Хочу, чтобы ты сломался

      В окружающей их тишине каждый звук рикошетил от скал тяжёлым эхом. То, что сейчас с хрипом вырывалось из груди Предвестника, напоминало предсмертную судорогу. Скарамучча неотрывно, с каким-то диким оцепенением смотрел на снег, стремительно и всё дальше окрашивающийся его собственной кровью. Всё внутри клокотало от переизбытка чужеродных элементов. Этот непонятный стихийный диссонанс сопровождался позорно пульсирующим животным желанием спрятаться.              Стереть себя из ткани реальности. Стать ничем. Лишь бы она не видела его сломанным. Лишь бы не запомнила таким.              Что за невыносимая, въедающаяся под кожу удавка стягивала его горло? С каких пор перед смертной, жалкой девкой ему, бывшему божеству, так отчаянно хотелось вывернуть наизнанку остатки всей своей мерзости?              Ответ крылся в её взгляде. Тот самый безнадёжный, скованный чистым ужасом взор прямо перед тем, как он устроил бойню, намертво выжегся на подкорке его сознания. Стоило мыслям хоть ненадолго утихнуть, как перед глазами вспыхивали эти испуганные, но отречённо тёплые янтарные глаза. Люмин смотрела на него как на чудовище.              И самое отвратительное — она была права. Это и была его подлинная, не урезанная пактами природа. Кровавое упоение боем, хруст ломающихся костей под пальцами и фонтаны, хлещущей его собственной, текучей, словно масло по сковороде, необъятной силе. Сколько бы сделок он ни заключал с Дендро Архонтом в надежде переписать себя, суть оставалась неизменной: он — монстр. Который заслуживает только страданий.              Который не заслуживает, чтобы на него направляли такой взгляд.              Чудовище, которое, едва привязавшись к кому-то, неизбежно уничтожает всё живое вокруг, словно лесной пожар.              Монстр, которому предрешено умереть от рук кого-то, кто его ненавидит.              Люмин сделала короткий, рваный шаг вперед, но ледяной ветер, словно хлёсткая пощёчина, тут же швырнул её обратно. Правая рука рефлекторно дёрнулась к его содрогающемуся плечу, но пальцы застыли в дюймах от испачканной формы. Ужас — томительный, парализующий — заставил её испуганной птицей отпрянуть назад.              Внутри неё словно прорвало плотину, обнажая чёрное, сосущее дно омута. Впервые за всё время их персонального ада, за всё время их нахождения в петлях Люмин осознала: неуправляемый, жестокий и упивающийся чужим бессилием Сказитель — пугающий в своей истинной, первобытной ипостаси — прямо сейчас может выместить всю свою боль именно на ней.              До этой самой секунды она не понимала истинных причин, по которым в её сознании изредка проносились обрывочные картинки бойни из прошлой петли. Не понимала, почему так отчётливо запомнила не реки крови, не болезненные крики ни в чём неповинных людей, не боязнь потерять свою жизнь, а его выражение лица — безумное, с оскалом хищника в разгаре охоты и горящими зрачками, пожирающими последние вздохи людей, как кусок сырого мяса.              Но теперь мозаика в её голове наконец сложилась, обнажив истинный первоисточник этих кадров — страх.              Но это было не обычное опасение за собственную жизнь, нет. В быстрой смерти крылось умиротворяющее забытье, в славной схватке — доблесть воина. Люмин смирилась с тем, что может погибнуть в любой миг ещё в тот день, когда сделала первый шаг на землю Тейвата в надежде отыскать Итэра.              Здесь дышал совершенно иной, изощрённый ужас.              Абсолютная беспомощность перед его волей. Ужас от осознания, что Предвестник способен не просто оборвать её жизнь, а по кусочкам подчинить её волю, растоптать остатки гордости и превратить в пустую, покорную оболочку.              «Сказитель» — имя, говорящее само за себя. Рядом с тем, кто привык самолично писать и перекраивать чужие истории, она априори не могла оставаться хозяйкой собственной судьбы. Оттого Люмин страшилась его сильнее, чем падения фальшивого неба Тейвата.              Когда Нахида заключила с ним договор, когда он стёр себя из памяти Ирминсуля, только тогда Путешественница смогла трусливо протянуть ему руку. Лишь потому, что страх временно отступил, усыплённый его новым, кротким образом. Но стоило увидеть его здесь, в глубине артерий, в форме Шестого Предвестника, как её подавленные инстинкты подсознательно взревели, мгновенно вспомнив всё. Его извращённый, садистский нрав. Те проклятые сто шестьдесят восемь сансар, где она была не более чем послушной игрушкой в его руках, который без конца настигал её, ломая.              Она вспомнила, как раз за разом её рёбра с хрустом трескались под многотонным натиском титанических конечностей механического божества, как гул его голоса проникал в её сознание, оглушая. Люмин заново прожила и пропустила через себя абсолютную беспомощность перед ним, словно ничтожная песчинка, затянутая в жернова сокрушительного урагана, который безжалостно сминал её волю, подминая под себя.              Пережив кошмар во дворце Дзёрури, Люмин со временем стёрла из памяти это ощущение тотальной изоляции. Забыла, каково это — быть запертой в ловушке, снова и снова проживая собственное поражение. Рядом с ним она всегда оставалась слабой и никчёмной, не идущей ни в какое сравнение с величием того, кто веками, точно незримый кукловод, дёргал за нити чуждых жизней.              Иронично, но то место, где они застряли, было в точности как тот страшный сон, который она хотела забыть.              Что было бы, если бы Малая властительница Кусанали тогда ей не помогла? Наверное, она бы так и осталась погребена под обломками собственного разума.              И самое жуткое во всём этом была боязнь, что её собственная психика, ищущая спасения от одиночества, добровольно примет это рабство. Боязнь утонуть в его безумии, потому что цепляться в этом вырванном из времени мире ей больше было не за кого.              В этот самый миг она уже чувствовала, как становится одержимой им, и её это невыносимо пугало. Мысли метались в замкнутом круге, безрассудно нащупывая выход из ситуации, пытаясь отыскать решение, в котором она сможет одновременно и помочь ему, и остаться собой.              Пока в её голове хаотично бились эти противоречивые чувства, Предвестник продолжал оседать в сугроб. Внутренние, скрытые сочленения его тела плавились, словно восковые нити, а утробный, механический скрежет из груди становился всё невыносимее.              