали её от остального мира.              И тут сквозь почти сомкнутые веки, в узком просвете упавших волос, Люмин уловила движение. Бледная мужская рука бесцеремонно скользнула в её поле зрения у самого пола, насильно рассеивая иллюзию уединения. Чужие пальцы накрыли тыльную сторону девичьей ладони и властно прижали её к холодному минералу.              В ту же секунду на стыке их кожи родилась едва заметная, робкая искра. Из его ладони в её опустошённое, израненное существо потянулся первый, слабый перелив энергии — такой же тихий и хрупкий, как и она сама в этот миг. Это была лишь крошечная капля, но её хватило, чтобы Люмин содрогнулась.              Не разрывая контакта, Предвестник медленно повёл её кисть вверх, заставляя послушно следовать за своим движением. Девушка не оказала и малейшего сопротивления. Сломленная, высушенная до самого дна, она безропотно отдалась этому плавному, но властному напору — точно подписывала несмываемыми чернилами указ о собственной казни. Словно отныне угасшая звезда больше не принадлежала себе. Вся её воля, её гордость и гаснущая жизнь теперь безраздельно находились в его распоряжении.              Сказитель бережно, но крепко прижал девичьи пальцы к своей гладкой, мягкой и холодной щеке. Наклонившись к самому её уху, он выдохнул, и его тихий, сочащийся высокомерной насмешкой голос прозвучал как долгожданное, тёмное милосердие:              — Используй меня.              Это был вызов. Приглашение. Исповедь и одновременно — её окончательный, несмываемый приговор. Признание, которое петлёй затягивалось на тонкой шее.              Он — искусственный, сломанный Бог, которого она когда-то безжалостно свергла с небес, не позволив явить миру всё своё величие. И теперь именно этот отвергнутый ею кумир, упиваясь местью, протягивал своё милосердие — точно каплю сладкого яда, капнувшую на пересохшие губы умирающей от жажды.              Это не было рукой помощи. Сказитель приказывал, милостиво дозволял ей осквернить себя, использовать его как бездушный инструмент. Это был бесчестный заём, за который Предвестник впоследствии сорвёт самую страшную, невыносимую цену — её покорную, навеки прирученную душу.               Боги не придут к ней. Верные друзья не явятся на помощь. Те, ради кого она не жалела своей крови, ради кого держала сильную, тяжёлую маску всесильного спасителя, — их здесь не было и никогда не будет. Они бессильны. Одинаково слепы и глухи к её немому призыву.              Но только не он.              Он стал для неё единственным истинным божеством, заменившим ей всех, ради кого она была готова пойти на верную смерть, — тем единственным существом на свете, которое никогда не искало её спасения. И теперь именно он, её заклятый враг, снизошёл до сделки с поверженным героем. С той, что так опрометчиво отдавала всю себя остальному миру, цепляясь за звание великой Спасительницы.              За обманчиво нежным, но твёрдым прикосновением последовала вспышка жгучего смущения, а следом — хлынувший между ними стихийный шквал. Хотя область их контакта оставалась совсем крошечной — если сравнивать с прошлыми ночами, — передача энергии струилась с прежней, накатывающей стремительной лавиной. Это всё… из-за её эмоций?              Лицо Сказителя изменилось в то же мгновение, стоило этой плотине рухнуть. Он едва заметно поджал нижнюю губу, словно сдерживая порыв укусить девичьи пальцы до крови. Брови подрагивали, грозя сойтись у переносицы, а уголки глаз против воли опустились. Юноша выглядел так, будто отчаянно пытался запереть внутри себя пробудившегося зверя.              Хоть его неоднозначный приказ и эта странная судорога казались слишком размытыми, Люмин поняла всё без слов. Она — ключ, а он — рука, способная с силой провернуть его в ржавом, заклинившем замке. Ей оставалось лишь одно… безропотно отдаться во власть его холодных, но постепенно согревающихся на её коже пальцев.              Она твёрдо встала на ноги, выпрямляясь во весь рост. Люмин нежно, едва ощутимо провела кончиками ногтей по его щеке — прощальный, почти благоговейный жест, — и плавно высвободила ладонь из его ослабевшего капкана.              Хотя сейчас она возвышалась над Скарамуччей, это не приносило ей чувства превосходства. Напротив: Люмин ощущала себя жертвой, которая сама подставляла беззащитные щиколотки под острые зубы изголодавшегося волка. Одарив Предвестника прямым, но всё же подёрнутым смущением взглядом блёкло-янтарных глаз, она мысленно перешагнула черту невозврата. Девушка умоляюще замерла над ним, едва дыша и ловя малейшую перемену в его расслабленном теле, которое заметно напряглось в предвкушении.              Словно прочитав это безмолвное намерение, Сказитель послушно, но совсем ненамного опустил приподнятую ногу, открывая перед ней манящее пространство. Это было негласное, порочное приглашение.              