Крылья для Сорокопута. ПРИКВЕЛ

      Айка проснулась за час до рассвета, когда дом ещё спал, а тишина была такой плотной, что казалось, её можно потрогать руками. В комнате было почти темно — только тонкая полоска серебристого лунного света пробивалась сквозь щель между тяжёлыми шторами, падая на паркет тонкой дрожащей линией. Айка долго лежала неподвижно, разглядывая высокий лепной потолок, на котором при свете дня можно было различить ангелов с расправленными крыльями и виноградные лозы, обвивающие их. Сейчас, в темноте, они казались просто тенями, и это было даже лучше — не нужно было помнить, что они там есть, что они всегда смотрят на неё, напоминая о том, кем ей положено быть.       Она знала эту комнату наизусть. Каждый уголок, каждую трещинку в штукатурке, каждое пятно на старом паркете, которое появлялось, когда шёл дождь и вода просачивалась сквозь неплотно закрытое окно. Она знала, сколько шагов нужно сделать, чтобы дойти от кровати до двери — двенадцать, и сколько от двери до окна — восемь. Она знала, что если прислушаться, то можно услышать, как тикают часы в холле внизу — их бой доносился сюда сквозь толстые стены, приглушённый и далёкий.       В комнате пахло лавандой. Эфирное масло капали в специальную лампу перед сном — мама говорила, что это помогает спать спокойно и не метаться по кровати. Айка не знала, помогает ли. Иногда, когда ей снились тёмные коридоры и чужие голоса, она просыпалась с криком, и тогда приходила мисс Кейн и сидела рядом, пока она не засыпала снова. А иногда ей снилось море — огромное, синее, бескрайнее, которое она никогда не видела, но знала по фотографиям в альбоме матери.       На этих снимках мама была молодой и смеющейся, с длинными тёмными волосами, которые развевал ветер. Она стояла на берегу, прикрывая глаза от солнца, и улыбалась так, как никогда не улыбалась здесь, в этом доме. Айка любила эти снимки больше всего на свете. Иногда, когда никто не видел, она доставала альбом из маминого шкафа и подолгу разглядывала их, пытаясь представить, каково это — стоять на берегу настоящего моря, чувствовать солёный ветер на лице, слышать шум волн. Она представляла, что мама всё ещё та молодая девушка с фотографий, а не та тихая женщина, которая целыми днями сидит в своей мастерской и рисует цветы.       Айка села, сбросив шёлковое одеяло. Простыни были прохладными, и воздух в комнате казался свежим, чуть влажным от ночной росы, просочившейся через неплотно закрытое окно. Она зябко повела плечами и посмотрела на себя в большое зеркало на противоположной стене. Оно было в массивной золочёной раме, с вычурными завитками, которые дед привёз из Франции много лет назад. Айка ненавидела это зеркало. В нём она всегда казалась чужой — слишком правильной, слишком бледной, слишком… как все.       Золотистые волосы, чуть вьющиеся на концах, ниспадали на плечи густой волной. Она провела пальцами по одной из прядей у виска — мягкие, тёплые, живые. И всё же в этом зеркале она казалась картинкой, которую кто-то нарисовал и повесил на стену. Красивой картинкой, но пустой. Стеклянные глаза, кукольные щёки, улыбка, которой её учили много лет — та самая, сдержанная и вежливая, которую полагалось демонстрировать на званых вечерах. Она попробовала улыбнуться сейчас, в темноте, и увидела в отражении что-то чужое и неправильное. — Мисс Камерон, вы уже проснулись?       Голос гувернантки донёсся из-за двери — ровный, безэмоциональный, словно та зачитывала утреннюю сводку новостей. Айка вздохнула и отозвалась, стараясь, чтобы голос звучал так же ровно и спокойно, как у мисс Кейн: — Да, мисс Кейн. Входите.       Дверь открылась, и в комнату шагнула высокая женщина с идеально собранными в пучок русыми волосами. Одета она была в строгое тёмное платье до колен, белый воротничок и фартук — униформа полукровки, работающей в богатом доме. На лице — ни тени улыбки, только профессиональная учтивость. Айка уже давно поняла, что мисс Кейн никогда не улыбается — по крайней мере, при ней. Может быть, она улыбалась кому-то другому, за пределами этого дома, но здесь, в этих стенах, её лицо было как маска. Такая же маска, которую носила сама Айка.       