Он задыхался от злости на собственную уязвимость, а она — дрожала от страха перед его истинным существом.              …              Но всё же… И всё же…              Его повадки; его больная, грубая, но неоспоримая «забота»; его неотвратимое стремление спасти её — именно то, что выбило её из оцепенения. Внутренние весы качнулись. Помимо страха за себя гораздо сильнее её пробрал страх потерять его. Она слишком сильно, эгоистично нуждалась в нём — как умирающий от обезвоживания в ядовитом, но единственном источнике.              И именно это заставило её действовать.              Она осторожно приблизилась, совершив робкую попытку коснуться его — трепетно, едва задев ткань формы самым кончиком пальца, точно пугливая птица, опускающаяся на край раскалённого жерла вулкана.              — Убирайся! — взревел Предвестник, и от этого крика кашель скрутил его с новой, ещё более страшной силой. Из его рта хлынул очередной поток густой жидкости.              Люмин отпрянула, словно коснулась раскалённого железа. Однако именно сейчас, уловив этот надрывный, ломающийся хрип, она окончательно поняла — страх исчез. Они были в одной ловушке. Они были на одной стороне.              Переборов сковавший мышцы ступор и стараясь не делать резких движений, Люмин плавно опустилась на колени прямо в подтаявший, окрашенный синевой снег напротив него. В мыслях, перечёркивая картинки кровавой бойни, ожил образ того тёплого вечера и безопасная ночь в пещере. Безопасная только потому, что он был там. Его понурый, скрытный, но пышащий отречённой заботой взгляд… Эти отголоски наполняли её решимостью, преображая слабость в оружие.              Она всем существом почувствовала: прямо сейчас она сможет помочь ему. Обязана помочь. Точно так же, как он когда-то помог ей.              Они сидели на коленях друг напротив друга посреди выжженной, усеянной хлопьями пепла поляны, похожей на поле забытого, древнего сражения. Люмин тяжело дышала, чувствуя, как сквозь ткань брюк быстро просачивается ледяная влага талой пороши, густо смешанной с его кровью. В этот момент, казалось, всё вокруг застыло — время, опадающие снежинки, завывания ветра.              Только тонкие мужские пальцы продолжали глубоко увязать в снежной толще, а ногти с треском крошили ледяную корку, раскинувшуюся на запачканном белоснежном одеяле.              От тела Предвестника волнами исходил сухой, неестественный жар, подпитываемый бушующей грозой внутри. Искажённая энергия прорывалась наружу, плавя сугробы вокруг и обжигая воздух остаточным электричеством. Пространство вокруг них искрилось фиолетовыми разрядами, превращая поляну в грязное, клокочущее месиво.              В глубине души Сказитель ждал удара. Его поломанное, заклинившее на старых травмах и паранойе подсознание сейчас исходило бешеной, защитной яростью. Оказаться беспомощным, вывернутым своими слабостями перед этой девчонкой — худшее унижение, которое он мог представить. Он был уверен: сейчас это ничтожество воспользуется моментом. Предаст. Нападёт. Разомкнет его губы сталью, вернёт ему его же охотничий нож, который она до дрожи в пальцах сжимала в правой руке. Ведь монстров всегда предают.              Но, вопреки ожиданиям, Люмин сделала то, чего Сказитель никак не мог ожидать.              Она медленно, преодолевая ужас, кипящий внутри, потянула к распластанному на коленях телу свою левую руку. Женские подушечки пальцев осторожно, почти невесомо коснулись его тыльной стороны ладони и пробрались под ткань наруча, оглаживая вздувшиеся, пульсирующие вены, сквозь которые прорывалась синяя кровь. Кожа оказалась обжигающе горячей, словно под ней плавилось живое ядро.              Люмин плотно обхватила запястья Предвестника, утопая в его агонии.              Скарамучча резко, дико вскинул на неё взор. Его зрачки сузились, нащупывая подвох в её действиях; в них вспыхнуло безумное, хищное обещание скорой расправы. Он разомкнул испачканные синевой губы, собираясь выплюнуть очередной яростный приказ убираться, но звук застрял в его горле.              В секунду их соприкосновения реальность вокруг них словно совершила кульбит, разбиваясь на тысячи осколков.              Вспышка. Люмин резко согнулась, когда по её предплечью, пробивая кожу миллионом раскалённых игл, лавиной хлынул чужой, безумный поток энергии. Это было не просто статическое электричество — искажённая, бушующая сила ложного божества нашла своё русло. Как только её пальцы замкнулись на его руке, накопленный в теле Предвестника переизбыток элементов, не находивший спасения, бешено устремился внутрь Путешественницы, словно в пустой, изголодавшийся сосуд.              Глаза Люмин распахнулись в немом шоке. Её собственное тело, лишённое элементальных сил, сработало как громоотвод. Огонь и фиолетовые молнии пробрали каждую частичку её существа. Они потекли по венам подобно жидкой, раскалённой ртути, которая ослепляла и безжалостно выворачивала суставы. Но эта чужеродная сила не сжигала её изнутри, а лишь до краёв заполняла первозданную пустоту.              Скарамучча оцепенел. Хриплый, раздирающий грудную клетку скрежет когтей внутри его лёгких внезапно затих. Удушье, терзавшее внутренности последнюю минуту, стремительно отступило. Клокочущий диссонанс стихий, готовый разорвать его тело на куски, начал утихать, утягиваемый её ладонью. На его бледном лице сквозь маску ярости промелькнуло глухое, тотальное дезориентированное ошеломление.              Он почувствовал облегчение. Боль уходила, оставляя после себя спасительную прохладу. И забирал эту силу его бесполезный, никчёмный балласт.              Ни один из них не понимал, что именно происходит, но оба чётко осознавали: отправной точкой для этого безумия стало их прикосновение.              Люмин физически ощущала, как посторонняя, ядовитая сила до краёв заполняет её естество и стремительно переливается через допустимую грань. Она превратилась в хрупкий резервуар, в который безудержным селевым потоком, без остановки лили крутой кипяток. Буйство чужих элементов хлестало через край, омывая внешние стенки чаши и приносило с собой невыносимую, выворачивающую кости муку.              Тело Путешественницы не выдержало перегрузки. Она стремительно теряла равновесие, уплывая прочь от собственных мыслей и ускользающей реальности. Зрачки предательски закатились, прячась за веками, и Люмин замертво рухнула навзничь, окончательно утонув в бездонном омуте первобытной боли и долгожданного, спасительного забвения.             