Она сделала шаг вперёд, ступая покорно и неотвратимо, словно на плаху. Под её сапогами зашуршали распластанный на обсидиане, тяжёлый шёлк его одежд. Грациозно, робким движением поправляя подол платья, она опустилась на колени прямо поверх него, бесцеремонно оседлав. В этой точке расстояние между их бёдрами исчезло полностью — но Люмин замерла, упрямо отклоняясь назад. Она села не вплотную, сохраняя ничтожную дистанцию у торса, не позволяя юноше прижаться к своей груди. Женская ладонь стеснительно упёрлась в чужое плечо, силясь сдержать возможный встречный порыв.              Сквозь плотные слои его облачения и невесомую ткань собственного наряда Люмин внезапно ощутила то, что скрывалось за мужской плотью, — пульсирующую, потустороннюю прохладу, бегущую по его жилам вместо крови. Сказитель едва заметно, хищно развёл колени ещё шире. Она на миг оцепенела, подсознательно молясь, чтобы всякое движение в этой зале прекратилось — чтобы застыл сам воздух, способный дать ей малейшую возможность издать порочный, постыдный стон. Она застыла, касаясь его лишь задней поверхностью ног, пока её самая уязвимая, сокровенная зона зависла в ничтожном, мучительном миллиметре от его тела.              Эта синяя, леденящая артериальная стужа, бившаяся под его бледной кожей, контрастировала с пожаром, который вился по её собственному естеству, зарождаясь от изнывающей, влажной глубины.              «Что, чёрт возьми, я сейчас делаю?».              И в этот самый миг, совершенно некстати, сквозь багровый полумрак залы безжалостной вспышкой пронеслось воспоминание о прошедшей ночи. Память услужливо воскресила то, как послушно и безропотно Люмин отдавалась постыдным, тёмным фантазиям — мыслям, которые никогда не посмел бы впустить в себя безгрешная Спасительница Тейвата. Но здесь и сейчас она не была героем.              Осознание больно полоснуло по живому, напомнив, что прямо сейчас она принимает помощь от того, кто хочет стереть её с лица земли. В мыслях оглушительным колоколом — погребальным звоном, предвещающим то ли венчание, то ли скорую смерть, — пролетели его же собственные слова. Тот самый, обжигающе честный ответ на её недавний вопрос:              «Хочу уничтожить тебя и этот мир».              После подобных манифестов не отдаются врагу добровольно. К хищникам не идут на заклание с замирающим от извращённого восторга сердцем.              Почему она не придавала никакого значения этой угрозе раньше? Почему упрямо гнала её прочь, заталкивая поглубже в подсознание? Возможно, Люмин попросту страшилась этой правды. Потому что нырнула в этот омут слишком глубоко, отрезая себе все пути назад.              Она испуганно моргала, пытаясь увести взгляд от его жадных, блестящих глаз. Но… Предвестник ничего не предпринимал. Он лишь продолжал удерживать девушку за талию, бережно, но до синяков крепко сжимая пальцы на тонкой ткани платья. Сказитель неотрывно смотрел на неё снизу вверх — хищник, загнавший дичь на самый край обрыва и теперь лениво ожидающий от неё окончательной, безропотной мольбы.              Зачем он медлил? К чему пытал этим бездействием?              — Ч-что?.. — едва слышно выдохнула Люмин. Она сама испугалась того, каким жалким, надломленным и предательски дрожащим прозвучал её собственный голос.              — Неужели думала, что будет так легко? Или забыла, на ком ты сейчас сидишь?              Он нарочито издевательски, с низким утробным рокотом вытолкнул эти слова глубоко из горла. Его шёпот, усиленный акустикой обсидианового склепа, отозвался внутри неё болезненно-сладким разрядом. По девичьему телу — от обнажённых плеч до самых кончиков пальцев — прошлась волна приятных, обжигающих мурашек. Чужая насмешка ранила, но… одновременно с этим принесла необъяснимое удовлетворение.              — Я не человек и понятия не имею, как устроены ваши эмоции, — чеканя каждое слово, продолжил Предвестник. В его ладони, сжимающей женскую талию, на мгновение вспыхнул и погас едва заметный, кольнувший сквозь ткань платья, крио огонёк. — Откуда мне знать, чего ты хочешь? Скажи это. Скажи, что мне делать — я сделаю.              Невыносимый Фатуи. Даже в такой момент он умудрялся превращать их близость в изощрённую пытку. Он вынуждал её сдаться — открыто, добровольно, прямо ему в руки. И самое страшное — Люмин понимала, что ей хочется подчиниться.              Она уже не знала, куда деть собственное смущение. Если бы разум был запертой комнатой, то сейчас она оказалась бы погребена в ней заживо: все ящики выломаны, дверцы шкафов — распахнуты, а из каждой щели между половицами лавиной сыпались записки с приказом «Сгори от стыда». Свободного пространства больше не осталось. Бумажный ворох позорных мыслей перекрывал кислород, подступая к самому горлу и лишая возможности дышать.              