Хочу, чтобы ты сломался

      На каменистую поляну вновь опустилась нерушимая тишина, в которую теперь проникало лишь спокойное, размеренное дыхание Предвестника.              Люмин медленно отстранилась. Она упрямо вскинула голову, заставляя себя смотреть прямо в омуты его глаз. На её раскрасневшемся от мороза и близости лице, наперекор изнеможению, расцвела дерзкая, колючая улыбка. Пустой сосуд внутри неё едва заметно завибрировал, принимая первые искры его яростной природы.              — Видишь? Я не упала в обморок от первого же порыва ветра, — хрипло, но с явным превосходством вернула она ему его же недавнюю издёвку, умывая Предвестника его собственным оружием.              — Ха… — сорвался с его губ тихий, сухой смешок.              Скарамучча лениво отвёл взгляд, довольно прикрыв веки наполовину. В этом жесте сквозило довольство сытого, дикого хищника, которого забавляли тщетные капризы пойманной жертвы. Изломив бровь, он неторопливо склонил голову набок, изящным движением указательного пальца подпёр подбородок, и посмотрел на неё сквозь веер тёмных ресниц.              — А ты быстро учишься, балласт, — обманчиво мягко, протяжно пропел он. В его глубоком баритоне, на самом дне, скользнула едва уловимая, опасная искра одобрения.              Люмин безмолвно изучала его профиль. На мальчишеском лице вновь застыло абсолютное, леденящее безразличие. Глядя на него, сложно было поверить, что всего пару мгновений назад её шеи и волос касались чужие пальцы — пугающе нежные, собственнические, горячие. Скарамучча умел стирать свои слабости со скоростью падающей звезды, в долю секунды превращаясь в неприступную фарфоровую статую.              — Получается… Ты сразу понял, что я… впитала твою силу? — Люмин соткала этот вопрос из тишины, бережно, едва дыша, прощупывая зыбкую почву между ними.              — Я удивлён, как ты сама этого не заметила, — Сказитель лениво опустил взгляд, словно погружаясь в собственные, тёмные мысли. Острые ресницы бросили тени на бледные скулы. — От тебя за версту разило моей энергией. И всё же... я не думал, что это относится и к элементалям.              — Почему ты ничего не рассказал? — в голосе Путешественницы наперекор осторожности прорезались колючие, обиженные нотки. Она сердито насупилась, чувствуя, как внутри закипает глухое возмущение. Ей казалось несправедливым, что он утаил от неё столь важную деталь.              — Зачем? — оборвал её недовольный голос, явно уязвлённый этой неожиданной претензией. Юноша отстранённо хмыкнул, возвращая лицу маску скучающего высокомерия. — Ты сама без умолку твердила, что чувствуешь себя превосходно. К чему мне усложнять нам обоим жизнь лишними разъяснениями?              Люмин оскорблённо выдохнула, готовая обрушить на него всю лавину своего негодования, но так и замерла. Воздух застрял в груди, а гневная отповедь растаяла на губах. Её медовый взгляд намертво приковало к точке прямо за спиной Предвестника. Переборов сковавший пальцы ступор, она подалась вперёд и робко, но крепко ухватилась за плотный край его форменной накидки. Это был безмолвный, отчаянный жест, просящий Предвестника посмотреть себе за спину.              Там, среди заиндевевших, застывших в вечном сне сосен ущелья, пространство отходило от ломаной ряби. Снежная взвесь в воздухе зазвенела, и прямо посреди белоснежного наста беззвучно соткалось мягкое, пульсирующее сияние. Из золотистого, искрящегося тумана медленно вырос призрачный силуэт полярного волка. Очертания зверя плавно подрагивали, соткавшись из чужих вековых воспоминаний, а его крупные глаза светились первозданным, неземным покоем. Он не скалился, не выпускал когти — просто стоял, точно сошедший с древних фресок страж, молчаливо приглашая следовать за собой.              Скарамучча мгновенно подобрался, его плечи напряглись, а пальцы едва заметно дрогнули в ожидании неизбежной схватки. Однако зверь лишь плавно развернулся и неторопливо потрусил вперёд, увлекая за собой золотистый шлейф искр и углубляясь в мрачные, скалистые изломы ущелья.              — Видимо, он не опасен... — выдохнула Люмин. Её голос, всё ещё надломленный и хриплый после недавнего приступа паники, прозвучал почти невесомо. Она нехотя разжала пальцы, отпуская его накидку. — Попробуем пойти за ним?              Тишина на мгновение сгустилась, став тяжёлой и осязаемой. Предвестник угрюмо, недовольно цыкнул, но сопротивляться призрачному зову артерий не стал — резким, уверенным шагом он двинулся следом за волком, негласно заставляя и её следовать за собой.       Они безмолвно ступали в полумраке тесных, стиснутых скалами каменных коридоров, удерживая дистанцию с мерцающим проводником. Стены ущелья шептались отголосками чужих жизней, а под подошвами глухо и размеренно хрустел морозный наст. С каждым шагом этот ритм возвращал Люмин самообладание. Переборов сковывающую робость, она решилась возобновить прерванный разговор. Разум требовал ответов; ей было жизненно важно собрать воедино осколки того, что произошло между ними.              — Тогда… когда тебе резко стало плохо, — она робко покосилась на его непроницаемый профиль, скрытый тенью широкополой шляпы. — После того, как я коснулась твоей руки и неосознанно поглотила часть энергии… тебе ведь стало легче?              Юноша на мгновение по одной ему ведомой причине раздражился. Его плечи дёрнулись под накидкой, словно её расспросы нагло вскрывали его тщательно охраняемые тайны. Но всё же ёмко, холодно и явно не желая давать пищу для дальнейших расспросов, он процедил сквозь зубы:              — Да.              Люмин прикусила язык, не решаясь развивать тему, но в её мыслях уже стремительно прорастала пугающая догадка. Синяя, мерцающая кровь на его губах… Она ведь видела её и раньше. И тогда, когда он вернулся после ночной вылазки к логову лавачурла, и прямо на поляне, во время резни с монстрами. И всегда — только после использования своей силы. Именно поэтому Сказитель намеренно избегал пользоваться ей, прибегая лишь в крайних случаях?              Вывод напрашивался сам собой: чтобы безопасно повелевать элементалями, ему необходимо избавляться от излишков энергии. И если это в какой-то степени походило на то, что испытала она сама, когда раскалённый элемент едва не разорвал её собственное тело, переполнять чашу было...

Смертельно опасно?