***

                    Скальный склеп, затерянный у самой вершины, дышал на них первобытным, вековым холодом.              Над головой, на высоте нескольких десятков метров, смыкался купол из тёмно-синего камня, туго схваченный толстыми наплывами вечной мерзлоты. Сверху, подобно клыкам заснувшего чудовища, свисали массивные ледяные сталактиты. Кое-где сквозь сквозные трещины в потолке пробивались блеклые, серые лучи зимнего солнца, подсвечивая парящую в воздухе снежную взвесь. В самом центре пещеры, в глубоком провале, чернела гладь застоявшегося подземного озера. По его краям плавали острые, подтаявшие льдины, а из темноты промёрзшей воды веяло могильной сыростью.              Слабый костёр, разведённый Предвестником в глубокой каменной нише, казался крошечной, едва заметной точкой посреди этого грандиозного ледяного царства. Горячий сизый дым тонкими, рваными нитями уходил высоко вверх, послушно утягиваемый сквозняком в потолочные расщелины. Иредка, потревоженные теплом, с огромной высоты срывались редкие капли воды. Они падали вниз, разбиваясь о зеркало озера с гулким, хрустальным эхом, которое разносилось по всей пещере, подчёркивая её звенящее одиночество.              Здесь, в сухом каменном «кармане», надёжно укрытом от свирепых ветров, время словно застыло на месте.              Люмин вынырнула из темноты бесконечного обморока медленно, словно продираясь сквозь толщу вязкой, ледяной воды. Первым, что вернулось к ней, был оглушительный хрустальный резонанс — кап… кап… — бьющее по воспалённому слуху.              А следом её наотмашь настиг горячий, испепеляющий душу жар.              Он рвался наружу — жестоко, прорываясь через каждую пору измученного, ослабшего женского тела. Люмин чувствовала себя сухой, щедро облитой керосином деревяшкой, на которую случайно отскочила крошечная искра, мгновенно превратив её в ревущий костер. Всосанная в порыве отчаяния сила Сказителя заперла её в персональном аду: чаша была заполнена до самых краёв, и раскалённый чужой элемент бешено метался по кровеносным сосудам. Грудную клетку сковало спазмом, дышать было невыносимо горячо, а к горлу подступала тяжёлая тошнота, вызванная переизбытком чужеродной, неподвластной ей магии.              Но даже это адское пожарище не спасало от леденящего озноба, пробирающего до ломоты в суставах. Пока плоть медленно, заживо превращалась в тлеющие угли, само тело содрогалось в невыносимой, выматывающей холодной тряске.              Она застонала, пытаясь сжаться в комок на жёстких камнях, укутаться плотнее в грубый мех, но сил не было. Люмин металась в бреду, инстинктивно пытаясь нащупать хоть каплю тепла — и блеклые, пляшущие отсветы костра неподалёку доказывали, что огонь безуспешно пытается её согреть.              Но стоило ей снова всхлипнуть от пробирающего до костей холода, как её пылающего лба коснулось что-то по-настоящему ледяное. Влажная, промёрзшая ткань, внутри которой кололись куски льда, резко остудила раскалённую голову, на секунду прогнав мутную пелену бреда.              Люмин с трудом приоткрыла тяжёлые веки. Через замыленный взор проступали каменные своды ниши и неподвижный тёмный силуэт.              Скарамучча сидел рядом с её лежбищем. Его широкополая шляпа оказалась небрежно брошена на камни неподалёку, а рукава рубашки закатаны выше локтя, обнажая часть плеч. На мальчишеском лице больше не было той фосфоресцирующей, ядовито-синей крови, что стекала ранее по подбородку — умытый, лишённый багровых разводов, он показался исстрадавшейся девушке в бреду чистым и неприкосновенным, словно только выпавший пласт снега.              Предвестник молча наблюдал за ней. Его глаза, лишённые привычной издевательской насмешки, смотрели на неё в упор — тяжело, мрачно и с каким-то совершенно новым, пугающим собственническим интересом.              На глазах Путешественницы в этот же миг проступили горячие, крупные слёзы. Сквозь лихорадочную слабость она не понимала их первопричину: то ли они лились от абсолютного физического бессилия, то ли от оставшихся крох затаившегося страха, то ли от осознания того, что прямо сейчас она была не одна. Ни один изгиб на девичьем лице не дрогнул, но дорожки слёз предательски обнажали всю горечь, которая засела глубоко в груди, словно въевшаяся в самое сердце ядовитая скверна. Она беззвучно плакала, не в силах остановить и утихомирить этот вспыхнувший шторм.              Скарамучча не шелохнулся. Его лицо оставалось неподвижной маской, и, наконец, тишину каменной ниши, прерываемую только всхлипами, разорвал его голос — обманчиво ровный, ленивый и напрочь лишённый каких-либо эмоций:              — Чего ревёшь, балласт?              Люмин с трудом сглотнула, чувствуя, как обжигающий внутренний жар мешает сделать нормальный вдох.              — Не… Не реву я… — едва слышно, разбито прошептала она, стараясь больше не шмыгать носом и отводя взор в сторону стены.              — Ещё как ревёшь, — так же бесстрастно отозвался Предвестник.              Самодельный компресс соскользнул в сторону в ту самую секунду, когда Люмин смущённо дёрнулась, пытаясь разорвать их зрительный контакт. Предвестник лениво протянул руку, возвращая на место промёрзший мешочек со льдом.              От этого холодного прикосновения поток слёз, казалось, хлынул только сильнее, заново прочерчивая горячие дорожки по её воспалённой коже. В затуманенном бредом сознании отчётливо вспыхнул вчерашний, резкий приказ никогда не благодарить его. Но сейчас, вернув взгляд на чистый профиль, внимательно осматривая его в неровных отблесках костра, она решила осознанно проигнорировать этот запрет. Ей было всё равно. Ей просто жизненно необходимо было выпустить то тепло, что затопило её чувства.              — Спасибо… — сорвалось с её пересохших губ.              Голос прозвучал невероятно мягко, нежно, с такой щемящей, уязвимой теплотой, словно Люмин адресовала это слово самому близкому и родному человеку во всей вселенной. Закрыв глаза и приподняв голову, она слабо, едва заметно улыбнулась ему одними уголками губ.              Лицо Сказителя на миг оцепенело. Кончики его синих волос дрогнули, а зрачки расширились от глухого, болезненного ошеломления. Словно её шёпот ударил по нему сильнее, чем его собственная, взбунтовавшаяся на той поляне божественная сила. Ничего не ответив, Предвестник задумчиво развернул голову, уставившись в противоположную стену. Его пальцы с силой сжали собственный локоть, но так, чтобы Путешественница этого не увидела.              Он понятия не имел, что с этим делать.              — Говорил же обходиться без благодарностей, — всё в той же оборонительной позе, упрямо отвернувшись от Люмин, процедил юноша.              Повисла тяжёлая тишина. Лишь спустя растянувшиеся в пространстве секунды его антрацитовые глаза снова впились в её лицо — безмятежно дремавшее, медленно выпускавшее остатки горячих слёз. Люмин спала, погружаясь обратно в беспамятство, но её тело продолжало беззвучно плакать.              — Идиотка, — отрешённо разнёсся его тихий полутон, мягким эхом отскакивая от ледяных стен пещеры.              Скарамучча медленно потянулся к ней. Своими жёсткими, расшитыми нарукавниками он осторожно, едва касаясь воспалённой кожи, стёр следы солёных дорожек с девичьего лица. А затем обновил колотый лёд в кусочке ткани, бережно возвращая ручной компресс на её раскалённый лоб.             