Хуже этого хаоса — Сказитель продолжал буравить её своим тяжёлым взором. Он не отводил глаз ни на секунду, выжигая остатки её гордости. Казалось, даже его тихое, едва уловимое дыхание замерло под её весом, подчиняясь безмолвию залы. Время остановилось, зажатое между его требовательным ожиданием и её неспособностью сделать вдох.              Сейчас ей как никогда хотелось сбежать от собственного постыдного желания, но бежать было некуда. Люмин чувствовала, как под взглядом, лишённым и капли человеческого колебания, её колени начинают заходиться в мелком треморе.              Сказитель не стал дожидаться ответа. Терпение Предвестника, и без того истончённое до предела её бегающим, затравленным видом, окончательно оборвалось. С резким, властным напором его колено согнулось, проталкиваясь снизу вверх, прямо между её бёдер, и с силой упёрлось в податливую плоть ягодиц.              Люмин испуганно ахнула, когда этот бесцеремонный натиск заставил её приподняться, лишая последней опоры. Ослабевшая ладонь, которой она до последнего пыталась удерживать дистанцию, соскользнула и, поддавшись неодолимому импульсу, девушка безвольно рухнула вперёд.              И без того ничтожное расстояние между ними сгорело. Люмин вжалась грудью в его твёрдый, холодный корпус, ощущая, как ткань её платья болезненно и сладко сминается под этим напором. Спасаясь от падения и собственного позора, она инстинктивно вцепилась ногтями в плотный шёлк на его плечах, комкая дорогие одежды. Её мутный, застланный смущением взор против воли опустился, сталкиваясь лицом к лицу с его опаляющим, ликующим взглядом. Она оказалась в ловушке — возвышаясь над ним, но полностью покоряясь чужой воле.              Его свободная рука, которой он мгновение назад опирался об стеклянный пол, скользнула вперёд и властно, глубоко впилась пальцами в обнажённую, горячую кожу её бёдер. За этим хищным жестом тут же последовал новый перелив стихийной энергии. Чужая сила яростной волной обожгла, надламывая и без того расшатанное, хрупкое самообладание — как Люмин, так и Сказителя.              Женское тело, мгновенно узнав эти прикосновения, предательски отозвалось на зов. Путешественница мелко задрожала. Она выгнулась в его руках, шумно и рвано глотая раскалённый воздух. Это была сладкая, мучительная кара: всё её существо изнывало от противоречивых чувств, страдало и одновременно с этим отчаянно жаждало, чтобы его пальцы скользнули ещё выше, под платье. Ей хотелось, чтобы он продолжил это неистовое наступление, штурмом беря последний рубеж её девической обороны.              Она предприняла заведомо обречённую попытку вновь увеличить расстояние между ними, но было уже слишком поздно. Чужие пальцы остервенело, дюйм за дюймом, впивались в её плоть, удерживая добычу.              Она перестала принадлежать сама себе, наотрез отказываясь слушать жалкие, угасающие крупицы здравомыслия. Загнанный, потемневший медовый взгляд, отяжелевший от изнурительной, проигранной борьбы с собственной похотью, против воли вернулся к сияющим синим глазам. В этом безмолвном столкновении сквозила болезненная противоречивость: Люмин всем своим видом умоляла прекратить этот кошмар и одновременно с этим — заклинала не останавливаться.              Но Предвестник не даровал ей ни милосердного избавления, ни желанного грехопадения. Он замер, превратившись в безжалостное изваяние. Сказитель держал её слишком крепко, лишая малейшего шанса прекратить эту сладкую пытку, но принципиально не продвигался дальше. Он выжидал, упиваясь её агонией.              На его губах вновь расцвела ехидная улыбка — он откровенно смаковал её абсолютную беспомощность. Наклонившись к самому лицу, Предвестник промурлыкал сиплым, сорванным от подступающего возбуждения голосом:              — Хочешь, чтобы я зашёл дальше?              Люмин, измученная томным вожделением, зажмурилась. Она отвернулась, резко и коротко кивнув — этот жест подставил полыхающее от стыда ухо под хищный взор своего нежного мучителя. В это мгновение она чувствовала себя преступницей на эшафоте. Словно сразу после этого бессловесного признания тяжёлый топор палача должен был покатиться по её шее.              Но всё не могло быть настолько просто. Почувствовав, как ледяное дыхание опалило влажную кожу, Люмин услышала его вкрадчивый шёпот:              — Ты прекрасно знаешь, что нужно сделать, чтобы получить желаемое.              Она до крови закусила дрожащую губу. Не находя в себе смелости вытолкнуть позорные слова прямо в его довольное, красивое лицо, Люмин уставилась в глухую, зеркальную пустоту замершей залы.              — Н-не… н-не сдерживайся. П-пожалуйста… — хрипло, едва слышно сорвалось с её губ.              Безмолвно, словно взирающий с небес идол, снизошедший до исполнения греховной молитвы, он принял просьбу девушки. Из его груди вырвался короткий, горячий вздох, опаливший девичью шею.              Ткань платья смялась и задралась под напором его грубой ладони — пальцы, ведомые нечеловеческим инстинктом обладания, скользнули выше по оголившейся, пылающей коже её бёдер. Люмин рвано выдохнула, сильнее впиваясь ногтями в его плечи в поисках хоть какой-то опоры в этом водовороте чувств.              [https://vk.com/wall-209721230_145]              В движениях Сказителя проскользнула обманчивая, почти издевательская нежность: он медленно, тягуче огладил её изгибы, сминая податливую плоть, заставляя Люмин плавиться от этого контраста грубости и ласки. Вторая его рука, до этого державшая девушку за талию, скользнула вверх. Подушечки пальцев проникли в разрез ткани на спине, медленно ведя линию вдоль позвоночника, выбивая из её лёгких последние капли воздуха.              Люмин больше не могла бороться. Теряя рассудок от обжигающего холода его ладоней, она сдалась. Девичьи колени мягко прокатились по полу, и Путешественница подалась вперёд, опускаясь всем своим весом на чужое, распластанное тело. Она прижалась к нему, скользя подолом платья по его тяжёлому облачению, заставляя свою изнеженную, истомившуюся плоть прочувствовать каждую складку ткани на мужском торсе. Расстояние сгорело без остатка. Их лица оказались друг напротив друга, дыхание переплелось, но Люмин всё так же не находила в себе смелости поднять на него глаза.              Трусливая попытка спрятать взор обернулась новым ударом: Путешественница наткнулась на окружавшие их обсидиановые зеркала. Глянцевая тьма стен безжалостно швырнула ей в лицо её собственное отражение. Из глубины зеркал на неё смотрела не великая Спасительница Тейвата, а незнакомая, порочная женщина — наконец-то слабая, уязвимая, до безумия жаждущая чужой прохлады и любви. Она воочию видела, как стремительно и необратимо падает с высоты своего сияющего титула, но… ей было всё равно. Этот публичный, бесстыдный крах её гордости лишь сильнее распалял пожар внизу живота.              Она испуганно зажмурилась, пытаясь спрятаться от обличительных двойников в темноте закрытых век. Но спасения не было. Властный, мёртвый жим рук Скарамуччи не позволял ей сбежать от собственного позора ни на мгновение, — каждый раз, сминая кожу, возвращая к реальности снова и снова.              Но дальше её ожидало нечто куда более страшное, чем мнимый, существующий лишь в её голове стыд. Наотмашь, срубая под корень последние крупицы её спокойствия, прямо над полыхающим ухом раздался бесцеремонный, сочащийся ядовитым удовольствием шёпот Сказителя:              — Именно это ты представляла вчера ночью?              Эта фраза сперва пронеслась в её сознании едва слышным эхом, но в следующую секунду разрослась до оглушительного, лишающего рассудка грохота. Она захлопнулась вокруг неё неподъёмным замком, мгновенно похоронив под собой все прежние тревоги. Всё, о чём Люмин беспокоилась мгновением назад, разом обесценилось. Единственное, что теперь имело значение — её грязная, бережно укрываемая тайна была безжалостно раскрыта. Весь её ночной позор сейчас плавал на самой поверхности, пойманный им и прижатый ко дну, словно беззащитная рыба, которую крепко держат за хвост в прозрачной воде неглубокого пруда. Прятаться больше было негде.              — Думала, я не узнаю, чем ты занималась? Расскажи мне, балласт, — Сказитель бесцеремонно рванул безвольное, трепещущее тело на себя. Его широкая ладонь нырнула прямо под платье, по-хозяйски ложась на вздымающийся от частого дыхания живот. Пальцы Предвестника со свирепым, больше не сдерживаемым нетерпением вцепились в край её шорт, толкая ткань вниз. — Сюда опускала пальцы, м-м? Или, может, чуть глубже?              Холодные пальцы, приятно освежающие кожу, уже коснулись середины женского паха и стремительно спускались ниже, проникая в сокровенные изгибы искусанной вожделением плоти. Люмин окончательно затопило в разрывающих чувствах, и наружу, прямо из глубин горла, вырвался первый — утробный, высокий и откровенный стон.              Девушка отреагировала так быстро, насколько ей вообще позволило заблокированное позором и смущением нутро. Не жалея ни собственных сил, ни тех крупиц стихийной энергии, что успели перелиться в неё из Предвестника за последние страстные секунды, она отчаянно попыталась вырваться из его тисков.              