             Разумеется, его сосуд вмещал в себя в разы больше, чем хрупкое человеческое тело. Это было закономерно, ведь Сказителя создавали для одной цели — стать божеством и нести в себе Сердце Бога, Гнозис. Если представить бушующую внутри него магию как запертый, бешено кипящий котёл, то стоило Предвестнику выпустить стихии на полную мощность, как раскалённый поток начинал неудержимо переливаться через край, плавя собственные сочленения.       Она не знала наверняка, но, возможно, поглощая излишки, она приоткрывала крышку этого котла? Сбрасывала давление, давая бушующей энергии глоток столь необходимого пространства? Если её догадка была верна, то вот чем она могла стать для него в эти петлях, в артериях.       Живым клапаном.              Забыв о недавнем ужасе и повинуясь лишь слепому, отчаянному импульсу, Люмин резко подалась вбок. Прежде чем разум успел её остановить, она перехватила его ладонь — так крепко, как только позволяли онемевшие от холода пальцы. Кожа к коже. Путешественница самоотверженно надеялась, что их мистическая связь сработает сама собой, и чужая, палящая сила хлынет в неё так же легко, как несколькими днями ранее на уступе.              Однако на этот раз привычного перелива элементальных частиц не последовало. В ущелье не вспыхнуло фиолетовое пламя. Сказитель среагировал мгновенно: резким, рваным рывком он выдернул свою ладонь из плена её остывших на морозе, упрямых пальцев. Юноша застыл, уставившись на неё сверху вниз — в его широко распахнутых глазах заплескалось дикое, озадаченное недоумение, пополам замешанное на глубоком подозрении.              — Ты что творишь? — тихо, с опасной, царапающей хрипотцой спросил он. Его тяжёлый взгляд буквально пригвоздил Путешественницу к месту поодаль от себя.              В груди Люмин слабой искрой промелькнула странная, неуместная радость: на его лице не было привычного, демонстративного отвращения. Прежний, озлобленный на весь мир Скарамучча за подобную фамильярность стёр бы её в порошок на месте, не задумываясь. Но сейчас в глубине его антрацитового, грозового взора читалось лишь глухое, сбитое с толку замешательство.              — Отдай мне часть своей силы, — твёрдо, не терпящим возражений тоном потребовала она.       Путешественница перевела взгляд с Предвестника на безмолвно шагающего впереди золотистого волка и немного ускорила шаг, чтобы нагнать юношу плечом к плечу.              — С какой стати? — Сказитель иронично вскинул бровь, даже не думая замедлять свой ход.              — Ты же не сможешь использовать её, если я не заберу какую-то её часть? — стоило Люмин озвучить свою теорию вслух, как в её голосе предательски прорезались смутные сомнения. Из-за несговорчивости спутника её недавние, идеальные в голове предположения на секунду показались ей неправдоподобными. Но она упрямо тряхнула головой, наотрез отказываясь отступать: — Ты смог забрать её обратно в себя, ну так отдай.              Продолжая упрямо шагать посреди заснеженного ущелья, Сказитель неторопливо поднял левую ладонь на уровень глаз, лениво перебирая тонкими, изящными пальцами. Юноша разглядывал свою бледную руку с таким видом, словно взвешивал на невидимых весах её дерзкие теории, а затем смерил Люмин обманчиво мягким, пробирающим до костей взглядом:              — Предположим, твоя догадка верна, балласт. Заберёшь ты её у меня, и что с того? Ты наивно полагаешь, что сможешь ею управлять? Или хотя бы удержать внутри? — в его баритоне скользнули леденящие, царственные нотки. — Одно дело — впитать жизненную энергию. И совсем другое — усмирять стихию, подвластную только божеству. Если бы меня не оказалось рядом после твоей недавней вспышки, твой труп бы уже остывал в сугробе. Если бы от тебя вообще что-то осталось.              Его слова били наотмашь — больнее и точнее, чем прямое попадание тяжёлого ледяного кулака лавачурла. И, к горькому разочарованию Люмин, в них крылась жестокая правда: она действительно едва не погибла от собственного же взрыва.       Но ведь тогда, на поляне, всё было иначе! Вспышка стихии не была глупой ошибкой — это был отчаянный, слепой выплеск магии в долю секунды до того, как монстр снёс бы ей голову точным ударом из засады. Люмин защищалась, балансируя на грани жизни и смерти. Вот только попытайся она сейчас выставить нападение исподтишка как оправдание, перед лицом Предвестника этот довод прозвучал бы жалко. Для него, привыкшего к безупречному контролю, её секундная паника показалась бы лишь очередным доказательством человеческой слабости. А слабость он презирал сильнее всего.              Продолжая упрямо шагать за золотистым волком, Люмин подняла правую ладонь на уровень груди и принялась её гипнотизировать. Ответ крылся на самой поверхности. Нужно было отыскать весомый аргумент, способный заставить его поверить в её теорию.              Сказитель лишь обыденно, сухо усмехнулся и заметно прибавил ход. Резким взмахом руки он заставил полы форменной накидки взметнуться, демонстративно оставляя Путешественницу позади. В этом надменном жесте сквозило закостенелое упрямство человека, привыкшего взваливать любую ношу исключительно на собственные плечи. Неважно, какой окажется цена. Неважно, сколько кругов ада ему придётся вытерпеть и как сильно он будет страдать — он со всем справится в одиночку. Всегда справлялся.       «И в этот раз исключения не будет».              С Люмин было довольно. Пора перестать безвольно принимать его скрытую, колючую заботу. Перестать быть обузой, балластом. Она должна наконец стать для него полезной. Они — товарищи по несчастью, вынужденные напарники. Они на одной стороне в этой петле, в артериях, которые непонятно чего хотят от них, а значит, обязаны помогать друг другу, разделяя проклятие поровну. Но Скарамучча прав: во всём этом самопожертвовании не будет никакого толку, если при следующей же попытке использовать его силу её собственное тело просто разлетится на кровавые куски.              Вдруг прямо над её испачканной в саже ладонью затеплился робкий огонёк. Он был совсем крохотным, почти незаметным и не испускал наружу никакого тепла — слабый, беззащитный, до щемящей боли похожий на неё саму в этом чужом, огромном мире.       В их с ним мире.              Люмин сделала глубокий, размеренный вдох, бережно прислушиваясь к остаткам пиро и электро стихий, всё ещё мягко вибрирующих в глубине человеческих вен. На этот раз страха не было. Ни перед Сказителем, ни перед затаившейся за спиной опасностью. Напротив, в душе воцарился первозданный, девственный покой. Закрывая глаза, Путешественница безраздельно доверилась этому новому, пульсирующему чувству, позволяя чужеродной магии послушно перетечь к кончикам пальцев.              Элементали откликнулись мгновенно, без малейшего сопротивления. Над её ладонью, подрагивающей от холода, соткался крошечный, безумно красивый огненный цветок Цецилии. Его призрачные лепестки сыто, ласково полыхали глубоким бордовым пламенем. В ту же секунду диковинный бутон озорным кольцом окружили крохотные фиолетовые молнии. Они не кололи нежную кожу, не грозили взрывом, а послушно вились вокруг стебля, создавая невидимый, надёжный барьер. Люмин удерживала эту опасную божественную суть Скарамуччи легко и непринуждённо, улыбаясь одними уголками губ.              Она рванулась вперёд, решительно перегородив собой узкий проход ущелья, и упрямо выставила перед собой сложенные лодочкой ладони, в которых бережно, хрупко теплился огненный бутон, поднесённый почти к самой груди Предвестника. Взор Путешественницы источал неоспоримое, дикое упорство — готовность пройти через любые круги ада ради него. Ради их общего спасения и долгожданной свободы.       — Я справлюсь, — твёрдо отчеканила она, заставляя свои янтарно-медовые глаза утонуть в глубокой, застывшей синеве его изучающего взгляда.       Сказитель оцепенел. Он замер, неотрывно глядя на её раскрытые ладони. Его собственная, карающая сила, которая веками приносила ему лишь агонию, разрушения и проклятия чужих предательств, в руках этой иномирянки расцвела прекрасным, покорным цветком. Это невероятное зрелище на мгновение буквально выбило землю у него из-под ног, раскалывая внутреннюю броню.       К огромному изумлению Люмин, Скарамучча отреагировал на её дерзкий вызов поразительно спокойно. Юноша вернул лицу привычное, равнодушное выражение, но теперь сквозь тщательно выверенную маску высокомерия явственно проглядывала горькая, щемящая нотка отречённости.              — Так и быть, — негромко обронил он.              Предвестник неторопливо обошёл её со стороны плеча, но на этот раз не стал упрямо уходить вперёд, бросая позади. Вместо этого Сказитель замер всего в шаге от неё. Дождавшись, пока Путешественница обернётся, он первым протянул ей навстречу свою бледную ладонь. Приглашающе. Почти бережно.              — Ты идёшь?              — А… Да! — Люмин растерянно моргнула, опешив от открывшейся её взору картины. На секунду разум сковал сладкий ступор — будто она напрочь позабыла, что для укрощения его бушующей жизненной энергии им жизненно необходим прямой физический контакт.              Она напоследок ласково, с затаённым трепетом посмотрела на созданный из пламени бутон, ощущая грудью его остаточное, живительное тепло, и медленным выдохом растворила огненную Цецилию в морозном воздухе. Развеяв магию, Люмин решительно протянула ладонь Сказителю.       Юноша уверенно, собственническим, но нарочито отстранённым движением зацепил свои указательный и средний пальцы за её. В этом сдержанном жесте не было признаний, искренней дружбы или привычного тепла, но в нём сквозило нечто гораздо более редкое для них обоих — молчаливое, хрупкое согласие. Доверие, рождённое на двоих в самом сердце ледяной ловушки.       В то же мгновение с прикосновением Путешественницу прошиб мощный, лавинообразный импульс. По её венам горячим, бурлящим потоком разлился жидкий, палящий огонь, сопровождаемый щекочущими, искрящимися рывками фиолетовых молний. Её чаша снова наполнялась, жадно впитывая излишки его божественной силы и забирая себе часть его проклятия. Скарамучче дышалось легче. А Люмин больше не чувствовала страха.       И, связанные этой тонкой, едва заметной цепочкой посреди ледяного ущелья, они безмолвно продолжили свой путь вглубь каменных коридоров — вслед за мерцающим проводником артерий.       