***

                    Ресницы задрожали, неохотно поддаваясь натруженной попытке разомкнуть веки. Люмин чувствовала себя уже гораздо лучше — тело прекрасно отдохнуло и восстановилось. Нет, даже больше — оно казалось пугающе полным сил. Первым, что ворвалось в её сознание вместе с возвращением ясности, было дикое желание вскочить, размяться и одним ударом расколоть каменную гору под своими ногами. Жизненная энергия переполняла её, и Путешественнице не терпелось выплеснуть этот бушующий внутренний пожар. Но следом за ощущением этой мощи пришло приземлённое, сосущее чувство неистового голода и жгучая охота смочить пересохшее горло водой.              Она подорвалась в положение сидя столь молниеносно, словно её тело подбросила вверх сама бушующая внутри грозовая энергия. На мгновение Люмин показалось, что эта резкость заставила вздрогнуть даже Скарамуччу, который сидел неподалёку у догорающего пламени, лениво стругая и вырезая что-то своим охотничьим ножом на обрубке древесной коры. Но нет — юноша продолжал сидеть в непринуждённой, вальяжной позе. Единственной деталью, которую Люмин по ошибке приняла за чужой испуг, был слишком резкий, сорвавшийся мазок кончика лезвия, глубоко прорезавший древесину.              Сказитель кинул испорченную деревяшку в костёр, тяжело вздохнув, и медленно повернул голову к проснувшейся спутнице. На его бледном лице снова красовалась привычная маска холодного, издевательского высокомерия. Его зрачки лениво скользнули по её раскрасневшемуся лицу.              — Надо же, сколько прыти для балласта, который двое суток бесстыдно спал, — обманчиво мягко, протяжно пропел он, убирая кинжал за пояс. — Если у тебя внутри бурлило столько энергии, могла бы проснуться и пораньше. Работать сиделкой — довольно сомнительное удовольствие. А созерцать твоё пускающее слюни лицо — уж тем более.              Когда он договорил, его взор изменился — Предвестник принялся разглядывать её, как диковинный, перемудрённый изгибами экспонат в музее. Его изучающие глаза рассматривали невидимую для самой Люмин ауру, но при этом юноша не переставал упиваться переменами на девичьем лице. Что-то упрямо цепляло его взгляд, заставляя сужать зрачки. Люмин под раздевающим взором отчаянно пыталась скрыть накатившее смущение, что, к слову, выходило из рук вон плохо. Она сделала прерывистый вдох, прижимая ладонь к груди. Сердце начало колотиться как сумасшедшее, а в горле пересохло так, словно она наглоталась вулканического пепла.              Да что с ним, чёрт возьми, было не так?              Его слова разрастались по горящему разуму гулким, издевательским эхом. К глубокому сожалению самой девушки, Сказитель бил по больному и говорил чистую правду — она и правда частенько просыпалась на мокрой от собственных слюней подушкой.              Бестактный, противный, неблагодарный Фатуи.              Хоть спорить с ним сейчас не было ни сил, ни желания, Люмин попыталась придумать ответную колкость. Но тщетно — в голову ничего путного не шло, поэтому она лишь хрипло и обиженно цыкнула на него, оставляя попытки защитить уязвлённую гордость. Сдавленное от недостатка влаги горло вновь напомнило о себе, отозвавшись резкой болью, которая тут же отразилась на её лице.              Увидев болезненную потугу, Скарамучча лениво повёл подбородком, указывая на плоский камень у её ног. Там, аккуратно укутанная в чистую ветошь, стояла наполненная до краёв фляга с питьевой водой, а рядом лежал сочный, запечённый на углях кусок мяса — приготовленная им провизия, успевшая подостыть, пока девушка спала.              Взгляд медовых глаз послушно последовал за чужим жестом вниз. Стоило заметить еду, как остатки самоконтроля Люмин мгновенно испарились. Разум словно поплыл. Она даже не осознала, как жадно припала к куску мяса, обхватив его сразу обеими ладонями. Неистовый голод сделал свое дело — в эту секунду Путешественница превратилась в дикого, изголодавшегося волка. Только после того, как пара крупных кусков с благоговением опустились в желудок, сознание наконец вернулось к ней, и Люмин с ужасом поняла, насколько бескультурно себя повела. Словно пещерный зверь. Опустив взгляд, она перевела зрачки с лоснящегося соком мяса на лицо юноши — тот откровенно упивался её реакцией точно так же, как она сама секунду назад наслаждалась его едой.              Люмин в паническом порыве, яростно пытаясь спрятаться от собственного позора, схватила в руки флягу и жадно вцепилась губами в прохладное горлышко. Сделала она это в такой спешке, что совсем позабыла про испачканные в жиру ладони. Металлическая поверхность тут же покрылась грязными, сальными разводами.              Люмин досадливо поморщилась, запоздало вспомнив, насколько Сказитель — даже когда был Странником — оставался брезглив ко всем проявлениям человеческой неряшливости. Ей стало стыдно вдвойне. В голове пронеслась мысль: «Надо будет её потом отмыть».              Когда Люмин наконец оторвалась от фляги, из её груди вырвался шумный, облегчённый выдох, и густой белый пар облачком сорвался с губ. Она насупилась. Пытаясь вернуть себе хотя бы крупицу контроля над ситуацией, она упрямо вскинула голову и состроила шуточно-сердитую гримасу, возвращаясь взглядом к юноше. Тот продолжал сидеть неподвижно, наблюдая за её пантомимой с подозрительно снисходительным, почти собственническим прищуром глаз цвета глубокой ночи.              — Заняться нечем, Фатуи? — Люмин недовольно буркнула и положила флягу рядом с собой. — А сам ведь говорил, что терпеть не можешь бездельников.              — Она ещё и недовольна, — обманчиво мягко, со скучающим видом протянул Сказитель, даже не шелохнувшись. — Какая неблагодарность. По-моему, лицезрение твоей хмурой физиономии — это совсем ничтожная плата за мои старания.              Возразить было нечем. Единственное, что ей оставалось — снова удручённо фыркнуть и демонстративно отвернуться всем телом от его слишком довольного лица, прячась в спасительную тень каменной ниши.              В один момент она замерла, принявшись таращиться в шершавую стену перед собой, будто совсем позабыв про недоеденный ломоть в руках.              Жевание прекратилось. Оставаясь спиной к юноше, она погрузилась в себя, точно безжизненная статуя: в её сознании, как круги на тёмной воде, вспыхнули недавние воспоминания о приступе Сказителя. Следом за ними проросла осторожная мысль: быть может, пока Предвестник пребывает в относительно «хорошем» настроении, стоит начать расспросы? Она отчаянно жаждала узнать подробности того, что случилось на той равнине. А так же что это за место, и как они тут оказались.              Однако стоило Люмин мысленно задать себе этот вопрос, как пазл в её голове неожиданно перевернулся, заставив дыхание перехватить. Логика криминалиста разбилась о простое, интимное осознание.              Получается… он нёс её? Сам, на собственных руках?              Почему… почему всё, что хоть отдалённо касалось Предвестника, теперь вызывало внутри такую бурю, так смущало её? Люмин растерянно вспоминала их битвы с Дотторе: там, в Сумеру, и внутри Ирминсуля Странник спасал её далеко не единожды. Но тогда её сердце не заходилось в таком бешеном, испуганном ритме, как сейчас. Этот новый стук в груди пугал и завораживал одновременно.              Словно в подтверждение её смятенных чувств, ощущение распирающей силы внутри мышц напомнило о себе горячим толчком. Эта энергия никуда не ушла — она яростно бурлила в венах, точно готовый взорваться наотмашь снаряд, заряженный чужой энергией.              Люмин уже и не помнила, когда в последний раз чувствовала себя настолько бодро.              Неделя утомительных сражений в лесу Авидья, отсутствие крепкого, безмятежного сна, расслабляющей ванны и сытных блюд, а после — её заточение в артериях вместе со Странником… нет, теперь уже Скарамуччей. Странное, совсем не к месту исчезновение её собственных сил. Хаос новых, пугающих чувств… А затем — приступ её спутника.              С чем же он был связан? Его тело действительно отвергало эту силу?              Предвестник ведь сам рассказывал, что его Глаз Бога потух, и анемо бесследно испарилось. И даже так он не мог призвать ветер — хотя в обличии Сёки но Ками повелевал им так же легко, как и огнём.              