Сначала она отпрянула на жалкие пару дюймов. От этого резкого рывка его рука, покоившаяся на женской спине, соскользнула, и длинные пальцы Сказителя с силой проехались по обнажённой коже, оставляя на ней три острые, пылающие полосы царапин. От секундной вспышки боли Люмин едва слышно взвизгнула. Не помня себя, она всей своей силой вцепилась в его второе предплечье — то самое, что бесцеремонно утопало под подолом, — перехватывая чужое запястье. Она до боли сжала его кожу, пытаясь остановить это греховное продвижение, и сумела задержать его натиск на ничтожное, призрачное мгновение.              Но сколько бы сил Путешественница ни вкладывала в это сопротивление, она была обречена на поражение. И смогла бы победить только если бы этого захотел сам Сказитель. Он же лишь низко, гортанно усмехнулся её жалкому бунту и одним властным рывком подтянул содрогающееся тело обратно, впечатывая его в себя торсом к торсу. Пальцы под тканью шорт продолжили безжалостное скольжение в самый низ, пока наконец не достигли её самой запретной, пульсирующей от жара точки.              Её.              Прикасался.              Мужчина.              Впервые за всю её жизнь.              — В каком темпе ты дрочила себе? — Сказитель заговорил вновь, и его пальцы с требовательным, сдавливающим нажимом принялись бередить нежные, беззащитные складки. — Быстрее, чем сейчас?              Его ритмичные движения, невозможность вырваться из этой западни и это грязное, неотвратимое принуждение, но не лишённое ласки и глубокого тепла, — всё это возбуждало только сильнее. Люмин не прекращала свои жалкие, обречённые попытки вырваться лишь потому, что так было правильно. Так требовали остатки её гаснущего разума. Но на самом деле она уже давно, безвозвратно отдалась напору.              Он медленно прощупывал пылающую кожу, скользя пальцами ниже и глубже, размазывая тягучую, горячую влагу, которая толчками сочилась из её изнывающего лона. Сказитель смотрел на неё вплотную. Его синие глаза полыхали пожирающим миры пламенем — он упивался всем тем разнообразным, хаотичным спектром эмоций, что расцветал на девичьем лице. Своим животом Предвестник улавливал каждое содрогание — пытаясь понять, от каких именно прикосновений ей становится приятнее всего. Когда нужно усилить натиск и держать волну наслаждения посильнее, а когда — на мгновение отпустить, заставляя её безмолвно умолять о продолжении.              Он изучал её — и изнывал сам. Сказитель ощущал близость Путешественницы так остро, словно её смирение было тяжёлым, плотным саваном, который мягко опустился на его собственный разум. Этот морок окутывал его целиком, так, что юноша тонул, — лишаясь воли и заставляя без остатка отдавать ей всего себя. Сдерживаться становилось невыносимо, смертельно тяжело.              Его контроль с треском катился к чертям. От эмоционального резонанса с его пальцев, глубоко утопающих в глубинах её шорт, начали сами собой срываться яркие, слепые искры. Разряды тока и вспышки тепла жалили нежную плоть, заставляя Люмин выгибаться в его руках, впитывать в себя ещё больше чужих элементалей и дарить ему взамен ещё более запредельное наслаждение.              Маска надменного превосходства, которую Предвестник так тщательно удерживал на своём лице, пошла глубокими трещинами. Он резко отвернул голову, и на бледной шее натянулись сухожилия — хищная ухмылка захлебнулась в эйфории, неотличимой от мучительной казни. Так приятно. Так невыносимо, приторно-сладко, — до звона в ушах, до знобящего, изнуряющего тремора в коленях — смертельно приятно.              Окончательно лишившись рассудка от этой невыносимо блаженной агонии, он рванулся вперёд, вжимаясь в неё всем своим весом. Сказитель толкал пальцы глубже, грубее, до упора сдавливая намокшие складки плоти и клитор, неосознанно пытаясь проникнуть ещё дальше, прямо внутрь. Он исступлённо хотел, чтобы эту хрупкую хрустальную оболочку прямо сейчас разорвало изнутри. Чтобы эта слабая, податливая фигура затряслась от его пальцев, выгнулась ещё сильнее под разрядами, с каждым выдохом всё сильнее становясь его безраздельной собственностью. Он жаждал захлебнуться в её покорности, присвоить каждый постыдный вздох и выжать из этой связи ещё более сильную, божественную эйфорию, способную заполнить его пустоту.              Люмин, разрываясь между экстазом и страданием, окончательно потеряла нить с реальностью. Ей уже было абсолютно всё равно, чем закончится их безумный акт.              До того самого мгновения, пока её тело не прошила элементальная судорога, выжигающая всё нутро.              Этот спазм был адским, пробирающим до самых костей, перемалывающим внутренности в один пульсирующий, изломанный узел. Сила Предвестника, ревущая, точно растянутый на миллионы километров водопад, потоком обрушилась в её узкое, иссохшее речное русло. Органы, не приспособленные к такой концентрации чужой божественности, взвыли, пытаясь выплюнуть, направить и превратить прилив в другое — в чистую боль.              