***

             Фантомный золотистый волк издал тихий, хрустальный вой и растаял за поворотом ущелья. Напарники поспешили за ним и, миновав последний каменный свод, резко замерли.              Призрачный проводник растворился в холодном воздухе, а прямо перед ними — монументальный, зловещий и величественный — вырос вход в скрытый чертог. Центральный узел артерий ждал своих незваных гостей.              Они медленно, будто нехотя, расцепили пальцы. Контур разомкнулся, оставив на коже покалывающее фантомное тепло. Безмолвно ступив под вековые скальные своды, спутники оказались внутри просторной пещеры. В самой её глубине тускло, тревожно пульсировал глубокий разлом в стене. Вокруг него, сгущаясь непроглядным, удушливым маревом, кружили в безумном хаосе первородные элементальные частицы. Этот стихийный вихрь стремительно стекался в пасть сияющего провала, отмечая точку выхода из петли. Им нужно было идти прямо туда — в эпицентр бури.              Не разрывая гробовую тишину лишними словами, Сказитель уверенно шагнул сквозь мерцающий барьер. Искажённое пространство пропустило Предвестника без малейшего сопротивления, оставив после его прохода лишь резкий, колючий запах озона и шлейф сорванных с энергетической стены разноцветных искр.              Люмин, видя, что спутник миновал преграду без видимых трудностей, поспешила следом и уверенно толкнула руку внутрь портала. Ей и в голову не пришло, что взбесившиеся артерии могут наотрез отказаться пропускать чужеродную сущность.              В то же мгновение ладонь и предплечье прошила дикая, ослепляющая вспышка боли. Она отозвалась внутри яростной пульсацией, точно от глубокого термического ожога. Барьер не пускал Путешественницу вперёд, превращая любое прикосновение к энергетической завесе в невыносимую, выворачивающую суставы пытку.              Они застыли по разные стороны барьера, разделённые призрачным, звенящим пространством аномалии.              — Я пойду один. Ты останешься здесь, — приглушённый преградой голос Предвестника донёсся до неё глухо, как сквозь толщу вязкой воды.       Его баритон звучал ровно, отрешённо и по-военному строго. Однако когда юноша уже начал разворачиваться спиной, намереваясь уйти во тьму, он на мгновение замер. Скарамучча коротко повёл подбородком, оборачиваясь сквозь плечо, и тихо, едва различимо добавил:              — Не переусердствуй. Мало ли что эта проклятая система задумала.              — Я буду аккуратна, — заверила его Люмин.        Она превозмогала боль, бережно прижимая к груди уязвлённую ожогом ладонь и провожая взглядом его силуэт по ту сторону барьера. Но стоило Скарамучче сделать лишь пару шагов вглубь сияющей пустоты, как ловушка захлопнулась.              Люмин не успела сделать даже вдоха. Вход в пещеру с оглушительным, раскатистым грохотом запечатал плотный, переливающийся тяжёлым золотом щит. Путь назад, в заснеженное ущелье Драконьего Хребта, отрезало за долю мгновения. Стена аномалии впереди зловеще зазвенела, наливаясь оглушающим гулом, а фигура Предвестника за ней резко исказилась, словно в разбитом зеркале.       Крик сам собой попытался вырваться из груди, имя Скарамуччи готово было сорваться с губ отчаянным призывом, но Люмин упрямо, до хруста стиснула зубы. Она заставила себя промолчать. Клеймо «балласта», которым он её наградил, выжгло внутри всякую гордость. Позвать его сейчас, заставить обернуться и спасать её — значило вновь признать свою беспомощность. Напарники так не поступают.       Она снова осталась одна, наедине со своим безмолвием.              Не успела Люмин осознать масштаб надвигающейся катастрофы, как из тёмных скалистых расщелин, сокрушая древнюю породу, со зловещим скрежетом начали прорастать толстые, пульсирующие корни Ирминсуля. Изуродованные проклятием и внутренней агонией, они слепо извивались по стенам пещеры, точно кольца исполинских призрачных змей. Отростки погибшего древа зловеще светились флюоресцентным, фиолетовым пламенем, в клочья разрывая могильную темноту. Из этих светящихся жил, словно тяжёлые, липкие капли гнили, на землю начали один за другим изрыгаться кровожадные монстры. Сгустки чёрной скверны обретали плоть прямо на лету, являя миру искажённые, сочащиеся Бездною морды когтистых гончих Разрыва.              Люмин оказалась в капкане. Отрезанная от выходов, она инстинктивно отпрянула назад и прижалась спиной к барьеру, ведущему на улицу. Оглушительный, звенящий щелчок — и её правая рука, со свистом рассекая воздух, занесла клинок из ножен, направив остриё на тварей.              Наперекор здравому смыслу, сейчас, глядя на оскаленные пасти чудовищ, Путешественница не чувствовала животного страха перед неминуемой гибелью. Куда сильнее, ядовитой иглой прямо под рёбра, в её сердце кололось другое — панический страх подвести Сказителя. Страх предать их хрупкий завет, сломаться и навсегда сгинуть в этой петле, оставив его одного.              Люмин изо всех сил, до побелевших костяшек сжала рукоять меча. Она твёрдо решила, что будет использовать элементали только в самом крайнем, близком к смертельному, случае. Сейчас её первостепенной задачей было удержать контроль над собственным разумом. Запереть чувства на замок. Начисто отключить эмоции, превратив себя в холодное, безжалостное оружие. Ведь она прекрасно понимала: малейший всплеск паники — и пороховой склад внутри неё снова взлетит на воздух.              Пещера взорвалась яростной схваткой. По зловещим каменным сводам покатился оглушительный, визгливый скрежет стали о бритвенно-острые клыки нападающих бестий. Отрезанное пространство превратилось в кипящий котёл из когтей, хрипов и мелькающего лезвия. Тёмный поток чудовищ не унимался ни на секунду, напротив — с каждым её взмахом фантомов Бездны становилось только больше — корни Ирминсуля бесконечно плодили этот кошмар.              Из-за непрекращающегося натиска Люмин начала стремительно сдавать позиции. Её тело, пускай и подпитанное чужой жизненной энергией, катастрофически не успевало за безумным темпом тварей. Она двигалась на пределе возможностей, едва успевая в последнюю долю секунды парировать встречные выпады, уворачиваться от летящих в лицо когтей и отступать по засыпанному каменным крошевом полу. Наносить ответные контратаки было физически некогда — лавина из плоти и скверны упрямо вжимала её в стену, высасывая все силы.              Переломный миг был неотвратим. Ресурсы человеческой выносливости подошли к концу, и Люмин, оказавшись на волосок от гибели, прямо в пылу сражения пошла на отчаянную импровизацию. Закрывая глаза на доли секунды, она воскрешала в памяти былые мышечные ощущения — то, как раньше по её телу послушно пульсировали родные элементальные потоки, некогда позаимствованные у Статуй Семерых Архонтов. Ей пришлось на ходу перекладывать старые боевые алгоритмы на чужую, дикую магию — на силу Предвестника. И инстинкты воина не подвели.              Путешественница принялась точечно, филигранно дозировать взведённую внутри силу, боясь перешагнуть опасную черту. Действовать приходилось системно, на чистых инстинктах. Намеренно подставляя хищникам открытые для ударов бока, Люмин заманивала их в ловушку: в самую последнюю долю секунды она резкими импульсами выставляла короткие, плотные элементальные щиты. Фиолетовые искры барьеров с хрустом принимали на себя сокрушительные выпады когтей, ослепляя и дезориентируя нападающих гончих Бездны.       Используя эти секундные заминки в рядах врагов, Люмин наотмашь перехватывала рукоять и напитывала стальное лезвие огнём. Каждым мощным выпадом она насаживала рычащих бестий на раскалённую сталь, концентрируя энергию в ладони и вливая хлёсткие, направленные потоки пламени прямо в раны, выжигая монстров изнутри. Она орудовала ювелирно, аккуратно рассчитывая каждое мимолётное движение рук, чтобы объёмы магии ни в коем случае снова не перегрузили её тело посреди этого бесконечного, безумного круговорота клыков и стали.              