В руках у мисс Кейн был поднос — серебряный, с вензелями семьи Камеронов. На нём стояли чайник с травяным чаем, который мама заказывала специально из какой-то далёкой страны, название которой Айка не могла запомнить, тосты с маслом и джемом, и нарезанные яблоки. Всё как всегда. — Доброе утро, — произнесла мисс Кейн, поставив поднос на столик у кровати. — Сегодня у вас насыщенный день. После завтрака — уроки этикета с мадам Виалет, затем час музыки, а после обеда — примерка платья к вечернему приёму у герцога Дона. — Она помолчала, и в голосе появились нотки, которых Айка не могла понять. — Герцог Дона — очень важный человек, мисс Камерон. Ваш дед будет рад, если вы произведёте хорошее впечатление.       Айка молча принялась за тосты. Она знала этот распорядок наизусть — он повторялся почти каждый день с небольшими вариациями. Иногда вместо этикета были танцы, вместо музыки — рисование, вместо примерки — прогулка в парке с дедом. Но суть оставалась неизменной: её готовили к роли, которую она никогда не просила.       Она жевала тост и смотрела в окно. Там, за стеклом, начинался сад — аккуратно подстриженные кусты, ровные дорожки, цветы, которые садовники высаживали каждую весну в строго определённом порядке. Мама любила этот сад. Она часто выходила туда по утрам, когда солнце ещё только поднималось, и рисовала эскизы цветов в своём большом альбоме с кожаной обложкой. Айка иногда присоединялась к ней, но больше смотрела на то, как мама рисует, чем на сами цветы. Мама улыбалась, когда рисовала. По-настоящему улыбалась, не той дежурной улыбкой, которую надевала для гостей, а тёплой, немного застенчивой, которая делала её похожей на ту девушку с фотографий на берегу моря.       Мама была японкой. Она приехала в Октавию много лет назад, ещё совсем молодой, и вышла замуж за отца Айки — чистокровного аристократа, олимпийского чемпиона по боевым искусствам. Их знакомство было похоже на сказку, которую Айка слышала уже много раз. Они встретились на международных соревнованиях, где мама представляла Японию, а отец — Октавию. Он увидел её, когда она делала разминку перед выступлением, и сказал, что влюбился с первого взгляда. Мама тогда смеялась и говорила, что он просто хотел заполучить в жёны самую сильную девушку, какую только видел.       Но Айка знала правду. Мама уехала из Японии не только из-за любви. Её род был древним — больше тридцати семи поколений чистокровных воинов, и они не хотели, чтобы их дочь выходила замуж за иностранца, пусть даже за олимпийского чемпиона. Мама выбрала отца, и за это её семья почти отреклась от неё. Она редко говорила об этом, но иногда, когда думала, что никто не слышит, она разговаривала сама с собой на японском, и в голосе её звучала такая печаль, что Айка хотела подойти и обнять её. — Мисс Кейн, — спросила Айка, откусив кусочек яблока, — а вы когда-нибудь были на Запретных землях?       Гувернантка замерла. Это была та самая доля секунды, когда маска давала трещину — Айка успела заметить, как глаза мисс Кейн на мгновение стали пустыми, как будто та увидела что-то, что хотела бы забыть, но не могла. Это длилось не дольше удара сердца, но Айка заметила. Она всегда замечала такие вещи. — Запретные земли — не место для таких, как вы, мисс Камерон, — ответила мисс Кейн, и в голосе её появились стальные нотки, которых раньше не было. — Прошу вас не задавать подобных вопросов. Это неприлично. — Но вы там были? — не отступала Айка. Она чувствовала, что нащупала что-то важное, что-то, что мисс Кейн хотела бы скрыть.       Гувернантка взяла пустую чашку и поставила её на поднос с лёгким звоном, слишком резким для её обычно плавных движений. — Я родилась на Запретных землях, мисс, — сказала она, и Айка услышала в её голосе странную смесь гордости и стыда. — И я благодарна господину Камерону за то, что он дал мне возможность работать в этом доме. Но я никогда не говорю о том месте. И вам советую не интересоваться. Это приносит только несчастья.       