Всякое плотское наслаждение мгновенно испарилось без следа, смытое волной физического шока. Этот стихийный кошмар мгновенно протрезвил её.              Выше человеческих сил. Нестерпимо.              Ей стало невыносимо дышать, лёгкие сковал спазм. Пытаясь найти спасение, Люмин выпрямилась и подняла взгляд на Сказителя. Но юноша не смотрел на неё — упиваясь безраздельной властью, он низко склонил голову, спрятав лицо в изгибе девичьей шеи. Его лоб упирался в её хрупкое плечо, укрывая от обсидиановых зеркал этот постыдный, трепетный экстаз, собственную уязвимость. Рваное, горячее дыхание Предвестника обжигало ключицы, пока пальцы внутри неё продолжали своё безжалостное, слепое наступление.              — Мне… мне больно! — вскрикнула Люмин, до белизны в суставах впиваясь в его плечи и изо всех сил пытаясь вырваться из омертвевшей хватки.              Тщетно. Он не слышал.              Казалось, крупная, знобящая дрожь перебивала все голоса в голове — её надрывный крик попросту не доходил до него.              Холодные руки, до этого щадяще массировавшие половые губы, внезапно впились в отступающую под его натиском плоть. Сказитель обвил ладонью всё её естество, вжимаясь пальцами так, словно цеплялся за последний уступ над бездонной, манящей пропастью. Кончики его указательного и среднего пальцев медленно, с неумолимым, многотонным давлением ползущей в своё логово змеи начали проникать в самую глубину. Ещё несколько мгновений, и девушка бы лишилась девственности. Вот так, прямо в таком неестественном, уродливом и позорном положении — покорно отдаваясь врагу.              Она не собиралась позволить ему это. В панике Люмин вскинула руки, и её ногти впились в синие, скрывающие её позор, волосы юноши. Будь на месте Сказителя обычный человек, она в то же мгновение выдрала бы из его головы несколько клоков.              Бесполезно. Предвестник застыл над ней, превратившись в холодную стальную статую, равнодушную к чужому сопротивлению.              Болезненный спазм достиг своего апогея: Люмин казалось, будто сотни раскалённых докрасна игл одновременно прошили её нервные окончания; а глубоко внутри с рёвом извергается жерло вулкана, плавя её чувства, ипостась, её страхи в одну сплошную, комкообразную массу. Эта невыносимая пытка переполнила её, и в этой точке невозврата все чувства слились в единый ядерный коктейль.              Злость на саму себя и на Предвестника, разочарование, экзистенциальная скука. Жгучая обида, дикий стыд за собственное падение, отчаяние от своего бессилия и остатки нереализованной, тлеющей внизу живота похоти — весь этот порочный ворох разом сдетонировал в груди.              Произошёл взрыв. Вся мощь Сёки но Ками, которую она успела вобрать в себя, в долю секунды беспрекословно подчинилась этому слепому приказу. Ослепительная, разрушительная волна стихийной энергии сорвалась.              Вокруг Люмин сомкнулся кокон, защитным заслоном отсекающий всё чужеродное. Обожжённые собственной же, обращённой против него силой, пальцы Сказителя разжались, выпуская добычу.              Почувствовав долгожданную свободу, девушка тут же сделала последний, изнуряющий рывок назад. Она застыла в паре метров от сидящего юноши, едва удерживая равновесие на полусогнутых, дрожащих ногах. Внутренности горели. Лёгкие яростно боролись с желанием заглотнуть воздуха — наотрез отказывались принимать то, что было им жизненно необходимо. Сердце в груди замерло, больше не в силах выносить перегрузки. Кровь точно превратилась в лёд, застывая в венах, а угасающий разум отказывался прощать монстра, который только что обрёк её на эту мучительную, унизительную боль.              Она осталась жива, но каждая последующая секунда теперь приносила лишь агонию. Из-за дикого, томительного вожделения и разрывающего внутренности спазма Люмин хотелось ногтями расцарапать себе лицо, перерезать собственную глотку прямо здесь, на глазах у Предвестника — лишь бы оборвать этот кошмар.              Больно. Чертовски, невыносимо больно.              Сказитель сидел неподвижно, опустив взор к стеклянным плитам, словно заворожённо разглядывал собственное тёмное отражение. В глазах Люмин всё плыло, комната стремительно погружалась в черноту. Из-за этой нарастающей пелены она была не в состоянии осознать, насколько страшное чудовище пробудила своим отпором. Продолжая метаться в лихорадочном бреду собственной злости, Путешественница сделала несколько шагов вперёд. У неё осталась лишь одна цель — влепить этому ублюдку пощёчину.              — Ты… Я же говорила… Говорила тебе! Мне… Больно! — её рваные хрипы срывались с губ, разбиваясь о глянец на тысячи хрустальных осколков.              