Вот так, шаг за шагом, отправляя в небытие хотя бы одну из пяти нападавших на неё щенков, Люмин упрямо держала оборону. Но безумный поток, безостановочно генерируемый светящимися корнями даже не думал иссякать. Изголодавшихся собак, несмотря на её редкие и точные убийства, не становилось меньше. Скверна Бездны плодила их с утроенной силой, и прибывающая лавина когтей упрямо грозила поглотить хрупкий силуэт.              В какой-то миг вся свора одновременно замерла, словно повинуясь невидимому приказу.              Пространство пещеры оглушительно зазвенело. Время словно споткнулось, и весь зал в долю секунды оказался объят тяжёлым, искрящимся фиолетовым покрывалом чистокровной, необъятной грозы. Прогремел взрыв озона. Мерцающий барьер в стене, ранее разделивший спутников, заискрился, и прямо из этого пылающего портала хищной, карающей тенью ступил Сказитель.              Юноша плавно взвёл левую руку, направляя раскрытые пальцы в сторону застывшей стаи. Быстро подсчитав тварей, он сосредоточился и, преодолевая секундное сопротивление, резко сомкнул ладонь в кулак. Воздух внутри пещеры с хлопком сжался, а затем взорвался изнутри. В ту же секунду все гончие разом лопнули, точно грязные мыльные пузыри, бесследно рассыпавшись по каменному полу липким пеплом.              Предвестник угрюмо осмотрел замкнутый зал, по стенам которого продолжали зловеще пульсировать флюоресцирующие корни Ирминсуля, и раздражённо, брезгливо цыкнул. Проход в ущелье по-прежнему оставался запечатан. Развернувшись, Сказитель окинул цепким взглядом спокойно стоящую в стороне Люмин. В её уверенной позе и размеренном дыхании отчётливо читалось: она прочно удерживает контроль над своей... нет — его силой, и была способна бороться дальше.              Она справилась великолепно.              — Ранена? — спросил он своим привычным, обманчиво ровным тоном.              — Нет, — Люмин плавно опустила клинок, наконец переводя дух после изнурительной схватки. — Ты нашёл узел?              — Да. Но он находится дальше, в глубине коридоров, — Скарамучча принялся разглядывать пещеру внимательнее, и в его глазах блеснула опасная искра. — А затем я услышал звуки сражения за стеной. И вернулся.              Их обоих в эту же секунду пробило кристально отчётливое осознание: ловушка артерий работала по собственным, жестоким правилам. Пока Предвестник находится внутри портала, монстры в тамбуре бесконечным, неостановимым потоком будут идти на Люмин, пытаясь истощить её ресурсы. Это объясняло то, что, как только Сказитель вернулся, гончие перестали появляться.       Система разделяла их умышленно.              Юноша решительно подошёл к золотистому барьеру, запечатавшему выход на улицу. Положив голую ладонь на переливающийся щит, он влил в него поток молний, смешанных с пламенем, пытаясь силой сокрушить преграду. Он постепенно, упрямо наращивал давление — каналы в его груди снова начали опасно нагреваться, подводя тело почти к той самой критической отметке, за которой его бы неизбежно захлестнул приступ. Но всё оказалось тщетно. Древний заслон даже не вздрогнул. Они были заперты.              — Чёрт… — сорвалось с его губ глухим, бессильным выдохом, больше похожим на шелест осыпающейся извести.              Сказитель медленно прижался лопатками к непробиваемой, маслянисто-золотой глади барьера. Теряя остатки своего царственного величия, он беспомощно соскользнул вниз, оседая на промёрзшие камни. Тело, изнурённое буйством элементалей, сейчас напоминало пережжённый в горниле фарфор — хрупкий, покрытый невидимой сетью микротрещин. Скарамучча сидел неподвижно, его грудь ходила ходуном, а антрацитовый, обычно колючий взгляд растерянно уставился в пустоту перед собой, словно выискивая там очертания собственного краха.              Люмин молча проводила взглядом его поникший силуэт. Клинок с тихим, едва слышным шелестом скользнул обратно в ножны. Она подошла к поверженному спутнику неторопливо, неся в себе всю ту бережность, что сейчас затаилась в её груди, и так же устало опустилась на холодную породу — всего в одном шаге от него. Путешественница замерла, сберегая эту зыбкую дистанцию, похожую на тонкую кромку льда над бездной. Девушка выглядела истощённой, но в ней сквозило упрямство дикого цветка, способного пробить тяжёлый наст на самой неприютной, ветреной вершине горы.              — Подпитай меня, — тихо, но непреклонно потребовала Путешественница.              В её тоне не осталось прежней робости перед Шестым Предвестником — только чистая, эгоистичная решимость выжить, выбраться отсюда. Люмин заглянула в его померкшие, подёрнутые ледяной дымкой глаза. Мягко подавшись вперёд, она опустила ладонь на промёрзшие камни. Дюйм за дюймом, пробивая невидимую стену между ними, она тянулась ближе к его пахнущему металлом теплу.              Скарамучча резко вскинул голову. В глубине его зрачков, скованных усталостью и затянутых ядовито-синей дымкой, на мгновение вспыхнуло злое ошеломление. Он перевёл взгляд с её бледного лица на узкую, сочащуюся мёртвенным светом расщелину в корнях Ирминсуля, затем обратно. Пазл в его голове сошёлся мгновенно, и её безумный замысел наотмашь ударил по его гордости.              — Ты… — его пересохшие губы едва заметно дрогнули, а пальцы судорожно, до хруста впились в колени. — Решила разыграть из себя жертвенную мессию? Хочешь остаться здесь и принять весь удар на себя?              — Придётся, — Люмин спокойно кивнула, сильнее обхватывая колени свободной рукой, словно пытаясь удержать ускользающие крохи тепла. В её ровном голосе действительно не осталось паники — только холодный расчёт бойца, привыкшего выживать в самых извращённых ловушках. — Другого выхода у нас всё равно нет, Фатуи.              — Не справишься, — лениво, но с явным, предупреждающим раздражением обрубил Предвестник, качнув головой. Он отвернулся к стене, пряча лицо в высоком воротнике формы, расшитом потемневшим от гари серебром. — Не с таким потоком псин. Моя сила сожжёт тебя в первые же минуты, если твари навалятся скопом.              — Эй, — Люмин мягко, но настойчиво подалась вперёд, сокращая расстояние между ними и заставляя его снова встретиться с ней взглядом. Сквозь маску его надменности она отчётливо видела, как бешено пульсирует жилка на его шее. В этой блеклой бледности её облика сквозила прочность тонкого заструга — обманчиво хрупкого, занесённого снегом ледяного гребня, который врос в скалу. — Я смогу. Доверься мне.              Скарамучча на секунду оцепенел. Это простое, оглушительное «доверься мне» ударило по его обострённому восприятию тяжелее, чем недавний приступ. Из уст смертной девчонки эти слова звучали как абсурд, как вызов его паранойе. Юноша обманчиво мягко, горько хмыкнул, возвращая выражению лица застывшее, привычное высокомерие, но жилка под тонкой кожей его шеи запульсировала с новой силой, загнанно и часто.              — Ха… Сколько же в тебе этой глупой спеси и самоуверенности, — протяжно, с напускной скукой пропел он. — А ведь всего пару дней назад на последнем издыхании валялась без сил, задыхаясь от лихорадки. Память у тебя коротковата для мессии.              Люмин проигнорировала его ехидство. Она оставалась собранной и пугающе серьёзной. Внутри её существа, в самой глубине звенела странная, интуитивная уверенность — она физически ощущала, что сможет. Сможет выстоять под напором скверны. Сможет удержать его силы.              Сможет не подвести его.              — Ты ведь нашёл узел, верно? — наотрез отказываясь отступать, продолжила Путешественница. — Теперь, когда система пропустит тебя, тебе останется только добежать до ядра и разрушить его. Это будет в разы быстрее, чем если мы продолжим бессмысленно биться лбами здесь. Я выстою. Обещаю. Я справлюсь, даже если из этих корней хлынет вдвое больше псов.              Предвестник молчал, неотрывно обследуя её лицо тяжёлым, пробирающим до костей взглядом, словно пытался нащупать в её зрачках привычное человеческое предательство — и не находил его. Плотная броня его экзистенциального одиночества, ковавшаяся веками, со стоном дала очередную трещину.              Вокруг них, в тихой полутьме зловеще и гулко пульсировали багровые вены артерий. Древняя аномалия жадно впитывала этот миг, вынуждая двух путников, измотанных долгим путешествием, сделать ещё один, но самый пугающий и необратимый шаг к тотальному, болезненному сближению.              Наперекор желанию отстраниться, которое набатом орало где-то внутри него, Скарамучча переступил через себя. Медленно, словно преодолевая сопротивление невидимой толщи воды, он опустил свою горячую ладонь поверх её онемевших пальцев.              В ту же секунду его сила обрела свой исток — и хлынула наружу.              В истощённое тело Люмин полился густой, обжигающий и одновременно приносящий парадоксальное облегчение поток чужих элементов. Озон и закипающее пламя ворвались в неё. Всё существо жадно начало впитывать эту смертоносную энергию, точно иссушённая многодневным зноем земля — первый благодатный ливень. Кожу под мужской ладонью закололо тысячами мелких электро-игл, а по венам растёкся густой, лихорадочный жар, окончательно вытесняя застоявшийся холод. Сказитель выдохнул: фиалковое пламя, царапающее его изнутри, послушно скрылось, заземляясь через её плоть. Ему стало легче.              Путешественница бессильно откинулась затылком на золотой барьер, позволяя натянутым до предела мышцам спины наконец расслабиться. На её измождённом лице бледной тенью промелькнуло мимолётное, почти детское довольство собой. Этот крошечный, вырванный с боем надлом в стене между ними безусловно радовал её. Она сумела переупрямить его.              Этого невыносимого, несговорчивого Фатуи.              Вот так две искалеченные души, запертые в глухом каменном мешке и обречённые артериями на постепенное, мучительное сближение, остались сидеть в звенящей тишине. Их ладони были скованы контуром перелива сил, а пальцы Скарамуччи, вопреки его брезгливости, собственнически прижимали её руку к промёрзшим плитам. В этой неподвижности они оба дали простор своим мыслям.              Люмин, согреваемая чужим внутренним огнём, невольно погрузилась в размышления о следующей петле. Каким окажется место, куда их вышвырнет Ирминсуль? Подсознательно ей до глухих слёз хотелось чего-то тёплого. Какого-нибудь региона с ласковым солнцем, тихой южной речкой или бескрайним морем. Хотелось наконец-то смыть с кожи въевшуюся копоть и кровь чудовищ, добела отстирать своё старое платье и сбросить, наконец, это тяжёлое, пахнущее гарью меховое пончо, вернувшись в свою собственную, привычную «шкуру». Спрятаться в чём-то удобном и привычном.              Мысли Сказителя, сидевшего плечом к плечу с ней, текли по совершенно иному, мрачному и практичному руслу. Он размышлял о том, как в очередной раз ему придётся спасать этот свой личный, хрупкий громоотвод. Юноша убеждал себя, что в его планах нет ни капли жалости — только сухой расчёт. Позволить этой девчонке умереть здесь означало подписать смертный приговор самому себе. Без неё он не сможет безнаказанно использовать силу Сёки но Ками. Его тело просто сгорит, превратившись в бесформенный кусок пластичного шлака. Если она сгинет под когтями псов, он навечно застрянет в этой проклятом месте. Один.              Оставлять её здесь, лицом к лицу с нескончаемым, сочащимся скверной потоком монстров, не хотелось от слова совсем. Изнутри поднималась тёмная злость — на её глупое упрямство и собственное, вынужденное бессилие.              Но другого выхода из этого лабиринта у них действительно не было.              Они просидели так достаточно долго. Перелив чужой силы со временем начал обрываться; энергия шла уже не сплошной палящей лавиной, а небольшими, рваными искрами, постепенно затухая и давая им обоим драгоценную передышку. Эта тишина стала лучшей возможностью обдумать дальнейшие шаги и решить, что делать, если ситуация окончательно выйдет из-под контроля.              — Если почувствуешь, что теряешь контроль — зови меня, — нарушил молчание Скарамучча. Его голос звучал обманчиво ровно, но в синей глубине глаз плясали опасные искры. — Учитывая, как ты едва не взлетела на воздух в прошлый раз, следующая ошибка может стать для тебя последней.              — Я не взорвусь, — глухо, но упрямо отозвалась Люмин, не открывая глаз.              — Прелестно. Искренне на это надеюсь, — Предвестник криво усмехнулся, хотя пальцы его едва заметно дрогнули, неохотно отпуская её ладонь.              Они наконец сдвинулись с места. Прошло около двух часов, пока Люмин полностью не напиталась — времени хватило, чтобы перевести дух и набраться сил. Часы неумолимо близились к раннему закату. Сквозь запечатанный золотом провал открывался вид на далёкие, засыпанные снегом скалы Хребта. Сейчас они отражали густой, тревожный мандариновый отблеск угасающего дня, окрашивая их каменную ловушку в цвет запёкшейся, светлой крови.              Понимая, что впереди изнурительный бой, Путешественница решительно сбросила неудобную, сковывающую движения меховую накидку, с затаённой бережностью отложив её в пыльный угол. С тихим звоном обнажив клинок, она замерла в ожидающей стойке прямо перед барьером, готовая стать живым, непреодолимым щитом.              Скарамучча, застывший у расщелины, через плечо оценил её преображение. Его тяжёлый взгляд лениво скользнул по девичьей фигуре, задерживаясь на тонкой белой майке. Ткань, некогда воздушная, теперь затвердела, превратившись в жёсткий панцирь из-за подсохшего лихорадочного пота и копоти. Двое суток непрекращающегося, изнурительного озноба, когда её то бросало в жар от перелива элементов, то леденило до костей, сделали своё дело. Пропотевшая, высохшая на морозе ткань очерчивала её острые лопатки и подрагивающие от напряжения плечи с пугающей, интимной обнажённостью. От Люмин пахло гарью и горькой солью живого человеческого тела.              Для брезгливого к смертным Предвестника это зрелище должно было стать отталкивающим, но вместо этого внутри него что-то глухо и ревностно перевернулось.              Казалось, они прощались насовсем — слишком густым, осязаемым стало это затянувшееся мгновение. Отчего-то у Люмин глубоко под сердцем прорезалось острое, щемящее предчувствие: последующие секунды, этот мандариновый закат и фигуру Сказителя у расщелины она не сможет забыть ещё очень и очень долго. Каждая деталь выжигалась в памяти, как клеймо.              Скарамучча тонкими, безупречными пальцами перехватил край своей огромной шляпы, резким движением опуская её пониже и полностью скрывая лицо в тени. Он развернулся и без тени колебаний шагнул в портал, растворяясь в сияющем мареве.              В то же мгновение корни Ирминсуля вокруг Люмин зловеще вспыхнули багровым. Пространство задрожало, со стоном материализуя из воздуха первых монстров — всё тех же уродливых, сочащихся скверной щенков Разрыва, оскаливших гнилые пасти.              Завязался бой. Люмин, до краёв заполненная чужой энергией, двигалась с пугающей, смертоносной грацией. Пока псов было сравнительно немного, она безжалостно изничтожала их одного за другим точными, выверенными выпадами, лишь изредка, в самые критические секунды, прибегая к элементальной силе. Это был осознанный, эгоистичный ва-банк. Путешественница решила, что эта бешеная пляска на грани возможностей и нещадное, физическое изматывание собственного тела помогут ей удержать контроль и сдержать непрекращающийся поток скверны.              