Она вышла из комнаты, оставив после себя запах, который Айка не сразу смогла определить. Только когда дверь закрылась, она поняла: это был запах страха. Но не того страха, который испытываешь перед опасностью, а того, который живёт внутри тебя и никогда не уходит.       Айка осталась одна. Она смотрела на закрытую дверь и думала о том, что мисс Кейн рассказала ей больше, чем хотела. Она родилась там, на Запретных землях. Она знала, что это такое — жить без правил, без стен, без притворства. Она знала, что такое свобода.       И Айка вдруг поняла, что хочет узнать это тоже.       Урок этикета проходил в малой гостиной — той самой, где висели портреты предков, которые смотрели на Айку с высоты своих золочёных рам с одинаково высокомерными и надменными лицами. Мадам Виалет — полная женщина с седыми волосами, уложенными в высокую причёску, — водила Айку по комнате, заставляя повторять поклоны, приседания и жесты, которые полагалось делать при встрече с высокопоставленными лицами. — Глубже, мисс Камерон, — наставляла мадам, поправляя плечи девочки. — Вы должны казаться смиренной, но не раболепной. Чистокровная женщина не кланяется, она лишь слегка склоняет голову, как будто уступает собеседнику, но в то же время даёт понять, что её род древнее. Вы понимаете разницу?       Айка кивнула, хотя на самом деле не понимала. Как можно быть одновременно смиренной и гордой? Как можно кланяться и при этом давать понять, что ты выше? Это было похоже на один из тех сложных танцев, которым её учили на прошлой неделе — все эти па, которые нужно было запомнить и выполнять в строгой последовательности, иначе всё шло насмарку.       Она смотрела на портреты и думала о том, что все эти люди — с такими же светлыми волосами, такими же бледными лицами, такими же холодными глазами — были её предками. Они смотрели на неё с высоты своих рам, и в их взглядах не было ни тепла, ни сочувствия. Только ожидание. Они ждали, что она станет такой же, как они. Что она будет продолжать их род, их традиции, их игру.       Айка не хотела играть в их игры. — Ещё раз, — велела мадам Виалет. — И запомните: леди не смотрит в глаза собеседнику дольше трёх секунд. Это считается вызовом.       Айка повторила поклон, стараясь считать про себя до трёх, но сбилась на счёте «два», когда взгляд её упал на высокое окно, за которым виднелся сад. А за садом — высокая стена, опоясывающая их владения. А за стеной начинался центр Ромуса. А ещё дальше, за несколькими КПП, начинались Запретные земли.       Мама рассказывала ей, что там живут полукровки и низшие, которые не знают, что такое горячий ужин или мягкая постель. Но мама говорила это с такой печалью, что Айка не могла понять: сочувствие это или осуждение. Или то и другое сразу.       Мама сама была полукровкой — по крайней мере, так считали в Октавии. Её род был чистокровным в Японии, но здесь, в этом мире, её считали чужой. Дед никогда не говорил об этом прямо, но Айка видела, как он смотрит на маму — с вежливым пренебрежением, как будто она была не совсем человеком. И мама терпела это. Она улыбалась, кланялась, выполняла все правила — и никогда не жаловалась.       Но Айка знала, что мама тоже мечтает о свободе. — Мисс Камерон, вы не слушаете меня, — строго произнесла мадам Виалет. — Ещё раз. Иначе мы будем повторять до обеда. — Почему чистокровные не ходят на Запретные земли? — спросила Айка, и вопрос вырвался сам собой, без обдумывания. Она даже не поняла, что сказала это вслух, пока не увидела, как мадам остановилась на полуслове, застыв с приоткрытым ртом.       Мадам Виалет медленно выпрямилась. Её губы, накрашенные бледно-розовой помадой, сжались в тонкую линию. — Потому что там небезопасно, дитя, — сказала она, и в голосе её появились те же стальные нотки, что и у мисс Кейн. — Там живут люди, которые не знают правил. Они могут причинить вам вред. И, кроме того, это не достойно нашего звания. Чистокровный должен окружать себя только чистым. — Она сделала паузу и добавила с нажимом: — Это закон природы.       Айка опустила голову. Она хотела спросить: «А что, низшие и полукровки — это не природа?» — но не стала. Она уже поняла, что ответа на этот вопрос у мадам Виалет нет. Или есть, но такой, который Айка не хотела бы слышать.       