Люмин занесла руку для удара, и её ладонь наотмашь полетела прямиком в его склонённое лицо. Но в то же мгновение девичье запястье застыло в воздухе, так и не достигнув прохладной щеки. Его перехватило нечто остервенелое, злобное и сильное. Холодные пальцы мёртвой хваткой впились в нежную кожу, с хрустом вдавливая плоть внутрь — кость жалобно взвыла под этим натиском, грозясь вот-вот переломиться.              Предвестник медленно поднялся во весь рост, заставляя дробящие волны мурашек сплошным потоком хлынуть по её спине.              Он посмотрел прямо на неё, и в синих глазах заплясала чистая, необъятная, бездонная ярость. Люмин показалось, что внутри зародилась Бездна гораздо страшнее той, с которой она годами сражалась в реальном мире. В глубине его зрачков метались мириады злобных огоньков, ядовитое пламя танцевало на чужих обглоданных костях; шёл бесконечный, кровопролитный обмен ударами когтей, лап и клыков. И посреди этого кошмара Люмин увидела себя — горящую заживо в самом центре чёрного озера, залитого горючей смолой. Запертую в тесной клетке, ключ от которой она сама же из глупой, упрямой гордости только что проглотила. И теперь единственное, что несчастной бедолажке оставалось — это заживо разрывать собственное брюхо, чтобы достать шанс на спасение из своего же желудка.              С каждой секундой этой вынужденной, насильственной пустоты, порождённой упрямой женской гордостью — осознанием потери плотского экстаза, который не имел права от него ускользнуть, — в жилах Предвестника закипала, бурлила и жгла нутро первобытная, испепеляющая злоба. В этот самый миг ему не хотелось ничего, кроме как разрушить, разнести всё к чертям. И Сказитель знал наверняка: если он прямо сейчас выпустит наружу всю ту разрушительную мощь, что клокотала в нём, сгорит не только он сам. В пепел обратится этот проклятый зеркальный зал. Грёбаные петли. Грёбаное Сердце. Он изничтожит, сорвёт с мясом каждый ветвистый корень подземных артерий.              И… Люмин.              Эту непослушную, не подчинившуюся его приказам строптивую девку. Заблудшую в собственном неведении «Великую Спасительницу», которая нашла в себе смелость, смешанную с запредельной, самоубийственной глупостью, чтобы перечить Богу.              Люмин видела это. Зрелище оказалось в миллионы раз кошмарнее того, с чем она столкнулась в первой петле — в залитом кровью, несущем лишь гибель невинных, чужом воспоминании.              Беги.              Беги, Люмин.              Беги так далеко, как только сможешь.              Спасайся так отчаянно, как никогда прежде, продолжая тщетно, бесполезно отбиваться от этого гнёта. Давай отпор, собирай в кулак последние крупицы воли, не смей быть слабой или падать ниц — ты ведь героиня. Ты воин, прошедший сквозь пламя сотен миров! Беги и ни в коем случае не смей оборачиваться. Ведь эти угольные, полыхающие злобой глаза — точно такие же, каким он мечтает сделать весь этот мир, — стоит тебе лишь на секунду столкнуться с ними взглядом через плечо, сожрут тебя заживо. Без остатка. Заставят подчиниться.              Страшно.              — От… отпусти… — умоляющим, надломленным шёпотом сорвалось с её дрожащих, искусанных губ.              Вслед за этой беспомощной мольбой всё её существо захватил ужас. И без того ослабшие ноги зашлись в усиленной судороге, а спина изломанно ссутулилась — Люмин пыталась сжаться в комок, спрятаться, уйти глубоко внутрь собственного растерзанного «я».              Она застыла в оцепенении, но подсознательно не оставляла надежды вырваться из этих омертвевших тисков. Путешественница рванула руку, но спасительного освобождения не следовало. Тогда она попыталась резко провернуть запястье, силясь отыскать слабину в чужом хвате, надеясь выкрутить сустав и выскользнуть из капкана сдавливающих пальцев.              Всё впустую.              Предвестник даже не шелохнулся, продолжая методично ломать её кости.              Тягучее ощущение нехватки воздуха, похожее на надвигающийся, поглощающий вязкий кокон, завладевало истощённым телом всё сильнее, лишая возможности мыслить. Единственное, что ей теперь оставалось в этой ловушке — истошно, до хрипа кричать:              — Отпусти! Отпусти, слышишь меня?! Отпусти! Больно!              Её глаза в панике заметались по зеркальному залу в поисках хоть какого-то спасения, но кругом, куда ни брось взгляд, были лишь её собственные испуганные, позорные отражения. Ей было негде укрыться от самой себя. Но единственная деталь, которая выбивалась из этого глянцевого кошмара — распахнутая дверь, манящая в глубину нового коридора мягким, тающим светом и живым зелёным мхом. Спасительный путь. Та самая проклятая дверь, у которой она билась последние несколько часов в бесплодных усилиях сдвинуть её с места хотя бы на дюйм.              Когда она успела открыться?              