Первое время тактика приносила плоды. Твари материализовались из воздуха по паре-тройке десятков в минуту, и Люмин держалась, точно монолитный утёс среди бушующих волн. Её дыхание оставалось ровным, а в груди не появлялось даже намека на одышку — божественная сила, циркулирующая по венам, искусственно подстёгивала рефлексы смертного тела до предела.              Чем дальше Скарамучча продвигался сквозь удушливые дебри вязкого пространства, жадно прислушиваясь к глухому эху бойни за спиной, тем агрессивнее становилась аномалия. В какой-то момент адские гончие начали лезть изо всех щелей каждые несколько секунд.              Несмотря на безумную, пышущую диким желанием выжить грацию, Люмин физически не могла справиться с этим бесконечным конвейером смерти. Поодиночке застывшие фантомы не представляли бы для закалённой странницы угрозы, но они действовали как стая голодных волков: непрерывно заходили со спины, хрипели над самым ухом и пытались замкнуть кольцо. Стоило Путешественнице почувствовать, что стены капкана сужаются, она выгрызала себе право на жизнь — совершала резкий, размашистый прыжок в дальний угол пещеры и, не жалея бушующей внутри магии, выжигала кишащее там скопление монстров дотла. Тяжело, хрипло дыша, она на миг занимала этот отвоёванный клочок земли как личную цитадель, чтобы через секунду снова броситься в бой.              Так повторялось бесчисленное количество раз. Время потеряло свой счёт, превратившись в монотонную, грязную резню. На лбу Люмин выступил крупный, лихорадочный пот, мгновенно остывающий на сквозняке и смешивающийся с едким пеплом сожжённых бестий. Затвердевшая майка окончательно взмокла, намертво прилипая к телу. Но в её мыслях звенело упрямое: «Всё под контролем. Я держусь. Я обязана справиться».              Прошла бесконечность, вытекаемая в несколько минут. Плотность скверны в тамбуре достигла критической отметки — вместе с ней в каменном зале одновременно бесчинствовало около сорока гончих. Безумная свора непрерывно, волна за волной, наступала на изнурённую девушку.              В это же время Предвестник, не сбавляя темпа, продолжал пробираться вперёд. Но чем ближе он подходил к уродливому, пульсирующему силуэту центрального узла, затянутого хаосом из элементальных частиц, тем тяжелее давался каждый шаг. Пространство вокруг него превратилось в вязкую, липкую субстанцию, похожую на болотную топь, которая затягивала его ноги, сопротивляясь и не пуская к цели.              Звуки яростной бойни за спиной не затихали, заставляя его внутренне сжиматься и ожесточённо торопить себя. В какой-то момент, преодолевая сопротивление вязкого тумана, Предвестник обернулся через плечо и сквозь полупрозрачную пелену барьера увидел то, от чего сердце пропустило удар.              Люмин была повалена навзничь. Её хрупкое тело было буквально раздавлено колоссальной, сочащейся мертвечиной тушей огромной Ищейки Разрыва. Девушка лежала на ледяных камнях, её лицо исказила отчаянная судорога изнеможения, а руки, дрожащие от нечеловеческого напряжения, из последних сил удерживали обнажённый клинок. Лезвие упёрлось прямо в сочащуюся гнилью, хрустящую пасть монстра. Острые клыки твари замерли в паре сантиметров от её беззащитного горла.              Внутри Скарамуччи всё взревело. Это был первобытный, дикий крик уязвлённого божества, у которого прямо из-под носа забирали его единственную собственность, его спасение и его едва зародившееся, пугающее до дрожи доверие.              Повинуясь хищным инстинктам и приказам в раскалённой голове, Предвестник рванулся назад. Он вылетел из разлома — удушливое, вязкое пространство с каким-то влажным, плотным шлепком само вытолкнуло его тело обратно. Аномалия словно глумливо одобряла его решение: артерии ликовали, считывая, как Предвестник добровольно швыряет под ноги шанс выбраться из этой петли и соглашается остаться в этом ледяном аду навсегда. Только бы она не умерла.              Скарамучча приземлился со свистом рассекаемого воздуха. Плотная подошва его сандалии с сухим, костяным хрустом врезалась прямо в морду огромной Ищейки. От этого сокрушительного удара колоссальная туша чудовища отлетела в противоположную стену каморки, с глухим стуком размазавшись по ледяному камню.              Остальные голодные, жадные пасти с новой силой утробно зарычали. Свора мгновенно переключила внимание на нового противника — хищника, который явно был им не по зубам.              Воздух, превратившись в ядовитую смесь, закипел вокруг Сказителя. Одним небрежным, хлёстким щелчком пальцев он навесил на беснующуюся стаю плотное, искрящееся фиолетовым одеяло стазиса, заблокировавшее для монстров само время. Пространство оцепенело. Псы Разрыва застыли в нелепых, агрессивных прыжках и оскалах, послушно ожидая своей скорой, неизбежной смерти. Но Скарамучча даже не взглянул на них. Сейчас его волновало совсем другое.              Он стремительно опустился на колени к распластанной на камнях Люмин. Путешественница тяжело, рвано дышала, а изо рта вырывались слабые толчки сизого пара. Из свежих, рваных укусов на её предплечьях лениво сочилась иссиня-чёрная, разъедающая плоть скверна. Ткань походных штанов на левом бедре была безжалостно изодрана — там багровели три глубокие полосы от цепких, широких когтей Ищейки. Она была на грани.              Предвестник без лишних раздумий, собственническим, но уверенным движением подхватил её обмякшее тело. Стоило его обнажённым предплечьям и ладоням коснуться её обожжённой, покрытой ледяным потом кожи, как Сказитель отчётливо, до хруста в челюсти ощутил зовущую пустоту внутри неё. Бездонный, голодный вакуум распахнулся навстречу его палящему шторму.              Её чаша была пуста. Звеняще, абсолютно пуста — в ней не осталось ни единой искры его прежних стихий, она сожгла всё до последней капли, чтобы удержать этих чёртовых монстров. И в это же мгновение через их тесный, грубый контакт в её израненное тело снова жадно, толчками забилась его сила, смешиваясь с первобытной энергией элементов.              Здесь, в замершем на пару мгновений склепе, оставаться было нельзя — стазис вот-вот готов был лопнуть. Сказитель коршуном метнулся назад, к маслянистому золотому барьеру, отрезавшему их от ущелья. Стремительно опустившись на корточки, он устроил обмякшую, содрогающуюся от озноба Люмин на своих коленях, собственнически прижимая её к груди. В этот критический миг его прошила леденящая мысль: если он сейчас выпустит всю свою мощь, чтобы в щепки разнести проклятый щит, Люмин сможет впитать весь излишек. Из всех окруживших их рисков этот был самым безопасным.              Выбора не оставалось. Плотно вжав свободную ладонь в переливающуюся поверхность преграды и продолжая другой рукой намертво удерживать девушку за оголённые, искусанные тварями плечи, Скарамучча сорвал внутренние замки. Концентрированные, ядовито-фиолетовые волны электро и багровые протуберанцы пиро с оглушительным гулом хлынули по пещере. Элементальное буйство наотмашь прошивало застывших в стазисе гончих и сам золотой заслон, заставляя камень под их ногами крошиться в пыль.              Но этого всё ещё было мало. Древний барьер яростно пульсировал, плавился, но упрямо не поддавался. Гордость Предвестника, как и его тело, с треском раскалывались под натиском собственного бессилия, а из груди вырывались всё более утробные, хриплые стоны.              