Но куда больше вопросов возникало из-за того, что сотворили артерии с её собственным телом. Что значила та синергия с телом Сказителя? Стоило коснуться его руки после битвы с шавками Бездны, как она словно принялась заживо высасывать его жизненную энергию. Люмин никак не могла вспомнить, чем именно закончилась та вспышка на поляне. Скарамучче стало легче, когда она рухнула в обморок? Или нет? Осколки воспоминаний туманились, ускользали и мешались между собой, оставляя лишь странное чувство дежавю.              И прямо сейчас эта чужая, позаимствованная божественная суть расцветала в её человеческом теле, словно редкий огненный цветок на заснеженной, мёртвой вершине. И тратить её на просиживание драгоценного времени ей не хотелось.              Нужно было выдвигаться на поиски центрального узла. Оставаться здесь, в этой петле, было уже невыносимо. Кто знает, сколько ещё им предстоит пройти циклов прежде, прежде чем эта бесконечная вереница на пути к Сердцу Ирминсуля наконец прервётся? Чтобы она наконец-то вернулась домой.              И тут как гром среди ясного неба в ней вспыхнула ужасная, отрезвляющая мысль: а что, если этот ад никогда не кончится? Что, если они обречены остаться в плену артерий навечно?              Страх, который, казалось, она окончательно переборола на выжженной поляне, штормом вернулся обратно. Он мёртвой хваткой впился в грудную клетку как тиски лютого мороза, парализующие каждый вдох и выжигающие разум изнутри.              Она. Наедине со Сказителем.       Навечно.              Из-за спины внезапно послышался резкий, прозвучавший непривычно глухо, почти умиротворяюще мужской голос, но Люмин всё равно боязно, всем телом вздрогнула, едва не выронив кусок мяса:              — Ну и долго ты собираешься пялиться в эту стену? Повернись.              В шуршании его одежды послышался сухой шорох — Сказитель слегка подался вперёд, и продолжил тем же прохладным, ровным тоном:              — Раз уж лихорадка прошла, ты чувствуешь себя лучше?              Люмин медленно, преодолевая внутреннее сопротивление, обернулась к нему. В её расширившихся медовых глазах в этот миг отчаянно забился хрупкий огонёк надежды, зажатый тревогой. Она боязливо взглянула в его черты, пытаясь отыскать хоть малейший намёк на человеческое тепло, но увидела на бледном лице лишь привычную, леденящую кровь холодность. Ей казалось, что он задал этот вопрос вовсе не из-за переживаний о ней, а по каким-то своим, сугубо прагматичным и неведомым ей причинам. Словно хозяин, проверяющий исправность дорогого, но затупленного ножа.              Люмин как-то сиротливо посмотрела на оставшийся в её ладонях кусок мяса, который ещё минуту назад казался пределом её мечтаний, а теперь одиноко остывал, дожидаясь, пока его наконец доедят. Накатившая сытость принесла с собой странную, звенящую меланхолию — её обуяла непонятная грусть, похожая на туман, лениво наползающий на промёрзшие склоны.              — Да, гораздо, — Люмин с усилием сбросила наваждение и вернула взгляд на Предвестника. — Это сложно объяснить, но я чувствую себя… даже слишком хорошо.              — Хм-м… — вырвался затаённый, низкий звук из горла Предвестника.              В этом коротком выдохе, вопреки его холодному лицу, отбивали спокойный, ровный ритм нотки искреннего, глубокого любопытства. Скарамучча не сводил с неё глаз. Он отчётливо видел то, чего Люмин пока не могла осознать — её аура, ещё два дня назад бывшая абсолютно пустой и мёртвой, сейчас ровно и сыто полыхала его собственной энергией. Вокруг её тела озорным вихрем кружили электро и пиро частицы, и, словно нетерпеливые дети, соревновались друг с другом, стараясь отхапать себе кусок побольше.              Она дышала его теплом, и это зрелище завораживало.              Продолжая нависать над несчастным куском мяса, Люмин всё же набралась смелости. Тяжело выдохнув и стараясь выговорить всё на одном дыхании, она тихо задала вопрос:              — Что это за место? И… что случилось перед тем, как я упала? Твоя кровь…              Лицо Сказителя сделалось только холоднее, а взгляд антрацитовых глаз со свистом рассёк полумрак ниши, точно ледяной клинок. Она инстинктивно сжалась.              — Мне не нужно твоё наигранное беспокойство, — обрубил он, и в его прохладном тоне явственно зазвенели предупреждающие нотки. Юноша откинулся назад, продолжая сидеть в позе лотоса, но теперь скрестив руки на груди. — Не проецируй на меня собственную слабость. Я не падаю в обморок от первого же порыва ветра. Прямо как ты.              Люмин замолчала, чувствуя, как внутри всё сжимается от привычной обиды. Она ведь видела, как ему было плохо. Но спорить с Предвестником сейчас казалось делом бесполезным — всё равно что пытаться докричаться до глухой скальной стены. До монолита, который, ко всему прочему, в любой момент может сорваться лавиной и покалечить…              Её робкая забота замёрзла в воздухе, точно пойманное в ловушку кристальное ядро, чьё чистое стихийное сияние мгновенно погасло, как только коснулось прохладных ладоней.              Скарамучча сделал небольшую паузу, давая ей возможность переварить информацию и проглотить эту горькую пилюлю, а затем лениво обвёл подбородком огромные ледяные своды вокруг них:              — Ты не узнала это место?              Люмин растерянно огляделась, всматриваясь в вековые наплывы мерзлоты и тёмное подземное озеро, после чего медленно покачала головой. Юноша едва заметно вздохнул и продолжил всё тем же отстранённым тоном:              — Это Звёздная пещера. Мы находимся на самой вершине горы. И центрального узла здесь нет — я уже всё обшарил.              Люмин сначала посмотрела на него непонимающе, а затем её плечи бессильно опустились, и она подхватила его обречённый вздох. Слова Сказителя означали лишь одно: им придётся задержаться здесь гораздо дольше, чем она рассчитывала.              Путешественница отложила кусок мяса, изрядно поникнув, и уткнулась лбом в колени. Она намеренно не стала обнимать себя руками, оставив ладони безвольно лежать на промозглых камнях — пальцы до сих пор лоснились от жира, и ей совсем не хотелось пачкать накидку или штаны.              Интересно, как там сейчас поживала Паймон? Смогла ли маленькая спутница успешно выбраться наружу? Наверняка малышка сходит с ума от тревоги прямо сейчас, пока они с Нахидой отчаянно пытаются отыскать их.              Отчего-то Люмин прошибла уверенность, что эти петли закончатся очень и очень нескоро. Из глубины этих мрачных размышлений вполне логично, но совершенно неожиданно для неё самой вслух вырвалось тихое предположение:              — Получается… Мы здесь находимся уже три дня.              — Ха, а ты думала, что мы вышли на короткую прогулку? — он усмехнулся и ненадолго отвёл взгляд вглубь пещеры, словно раздумывая о чём-то своём, глубоко личном. — У меня есть чёткое предчувствие, что эта петля, и в целом вся система чего-то от нас хочет. И это «что-то» явно не сводится к банальной задаче найти и убить монстров на каждом уровне, как в какой-то глупой игре.              Люмин оторопела. Оторвав лоб от колен, она медленно подняла голову.              — И чего же она хочет? — её голос прозвучал непривычно тихо, надтреснуто и хрипло от долгого молчания, как шёпот, сорвавшийся с сухих губ.              — Пока мы топчемся на поверхности, вдали от Сердца системы, узнать это невозможно, — Сказитель медленно повернулся к ней, и в его антрацитовом взоре промелькнул странный, мистический отблеск. — Но у меня есть стойкое ощущение: чем дальше мы будем продвигаться по петлям, тем больше поймём, как здесь всё устроено. Я не могу отделаться от ощущения — артерии ждут, когда мы сделаем правильный шаг.              Повисла тишина, сопровождаемая глубоким мыслительным процессом. Предположение звучало правдоподобно, и в эту логику вписывались и их с Люмин приступы. У системы был свой план.              Они оказались заперты внутри извращённой головоломки, состоящей из десятков, если не сотен циклических петель, и каждая из них сужалась вокруг них, словно невидимая удавка.              Им нужно было спускаться вглубь горы.             