Впрочем, это уже не имело значения. Сейчас всё существо кричало об одном — нужно бежать. Вырваться из этого ада и бежать без оглядки прямо в залитый изумрудным светом коридор.              Но сил не осталось, а капкан на её запястье впивался в кожу всё глубже, точно зазубренные железные колья. На грани фола Люмин вскинула свободную руку и мёртвой хваткой вцепилась в мужское предплечье, со всей звериной яростью вонзив ногти в его плоть. Сквозь нажим проступила синяя, лениво проникающая в женские поры, кровь.              Обречённость накрыла с новой силой: Путешественница чувствовала, как стены тесной комнатушки запирают её внутри, сдавливая с каждой секундой всё безжалостнее. Боль и паника вылились в единственное желание — использовать всё, что у неё осталось. А помимо истошных, бессильных криков в её арсенале оставалось лишь собственное тело — способность впитывать чужую божественную силу.              Ведомая инстинктом выживания и яростным отказом смириться под пожирающим, жаждущим убийства напором Предвестника, Люмин — сама до конца не понимая как — насильно начала выкачивать из него энергию. Распахнула себя настежь, превращаясь в сквозную рану.              Потоки элементалей безумным вихрем хлынули в жилы, но вместо того, чтобы просто осесть внутри, стихия подчинилась ритму её дыхания. Впитываясь на вдохе, частицы совершали резкий, болезненный оборот внутри и на выдохе срывались обратно, возвращаясь к своему хозяину встречной, болезненной волной. Это ощущалось как покачивания безумного, изнуряющего маятника сил, и Люмин отчаянно, до хрипа молилась, чтобы её отдача наконец выжгла Сказителя изнутри, заставив его испытать точно такую же выворачивающую кости муку.              И интуиция её не обманула. Хватка на долю секунды дрогнула — и этого хватило с лихвой. Выиграв мгновение, девушка рывком выплеснула энергию, оборачивая её против хозяина. Освободившись из цепких тисков, она не раздумывая рванула прочь. Спотыкаясь, едва удерживая равновесие на непослушных ногах и не смея обернуться под страхом столкновения взглядами, бросилась к выходу. За её спиной железный створ с грохотом поднялся, открывая путь вглубь промежуточного коридора, объятого зловещим, манящим серо-зелёным свечением.              Сказитель, рвано и тяжело дыша, согнулся, пытаясь обуздать взбунтовавшиеся внутри него стихии. Спустя миг, силой вернув себе власть над содрогающимися мышцами, он уже готов был сорваться с места. Юноша жаждал настигнуть беглянку и придушить её голыми руками прямо в проходе, но на самом пороге зеркальной залы резко замер, точно налетев на невидимую стену.              До него донёсся едва уловимый, приторно-сладковатый аромат. Этот зловещий шлейф обещал ему скорую, безжалостную и заранее предопределённую победу. На губах Скарамуччи расцвела жестокая, обнажающая клыки, улыбка. Он брезгливо опустил обожжённую руку, даже не думая продолжать погоню.              Словно ослепшая от ужаса перед священным зверем степная куница, девка опрометью мчалась прямо в объятия смертоносного яда. Она добровольно летела навстречу собственному пленению, жадно заглатывая зеленоватые испарения в безуспешных попытках вернуть кислород в сожжённые лёгкие.              Люмин всё бежала и бежала, отчётливо ощущая, как уходит от затаившейся у неё за спиной пустоты — преследования не было. Сказитель отпустил её, но это приносило не облегчение, а подсознательный ужас. Ноги слепо уводили её прочь по извилистому пути. Подошвы сапог безжалостно, с хрустом втаптывали в землю неизвестные, фосфоресцирующие грибы. Их раздавленные трупы мгновенно порождали всё новые, концентрированные клубы испарений. Плотная пелена оседала в воздухе, заполняя коридор миллионами крошечных светящихся частиц, которые Люмин жадно вдыхала с каждым новым, испуганным вздохом.              Разум неумолимо погружался в вязкий туман. Конечности теряли чувствительность. Не в силах больше удерживать этот сорвавшийся якорь на покачивающейся от лёгких волн лодочке, Люмин рухнула на сырую землю. Сознание постепенно угасало — она больше не знала, как спастись.              Ворох мыслей уходил мучительно медленно, словно невидимая сила нарочно давала ей прочувствовать всю пагубность и безысходность своего положения. Сквозь гаснущее восприятие она уловила, как неторопливые, размеренные шаги подходят всё ближе. В размытом токсичными вихрями воздухе медленно вырисовывался знакомый, пугающе спокойный силуэт Предвестника. В ту же секунду Люмин окончательно утянуло в беспамятство.              Прямо перед Сказителем, несущим безжалостную кару предавшей его последовательнице, бесшумно выросла новая дверь — проход в следующую, третью комнату анфилады. Комнату, где он был обязан научить сучку хорошим манерам.