Люмин, шумно выпуская изо рта горячий, лихорадочный пар, сумела разлепить веки. Сквозь замыленную пелену слёз, боли и копоти она мгновенно считала всю патовость их положения. Он вот-вот взорвётся, и они оба умрут здесь. Не раздумывая больше ни секунды, ведомая чистым инстинктом выживания и эгоистичной жаждой защитить себя и его, она рванулась навстречу. Путешественница мёртвой хваткой прильнула к его телу. Её испачканные в синей крови, оголённые предплечья судорожно обвили его шею, а пальцы с силой запутались в намокших от пота волосах на затылке Шестого Предвестника.              Скарамучча обожжённой щекой почувствовал невыносимо горячую, влажную кожу её плеча. Он в исступлении закинул голову назад, когда стихийная сила нескончаемым, гудящим водопадом хлынула в женское тело, расширяясь и давая его собственному нутру колоссальное, спасительное пространство для нового, ещё более разрушительного выброса.              Их следующее движение родилось само — первобытное, лишённое всякой брезгливости и стыда. Тонкие пальцы Предвестника, ведомые рефлексом, бесцеремонно пробрались под мокрую, облепившую тело майку Путешественницы. Он вжался ладонью прямо в её обнажённую спину, между острых, дрожащих лопаток. Но этого было мало — скользя выше по горячей человеческой плоти, его пальцы отчаянно, до белых костяшек впились в основание её шеи, цепляясь за этот единственный во всей его бесконечной вечности мираж.              Сказитель лицом утонул в изгибе женского плеча, шумно, жадно втягивая запах горькой соли и озона. Антрацитовый взгляд заискрился первобытным безумием.              Когда он с силой, почти до хруста рёбер, притянул Люмин к себе, контуры их тел сомкнулись без остатка. Внутренней стороной руки, напряжённым бицепсом и предплечьем, пробираясь всё дальше и глубже под тканью майки, он отчётливо, пугающе близко почувствовал мягкое полушарие её груди, загнанно вздымающееся от рваного дыхания. Эта внезапная, интимная податливость живой человеческой плоти посреди ледяного ада обожгла его сознание сильнее, чем буйство запертых стихий.              Плотный контакт оголённой кожи запустил необратимую цепную реакцию. Древняя аномалия вокруг них окончательно сошла с ума, жадно испивая это греховное сближение. Пространство взорвалось бешеной массой разнообразных, диких элементалей — стену, сдерживающую силу Сёки но Ками, сорвало к чертям. Теперь это были не только пиро и электро. Скарамучча физически ощущал, как колючий крио и яростный, сбивающий с ног анемо хлыщут без остановки в хрупкое тело Люмин и в его собственную руку, которую он из последних сил удерживал на плавящейся золотой глади барьера.              Треск, оглушительный хлопок — и препятствие, не выдержав противоестественного соития четырёх стихий, наконец-то пошло глубокими, рваными трещинами. Вместе с его крушением лопнул и временной стазис. Застывшая свора пришла в движение. На короткое, неуловимое мгновение твари замерли, ослеплённые яростной вспышкой, но уже через секунду их голодные, сочащиеся чёрными слюнями пасти синхронно повернулись в сторону Шестого Предвестника.              Скарамучча не раздумывал ни мгновения. Его тело буквально кричало от дикого, извращённого удовольствия: переполняющая каналы элементальная энергия больше не выжигала внутренности, а послушно подчинялась воле. Резким, пружинистым движением подскочив с промёрзших камней вместе с Люмин на руках, он взмыл высоко под своды пещеры. Их подхватили и закружили вихри анемо — силы, унаследованной от его ипостаси Странника.              Времени на триумф не оставалось. Сосуд Люмин был заполнен до самых краёв. Это означало лишь одно: совсем скоро этот непрекращающийся, клокочущий поток первобытной мощи, вырываемый из тела Предвестника, начнёт захлёстывать его самого. Безграничная сила бога Сёки но Ками рисковала остаться без своего спасительного притока — без русла, способного принять в себя этот излишек. Чаша Люмин была полна, и они были на волоске от необратимого, фатального взрыва.              Она справилась со своей задачей. Как и обещала.       

***

                    Первым, что безжалостно въелось в возвращающееся сознание, был холод. Он не просто покалывал кожу — он пробирал до самых костей, отзываясь в теле болезненными, судорожными мурашками. Люмин тяжело, со стоном приоткрыла веки. Над головой уныло провисала плотная, грязная ткань походной палатки, натянутая на каменный остов и глухо хлопающая от порывов поднявшегося снаружи ветра. Неподалёку, бросая на брезентовые стены неровные оранжевые тени, слабо и натужно трещал костёр, разведённый из наспех наколотого хвороста.              Каждое, даже совсем незначительное движение давалось с адским трудом. По рукам, онемевшим от застойного, холодного воздуха, тянулись липкие, тёмные дорожки. Оставшиеся подтёки иссиня-чёрной скверны вперемешку с вязкой, ядовитой слюной из пастей шавок Бездны за затянувшиеся часы обморока успели схватиться ледяной коркой. Вся эта грязная, пахнущая гарью масса намертво присохла к белой майке. Ткань, заскорузлая и грубая, неприятно прилегала к израненной плоти, стягивая кожу при каждом вдохе, точно тесный кокон. На левом бедре, прямо поверх разодранных когтями штанин, белела кривая, наспех наложенная повязка из жёсткого армейского бинта.              Люмин со свистом втянула ртом холодный воздух и попыталась повернуть голову в сторону тепла, ища глазами того, кто вытащил её из лап смерти. Но её измождённое лицо не пыхало привычной, глупой благодарностью спасённой девицы — совсем наоборот. Очерченное оранжевыми отблесками огня, оно застыло в злой, упрямой гримасе. В зрачках Путешественницы, всё ещё мутных от пережитого шока, плескался чистый, леденящий гнев.              Предвестник сидел у самого кострища, низко нависая над огнём. В его тонких пальцах тускло поблёскивал походный нож, которым он методично, с тихим сухим хрустом строгал тонкие деревянные лучины из остатков дров. Снаружи поднялся яростный буран, бьющий в стены палатки тяжёлым снегопадом. Пропитанный ледяной изморосью воздух проникал сквозь брезент, гася пламя, и костёр натужно чадил, требуя всё новых щепок. Скарамучча даже не повернулся на её вздох — лишь его плечи, обтянутые потемневшей от гари формой, едва заметно напряглись.              — Почему ты не уничтожил узел?! — сорванный, хриплый голос Люмин прорезал треск костра. Превозмогая жгучую боль в бедре, она попыталась опереться на дрожащие локти. — Ты должен был добежать до ядра! Должен был разорвать эту чёртову петлю! Мы бы уже вышли отсюда…              Она закашлялась.       Стальное лезвие в руках Сказителя замерло. Он медленно, с обманчивой, пугающей неторопливостью поднялся на ноги. Из-за удушающего избытка элементов, который его собственное тело больше не могло сбрасывать в переполненный сосуд Люмин, юношу мелко потряхивало. Шарниры в его груди глухо скрежетали от перегрузки. Маска ледяного безразличия слетела с лица, обнажая первобытную, клокочущую ярость.              В одно мгновение он преодолел разделявший их метр. Навис над ней и с силой перехватил её за оголённые, искусанные тварями плечи, заставляя смотреть только на себя. Его изящные пальцы до синяков впивались в израненную кожу.              Вдруг Скарамучча демонстративно перехватил женское запястье и с силой, умышленно вдавил пальцы прямо в свежие, сочащиеся скверной раны, поверх наспех наложенного грязного бинта. Он намеренно причинял ей жестокую боль, заставляя повреждённую плоть гореть от новой вспышки элементального жара. Люмин судорожно выгнулась, задыхаясь от хлынувшей муки.              — Видишь это? — ядовито прошипел Предвестник, не щадя её и продолжая грубо давить на разорванные когтями ткани. — Умереть захотела?! Да если бы я прошёл ещё хоть пару метров к твоему чёртову ядру, тебя бы загрызли заживо!              