***

                    Собрав всё необходимое, они выдвинулись в путь. На этот раз дорога пролегала вниз по склону, уводя их в противоположную сторону от того места, где они изначально очутились. Белоснежные барханы с каждым часом похода становились всё ближе, а исполинская вершина горы постепенно растворялась в туманной пелене, скрываясь от обзора. Так как Путешественница проснулась только к полудню, они решили не заходить в этот день слишком далеко. Девушка двое суток пролежала пластом, и излишняя нагрузка могла усугубить её состояние. Люмин, разумеется, изо всех сил уверяла Скарамуччу, что чувствует себя превосходно и способна упрямо шагать хоть до вечера следующего дня, но Предвестник оставался непреклонен, прекрасно зная, насколько хрупка и слаба человеческая природа.              Уже через четыре часа спуска путники принялись искать укрытие. По пути им улыбнулась редкая удача: среди мёртвых деревьев мелькнула юркая лисица и пара белок. Люмин, ведомая упрямым азартом, сама смогла выследить и поймать их, обеспечив себя ужином. Сама. Сама. Она твёрдо вознамерилась на этот раз сделать всё без помощи Сказителя, включая разделку туш и разведение костра. Одержимая мимолётным триумфом, она гордо несла добычу почти вприпрыжку, пока они искали место для ночлега.              Наконец у подножия одной из скал обнаружилось небольшое углубление. Пещерой этот скальный карман назвать было трудно — скорее природная тесная каморка, но туда по крайней мере не проникал ветер, а снег на каменном полу лежал тонким, подтаявшим слоем.              Их короткий переход и вечерний сумрак прошли на удивление спокойно. Напарники всё это время почти не разговаривали, погружённые в звенящую тишину.              Люмин сидела на корточках перед аккуратно сложенными сухими ветками, тщетно пытаясь развести огонь. Вот уже добрых двадцать минут она с ожесточением шоркала куском кремня о кремень, но высеченные искры упрямо тухли, не успевая разжечь сыроватый трут. Её пальцы уже онемели от усталости, а на ладонях горели первые болезненные мозоли.              Вопреки всему бахвальству, которым так ярко полыхала Путешественница, ей всё-таки пришлось наступить на горло собственной гордости и обратиться за помощью к отдыхающему неподалёку юноше.              — Эй, Фатуи… Помоги мне, — не выдержав, буркнула она, не оборачиваясь. — Дай искру.              Скарамучча, лениво повернув голову в её сторону, даже не шелохнулся. На его лице промелькнула мимолётная, издевательская ухмылка.              — С какой стати? Ты ведь у нас сильная, независимая охотница, — обманчиво ласково протянул он, упиваясь её раздражением. — Сама поймала, сама выпотрошила — сама и развлекайся. Мне казалось, твоего энтузиазма, лезущего изо всех дыр, должно было хватить хотя бы на это.              — Пф. Ну и больно надо, — Люмин обиженно надулась и резко отвернулась, упрямо перехватывая скользкие камни.              Она с удвоенной силой принялась чиркать кремнем. Минута шла за минутой, удары становились всё глуше, но непослушные искры упрямо летели мимо цели, отскакивая вхолостую. Люмин била по кремню под неправильным, слишком пологим углом, а её уставшие пальцы то и дело соскальзывали, до крови царапая кожу о зазубренные края камня.              Постепенно начинало темнеть.              У Скарамуччи от этого монотонного, безуспешного стука уже начинала раскалываться голова. Терпеть это зрелище дальше было выше его сил. Предвестник раздражённо поднялся на ноги и в несколько широких шагов пересёк каморку.              — Дай сюда, — он бесцеремонно выхватил из её рук куски минералов, намеренно избегая касания к девичьей коже.              Внимательно осмотрев стёртую от упорных, но бесполезных движений поверхность породы, юноша недовольно цыкнул. Совсем рядом, у самой стены, лежала небольшая стопка кремней, которую Люмин до этого бережно собирала, тщательно ощупывая каждый скол отдельно.              Юноша присел на корточки перед этой кучкой и принялся ожесточённо перебирать собранный ею хлам в поисках нужного обломка, способного выдать хоть какую-то искру. Раз за разом, оценивая непригодность острых осколков, он раздражался всё сильнее. Чем больше Сказитель копался в этой россыпи, тем яростнее швырял забракованные экземпляры вглубь пещеры, заставляя их с гулким, рикошетящим стуком отскакивать от скалистых стен.              Люмин становилось всё более неловко. Она буквально сжималась в комок под его гневным сопением.              Наконец, отыскав относительно пригодную пару кремней и окинув их взглядом, полным искреннего презрения, Предвестник одним лишь выражением лица выдал: «Со скрипом, но это лучше, чем остальное».              Сказитель решительно шагнул непосредственно к костру. Опустившись на колено, он первым делом проверил, как разложена растопка — сухие лучины, мелкие щепки и ветошь. Сильные пальцы одним резким, выверенным движением чиркнули камнем о камень. Плотная, яркая искра с первого же удара послушно отскочила в гнездо из ткани, но ожидаемой вспышки не последовало. Юноша нахмурился, коснулся ветоши пальцами и тут же всё понял.              Вот и вся проблема — тряпка успела впитать в себя тонкий, незаметный слой талого снега, оттого и отказывалась разгораться. Сама древесина была сухой, а вот сердцевина растопки безнадёжно отсырела.              Скарамучча раздражённо выдернул мокрый лоскут, швырнул его в сторону, а взамен из внутреннего кармана достал чистую, сухую нить. Секунда — и в каморке весело затрещал долгожданный, яркий огонь.              Выполнив задачу и вернув лицу абсолютную, леденящую невозмутимость, Скарамучча медленно поднялся во весь рост. Он сверху вниз одарил Люмин долгим, презрительным взглядом и тихо, с глубоким, утомлённым вздохом выдохнул в звенящую тишину:              — Дура.              Люмин бесчисленное количество раз успела проклясть собственную лень. Она мысленно кляла себя и в те минуты, пока Предвестник с гневным бубнежом себе под нос швырял в стены несчастную породу, и за весь оставшийся вечер, проведённый у огня за жаркой мяса, и даже когда наконец укладывалась спать, укутавшись в мех. Каким же глупым, нелепым упущением оказалось то, что она очень редко разводила костры с помощью минералов, и попросту не приноровилась. Во время странствий с Паймон они всегда использовали концентрат пиро слайма — этот едкий порошок без лишних вопросов воспламенял любую растопку в считанные секунды, и ему было абсолютно плевать на вымокшую ткань или пропитанный влагой морозный воздух. Но, к её глубокому сожалению, слаймов поблизости не водилось.              Костёр постепенно оседал сизым пеплом, а в теле Люмин, баюкая уставшее сознание, горячим, взведённым снарядом продолжала пульсировать чужая энергия. Спать вопреки тяжёлому дню совершенно не хотелось. Чтобы хоть как-то заглушить эту сытую бодрость, она заставляла себя прокручивать в памяти тёплые, безмятежные воспоминания, которые раньше безотказно помогали уснуть. Люмин то и дело приоткрывала тяжёлые веки, тайком косясь на Сказителя, дремавшего на протяжении нескольких часов в одной и той же застывшей позе у каменной стены. Она разглядывала его подолгу, ошибочно уверенная в том, что погружённый в транс Предвестник не чувствует её упорного, обжигающего взгляда.              В какой-то миг, окончательно разозлившись на саму себя, Путешественница резко повернулась на другой бок, уставившись в скалу. Сильнее поджав к груди колени, она наконец начала медленно засыпать под тихое, мерное потрескивание углей с одной-единственной мыслью — надеясь, что завтра они наконец отыщут центральный узел этой проклятой петли.             