Он дышал тяжело и часто, обжигая её лицо своим лихорадочным, пахнущим грозой жаром.              — И что теперь? — пересиливая слепую боль, хрипло выплюнула Люмин, упрямо глядя ему прямо в глаза. — Предлагаешь остаться здесь жить? Ты ведь сам сильнее всех хотел выбраться отсюда!              Она кольнула его в его же собственные слова, сказанные упрёком, отчего ярость на бледном лице заплясала с новой, пугающей силой. Голос Предвестника перешёл на злобный шёпот, обнажая страшный, болезненный раскол между памятью Странника и разумом Сказителя. Он сжал её плечи ещё крепче, едва не ломая кости.              — Дура! Сама ведь говорила… тогда, под сводами великого древа, пока мы выслеживали Дотторе! Сама же упрямо вдалбливала мне, чтобы я даже не думал жертвовать собой во имя великой цели! Сама ставила условия: раз мы пришли сюда вместе, то и вернёмся вместе! А сейчас решила пойти наперекор собственным словам, так ещё и обвиняешь меня в ответ?!              Люмин застыла в тисках из его пальцев, тяжело и шумно дыша через рот. Сквозь маску его надменности и бешеной злобы она отчётливо видела, как загнанно, лихорадочно бьётся жилка на его шее. За этой яростной отповедью Шестой Предвестник прятал первобытный, дикий ужас. Вот только Путешественница не до конца понимала первопричину: была ли это боязнь потерять свой личный громоотвод… или же за этим крылось нечто иное?              — Чего ты боишься, Фатуи? — сквозь зубы, задыхаясь от боли в растерзанном предплечье, прохрипела Люмин. Она упрямо вскинула подбородок, вынуждая его встретиться взглядами. — Того, что твой «инструмент» сломается? Что тебе некуда будет выливать свою силу?              Пальцы Предвестника на её ране дёрнулись, но он не отпустил её. Напротив — с новой, ожесточённой силой вдавил ладонь в разорванную плоть, заставляя Люмин хрипло, надрывно вскрикнуть. Его антрацитовые глаза полыхнули слепым, болезненным безумием.              — Заткнись, — прошипел он ей прямо в губы, и его дыхание обожгло её кожу. — Ты ничего не знаешь. Не смей строить из себя ту, кто способен меня понять.              — Так заставь меня понять! — Люмин рванулась вперед, наплевав на боль, почти соприкасаясь с ним кончиком носа. — Объясни мне, почему Шестой Предвестник, великий Сказитель, тот, кто переписывает чужие судьбы, тот, кто крадёт чужое будущее… тот, который всем своим видом всё это время показывал, что я — лишь отброс, недостойный не то что спасения, а даже взгляда, вдруг бросает возможность выбраться отсюда, бросает свободу ради кого-то наподобие меня?!              Скарамучча оскалился, его плечи мелко задрожали, а из груди вырвался хриплый, надломленный смешок, больше похожий на хруст ломающегося льда.              — Ради тебя? — ядовито, с уродливой ухмылкой изумился он, и его пальцы судорожно, до белых костяшек впились в её плечи, словно удерживая над бездной. — Не льсти себе, балласт. Мне просто до тошноты осточертела тишина этого места. Осточертело хоронить идиотов, возомнивших себя мессиями. Думаешь, я позволю тебе сдохнуть и оставить меня один на один с этим безмолвием?! Навсегда? Ищи дурака! Мне плевать на боль, плевать на эту грёбаную, разрывающую меня силу! Но я не собираюсь гнить в этих стенах в полном одиночестве только потому, что у одной глупой девчонки вскружилась голова от жалости!              В палатке повисла звенящая, удушливая тишина, нарушаемая только натужным треском сырых лучин в кострище.              И именно в это неуловимое мгновение страх перед Шестым Предвестником, сковывавший Люмин на протяжении двух петель, окончательно рассыпался горсткой серости. Растаял, как грязный снег под палящим солнцем. Сквозь его ядовитую, эгоистичную отповедь ей наконец-то открылась его самая страшная, веками кровоточащая рана — этот параноидальный, уродливый ужас быть покинутым, преданным, оставленным в абсолютной пустоте. Хоть он и не сказал этого напрямую, но жизнь Люмин была для него единственным рубежом, отделяющим его разум от окончательного безумия одиночества.       И Люмин… Люмин охотно, с какой-то извращённой, пугающей легкостью поверила в эту иллюзию. Она внушила себе, что это лишь холодный, трезвый расчёт: этот жестокий бог ни за что не вонзит ей нож в спину, ведь её спина — это единственное, что у него осталось во всей вселенной. Она убеждала свой растерзанный разум, что просто нашла безупречное тактическое решение, упрямо слепляя из осколков его тоски собственную, абсолютную безопасность. И её разбитое сердце, поддавшееся этому сладкому обману, забилось загнанно и часто.              Преодолевая сопротивление его железной хватки, Путешественница медленно, бережно разжала свои онемевшие пальцы, впивающиеся в его одежды, и руки безвольно упали к коленям, стукнувшись костяшками об пол. Она не попыталась оттолкнуть его, не потянулась к клинку, не сделала встречного движения, чтобы обнять — всё это сейчас было бы фальшивым и лишним. Вместо этого Люмин лишь обречённо, послушно опустила голову, позволяя растрёпанным золотистым прядям скрыть её лицо у его груди. Она добровольно подставила шею под удар его паранойи, слепо вручая Фатуи власть над своей жизнью и свято веря, что делает это ради их общего спасения.       Она приняла его правила игры. Приняла его самого.              — Прости… Прости меня… — тихо, но ровно произнесла она, упрямо продолжая избегать его пронзительного, обжигающего взора.       На брезентовый настил палатки одна за другой начали капать бессильные слёзы, мгновенно остывая на ледяном сквозняке.       — Я сделала глупость. Я ведь… Я действительно лишь балласт для тебя. Я столько задерживала тебя в этих петлях, столько раз подводила. Постоянно чувствовать себя никчёмным, бесполезным грузом было больше невыносимо. Настолько, что… в какой-то момент мне просто хотелось умереть.       Скарамучча оцепенел. Её горькие, надломленные слова в этой продуваемой бураном каморке прошили его насквозь, точно раскалённые иглы. Перебирая в памяти бесплодные столетия своей вечности, Предвестник не мог вспомнить чувства слаще, упоительнее и страшнее, чем то, что затапливало его грудь прямо сейчас. Не мог. Ни когда его ладони наконец-то коснулись Электро Сердца Бога, сочащееся первобытным величием, ни когда ему удалось обмануть судьбу и выжечь собственное имя из летописей Ирминсуля.       Вся его паранойя, годами ждавшая подлого удара, застыла в глухом, парализующем ступоре.       Эта девчонка не собиралась предавать его. Она не думала вонзить ему нож в спину, скрываясь за фальшивой улыбкой, не пыталась обвести вокруг пальца. Она искренне, всем своим израненным существом считала его своим единственным союзником. Своим напарником. Путешественница полностью капитулировала перед его тёмной, пугающей природой, безраздельно вручая ему себя. В её глазах он больше не был уродливым монстром, брошенной сломанной куклой или жестоким палачом.       Он был её единственным спасением.              Под их ногами, глубоко под промёрзшим камнем, артерии земли глухо, торжествующе завибрировали. Подсознательные, сокровенные желания двух запертых душ наконец сошлись в идеальный, болезненный и теперь уже собранный пазл. И этот ментальный сдвиг намертво замкнул невидимый контур между ними — тот самый, что ещё недавно они робко удерживали кончиками пальцев, а теперь скрепили обоюдным признанием. Изнурительная петля была завершена.              Слабый свет костра дрогнул и угас. Пространство вокруг палатки, брезентовые стены и сам ледяной уступ начали медленно, беззвучно осыпаться мириадами золотых, искрящихся искр. Аномалия признала их победу, мягко и необратимо утягивая двоих пленников в глухую, манящую неизвестность следующей — долгожданной, тёплой петли.