***

             Люмин поспешно позавтракала холодным, заранее приготовленным мясом, и они выдвинулись в путь ранним утром, едва первые робкие лучи солнца начали проклёвываться из-за горизонта.              Путешественница, хоть и питала слабую надежду отыскать узел уже сегодня, подсознательно готовилась к худшему. В самых потаённых уголках души она смирилась с тем, что ей придётся провести в этой обледенелой ловушке ещё несколько недель, а в самых жутких мыслях — долгие месяцы.              Перед ними открывался завораживающий, величественный вид: рассветный свет, блеклыми нитями пробивающийся сквозь замыленный туманом барьер, мягко, словно пуховое одеяло, ложился прямиком на сплошную белоснежную пелену, укрывающую скалы и мёртвые равнины. Золотистое сияние касалось кожи Путешественницы, но совершенно не грело — вокруг стоял настолько свирепый, ледяной воздух, что у спасительного тепла не оставалось ни единого шанса пробиться сквозь него. Небо сегодня казалось непривычно чистым, отливающим давно отцветшей лазурью.       Хребет застыл в первозданном, хрустальном покое, безмолвный и равнодушный к двум затерянным в его складках душам. Искрящийся наст под ногами путников рассыпался мириадами мелких алмазов, а редкие, искривлённые морозом сосны высились вдоль тропы, точно призрачные стражи, застывшие на пороге вечности. Казалось, сама гора затаила дыхание, наблюдая за их медленным, упрямым спуском.              В этот день они успешно добрались до самого подножия внутренних скал. Время уже близилось к полудню, и негреющее светило застыло в зените.              Путники беспрерывно были на ногах около пяти часов, но никто из них не чувствовал и капли усталости. Встречая по пути редкую живность, Люмин, готовая провести в горах ещё одну холодную ночь, безжалостно убивала её. Собрав увесистую охапку из трёх белок и лисицы, она наконец перестала обращать внимание на остальную бегающую вокруг еду.              Они по-прежнему не были уверены в том, что именно ищут. Напарники лишь логично предположили, что центральный узел обязан выдавать себя хаотичным, плотным скоплением элементальных частиц, как это было в первой петле. Поэтому они бродили вслепую, тщательно запоминая местность и примечая каждую глубокую пещеру на случай, если внезапно хлынет буран или ситуация станет критической.              Они продвигались всё дальше вперёд, увязая по щиколотку в искрящихся сугробах, пока тропа не вывела их к относительно тихому плато под защитой нависших скальных выступов.              Вдруг Люмин замерла. Её медовый взгляд зацепился за яркое пятно у подножия каменной гряды.              — Смотри, ягоды, — тихо, но с явным удивлением в голосе позвала она своего спутника.              Скарамучча, шедший чуть впереди, остановился и лениво обернулся. Неторопливо подойдя ближе, он опустил тяжёлый взор на чудом уцелевший куст. На его колючих, покрытых инеем ветках теснились мелкие плоды, застывшие в хрустальном плену, словно драгоценные бусины. Предвестник бесстрастно сорвал одну из них, растёр в пальцах и сухо вынес вердикт:              — Кислые ягоды. Съедобные.              Юноша выпрямился, окинув скалы цепким, оценивающим взглядом. Поскольку они обогнули гору и зашли относительно своего прошлого укрытия совершенно с другой стороны, местность вокруг была ему незнакома.              — Устроим привал, — скомандовал он. — Сиди здесь. Я поднимусь выше и обследую предгорья.              Люмин лишь послушно кивнула, устраиваясь на поваленном, припорошенном снегом стволе древнего дерева. Скарамучча бесшумно, с неестественной пластикой начал взбираться вверх по отвесным уступам. Почти сразу его силуэт затерялся где-то на тридцатиметровой высоте среди ледяных выветренных карнизов скалы.              Оставшись наедине с тишиной, Люмин принялась осторожно собирать кислые ягоды, отправляя их в рот и запивая водой из фляги. Ощущение безопасности, подаренное недавним присутствием Сказителя, расслабило её бдительность. Она слишком привыкла к тому, что он всегда находится рядом.              Слишком.              Это было её роковой ошибкой.              Воздух за её спиной внезапно стал удушающе плотным. Пространство соткалось из инея и рваных тёмных искр за мгновение — артерии беззвучно материализовали фантом Ледяного хиличурла-изгоя. Чудовище с массивными костяными наростами вместо пальцев вынырнуло из белизны сугроба без единого звука. Люмин успела лишь уловить краем уха резкий, свистящий выдох, пахнущий могильным холодом, и рефлекторно обернулась.              Ледяная лапа уже неслась прямо к её лицу, готовая снести голову.              Паника, острая и парализующая, ослепила разум. Люмин не успела потянуться к ножнам, не успела даже вскрикнуть. Но её переполненное до краёв тело, в венах которого взведённым снарядом дремала чужая яростная энергия, отреагировало на смертельный испуг самостоятельно.              Чаша сдетонировала.              Оглушительный, чудовищный взрыв фиолетово-бордового пламени вырвался из её груди колоссальным шлепком. Мощнейшая ударная волна, напитанная электро и пиро, наотмашь ударила в пространство. Фантомного монстра Бездны буквально испепелило на месте, превратив в облако пепла ещё до того, как когти коснулись девичьей кожи.              Волна от сокрушительного всплеска была настолько мощной, что вековой наст под ногами Люмин вздрогнул, раскалываясь глубокими трещинами. Сама Путешественница, не выдержав обратного удара собственной внезапно пробудившейся магии, тяжело рухнула на колени прямо в грязное, подтаявшее от жара месиво. Её прошил парализующий спазм.              Женское тело выплюнуло впитанные элементы одним диким, неконтролируемым шлепком, и теперь Люмин содрогалась в шоке, задыхаясь от жгучей, выворачивающей суставы боли. В ушах звенело, а перед глазами плясали кровавые пятна.              Скарамучча замер среди обледенелых скальных карнизов. Даже на таком значительном расстоянии он отчётливо, всем своим существом почувствовал этот утробный, оглушительный рокот земли. Твёрдый гранит под его стопами задрожал, грозя обвалиться.              Он сразу же направил взор в ту сторону, где оставил Путешественницу. Чуйка не обманула: прямо из той ниши, где он попросил её спокойно посидеть, к выбеленному морозом, бледному небосводу устремился колоссальный, ослепительный столб света. Словно грозовая молния ударила снизу вверх, вспарывая облака.              Предвестник моментально узнал этот почерк. Это была его собственная сила. Сила Сёки но Ками.              Зрачки в панике сузились. Инстинкты, непонятные в своём истоке, взревели, выжигая остатки его манерного безразличия. Он почувствовал, как прямо сейчас тело Люмин уничтожало само себя.              Сверху раздался зловещий, нарастающий хруст — звуковой удар сорвал нестабильные снежные шапки на вершине гряды, и на плато лавиной двинулся многотонный оползень, стирая из виду всё на своём пути.              Скарамучча рванул к Люмин без раздумий. Он сорвался со скалы камнем вниз, используя лишь неестественную, пугающую прыгучесть. Сказитель буквально летел по отвесному склону, с хрустом отталкиваясь от ледяных выступов, уклоняясь от первых рушащихся глыб и опережая несущуюся следом смерть на секунды.              Люмин, скованная жгучей болью в мышцах, могла лишь беспомощно смотреть на то, как на неё лавиной катится ослепительно-белая стена. Сил встать не было. Морозящий воздух сковал лёгкие. Она оказалась на пороге нелепой гибели.              Но в самый последний миг, когда белая пелена уже готова была поглотить её целиком, Люмин уловила смазанный, стремительный силуэт. Скарамучча приземлился рядом с ней с коренастым стуком, взметнув тучу ледяной крошки. На его бледном лице не было прежнего спокойствия — в чертах Предвестника горела дикая, яростная решимость.              — Идиотка! — сорвался на хриплый крик его голос, эхом отскакивая от рушащихся скал.              Вместо того чтобы оттолкнуть её или грубо приказать бежать, юноша единым движением сгрёб её истощённое тело в охапку. Он жёстко прижал Люмин к своей груди, укрывая от летящих осколков льда, и рванул прочь от скалы. Двигаясь на пределе возможностей, Предвестник тащил её на руках, уходя в сторону безопасных равнин, пока за их спинами с грохотом рушились тонны снега, заживо погребая под собой тот самый злополучный куст ягод.             

***

                    Они бежали долго, пока грохот сошедшей лавины окончательно не затих где-то далеко позади, сменившись привычным безмолвием. Скарамучча наконец остановился и бесцеремонно опустил Люмин на ноги, бережно, но твёрдо придерживая за плечи, пока её промёрзшие колени не перестали предательски дрожать.              Путешественница тяжело, рвано дышала, утыкаясь лбом в его плечо. Боль от всплеска постепенно утихала, сменяясь опустошением. Люмин физически ощущала, что добрая половина её, нет — чужих сил, вылилась через скол сверху чаши. Этот безумный выброс оставил внутри лишь ровное, контролируемое тепло.              Сил заметно поубавилось.              — Идиотка… — всё так же впиваясь ногтями в её плечи через густой мех, прошептал Сказитель над макушкой, заставив кожу покрыться россыпью мурашек. — Почему ты просто сидела там? Умереть хотела?              Его тон, вопреки суровым словам, звучал непривычно, неубедительно нежно. В окружавшей их тишине забота Предвестника ощущалась слишком остро.              Продолжая бессильно облокачиваться на его плечо, Люмин медленно подтянула ладони к лицу. Пальцы безостановочно, крупно дрожали, словно от сильного мороза, но кожа при этом горела.              — Эта… эта сила… — осознание случившегося возвращалось лавиной в разы сильнее, чем неслась на них несколько минут назад. Каждый произносимый и вылетаемый слог пугал её только сильнее. Горло сдавило спазмом. — Она… не моя… Она… Она твоя…              С этим признанием её окончательно, с головой накрыл панический приступ. Животный, первобытный ужас перед чужеродной энергией, запертой внутри её вен, мгновенно парализовал волю. Психика попросту отказывалась принимать наличие в обычном, человеческом теле божественных сил. Пульс Люмин сорвался в бешеный, хаотичный галоп — сердце колотилось о рёбра так дико и неровно, словно пыталось пробить грудную клетку. Воздуха катастрофически не хватало. Каждый глоток кислорода казался раскалённым, токсичным газом, который заживо выжигал лёгкие изнутри. Перед глазами поплыли рваные чёрные пятна, а пространство вокруг начало стремительно сужаться, превращаясь в тесную, тёмную клетку.              Голова взорвалась от нахлынувшего хаоса. Мысли больше не подчинялись логике — они неслись нескончаемым, безумным потоком, перебирая худшие предположения, старые травмы и выплывшие прямо перед взором кошмары. Все её подавленные чувства: одиночество, злость на собственное бессилие, остаточная боль от недавнего всплеска и дикий, иррациональный страх стать безвольной куклой, марионеткой в чужих руках — всё это в одну секунду слилось в единую, критическую массу. Внутренний диссонанс из собственных мыслей и обуявших её стихий закипал. Люмин физически ощущала, как трещит по швам, готовая разорваться на куски от нового, ещё более разрушительного неконтролируемого взрыва. Ещё одно мгновение, ещё один всхлип, и эта сила выжжет её дотла, оставив на снегу лишь горстку фуксиевой пыли…              Вдруг этот гул в её голове смёл резкий, встречный порыв ветра. Тёмная тень нависла сверху, сминая её страдания, и чьи-то сильные руки властно обхватили её, отгораживая от всего мира.              Она бесследно утонула в железных объятиях холодного, как лёд под её ногами, тела. Скарамучча жёстко, бесцеремонно сгрёб её в охапку, зависая сверху над содрогающейся в диком треморе девушкой, и мёртвой хваткой впился пальцами в её спину. Его левая ладонь, ища прямой контакт с оголённой кожей, нетерпеливо проскользила по меху выше, безжалостно стягивая накидку дальше на лопатки — всё ради того, чтобы к его пальцам прильнуло как можно больше нагой, беззащитной плоти. Этой же самой рукой, которая обжигала врезавшиеся в кожу мурашки, он властно подтянул голову Люмин к себе, заставляя её взор уйти ему за плечо.              Теперь она прижималась лбом к его щеке, а его пальцы, нежно огладив чувствительную кожу на шее, собственническим жестом перетекли выше, глубоко зарываясь в пшеничные волосы.              Он буквально зажал её в тиски, силой прерывая её панику. Чужие элементали, бушевавшие в её венах, встретив физический контакт со своим истинным хозяином, мгновенно подчинились, утягиваясь обратно через кожу и замыкая контур. Гроза внутри Люмин начала стремительно затихать, усмиряемая его грубым, совершенно бесцеремонным и смущающим всё её естество движением.              — Дыши, — проговорил мужской, бархатный и отчего-то невероятно успокаивающий голос прямо над её ухом. — Просто дыши ровно.              Каждое слово сопровождалось едва уловимым движением его челюсти — Люмин отчётливо чувствовала их у самого своего виска. Она слышала… его дыхание. Впервые за всё время — оно было как угасающий огонёк посреди свирепой бури, который она отчаянно пыталась защитить собственным хрупким телом. Лишь бы послушать его на мгновение подольше.              Сейчас Скарамучча был так близко, но по-прежнему недосягаемо далеко.              В этот миг ей катастрофически, до боли стало мало этой близости. Холодные, но надёжные плечи, обволакивающий тёплый баритон, мерно вздымающаяся грудь — всё подсознательно соблазняло податься навстречу, обнять его в ответ и утонуть в этих тисках окончательно. Под сокрушительным напором собственных страхов и мёртвенного одиночества это запретное чувство усиливалось в разы. Но преодолеть невидимую стену, возведённую между ними, сейчас было невозможно.              Если бы она решилась обнять его в ответ прямо сейчас, она бы всё разрушила. Сломала бы эту едва зародившуюся иллюзию доверия. Единственное, что позволила себе Путешественница под диктовку испуганного разума — робко ухватить плотную ткань его одежды между указательным и большим пальцами, безмолвно цепляясь за него как за спасительный плот.              Постепенно её дыхание приходило в норму.       Они стояли неподвижно среди ледяного хаоса и даже не подозревали, что этот загадочный всплеск энергии уже разорвал прежние правила игры. Таймер новой петли начал свой отсчет, а главный, неразрешимый узел этой загадки находился вовсе не в скалах. Он стягивался прямо здесь, в самом сердце их вынужденных, пугающих объятий.