Вместо этого она кивнула и снова поклонилась — на этот раз чуть глубже, чем требовалось, чтобы побыстрее закончить урок.       Но внутри неё уже росло что-то новое. Что-то, что она не могла объяснить словами. Это было похоже на зёрнышко, которое только начинает прорастать — маленькое, почти незаметное, но уже живое. Она не знала, что это, но чувствовала, что оно изменит её жизнь.       В полдень, когда солнце достигло зенита и тени под деревьями стали короткими, Айка осталась одна в своей комнате. Мисс Кейн ушла за книгами для следующего занятия, а прислуга суетилась на кухне — до обеда оставалось ещё два часа, и Анджи, главная кухарка, как всегда, нервничала, потому что дед требовал к столу только свежие блюда.       Айка подошла к шкафу и вытащила старую куртку, которую когда-то носила в саду. Она была тёмной, почти чёрной, с большим капюшоном, который закрывал лицо до самых глаз. Куртка уже была маловата — рукава не доходили до запястий, а подол едва прикрывал бёдра, — но всё ещё была пригодна для того, что она задумала.       Она прислушалась к звукам в коридоре. В доме было тихо. Дед уехал в Совет старейшин ещё на рассвете, отец на тренировках — он всегда уходил рано и возвращался только к ужину, уставший и потный, с тёмными кругами под глазами. Мама была в своей мастерской — она почти всегда там, когда не нужно присутствовать на каких-то мероприятиях, и рисовала что-то новое, о чём никогда не рассказывала. Гувернантка где-то с книгами. В доме осталась только прислуга, и они никогда не обращали внимания на то, что делает Айка, если она не мешала им работать.       Айка надела куртку поверх белого платья — оно было слишком нарядным для того, что она собиралась делать, но в шкафу не было ничего другого, что можно было бы надеть не привлекая внимания. Она сунула ноги в грубые ботинки, которые держала под кроватью для таких случаев, и накинула капюшон. В последний момент вспомнила о булавке — маленькой серебряной заколке в форме птицы, подаренной матерью на день рождения. Она сняла её и спрятала в карман куртки, чтобы не потерять.       Выход через служебный коридор она знала с прошлого месяца, когда случайно наткнулась на него, играя в прятки. Дверь вела в узкий проход между кухней и прачечной, а оттуда — к небольшой калитке в ограде, которую иногда использовали садовники, чтобы выносить мусор. Калитка была приоткрыта — садовник забыл запереть её. Айка толкнула деревянную створку и очутилась на улице.       Она не знала, зачем делает это. Может быть, из любопытства. Может быть, от отчаяния. Ей было шесть лет, но она уже чувствовала, что задыхается в этом доме, в этом городе, в этой жизни. Ей хотелось увидеть то, о чём никто не говорит, то, что прячут за высокими стенами и строгими правилами. Она хотела увидеть мир, в котором не нужно было кланяться и считать до трёх, чтобы не обидеть кого-то случайно взглядом.       Она шла по улицам центра Ромуса и чувствовала, как сердце бьётся быстрее. Она делала то, что было запрещено. Она пересекала границу, которую никто не пересекал. И это чувство — чувство свободы — было таким сильным, что она почти забыла о страхе.       В центре Ромуса было шумно. Экипажи и автомобили сновали по мостовым, полукровки в униформе сновали туда-сюда, неся корзины, сумки, детей на руках. Чистокровные в дорогих пальто и шляпах важно проходили мимо, не глядя на прислугу, как будто те были частью мебели. Айка смешалась с толпой — она натянула капюшон так низко, что виднелись только её глаза, и опустила голову, пряча золотистые волосы.       Она направлялась к южному КПП, туда, где Запретные земли соприкасались с центром. Об этом месте она слышала от старших детей на вечеринках — они перешёптывались, что за той стеной начинается настоящая жизнь, а не эта показуха. Что там можно делать всё, что хочешь, и никто тебя не остановит. Что там нет правил.       У КПП толпились люди. Полукровки и несколько низших стояли в очереди, чтобы пройти проверку. Айка подошла к хвосту и встала рядом с женщиной, которая держала за руку двух маленьких детей и несла тяжёлую корзину с овощами. Женщина не обратила на неё внимания — слишком устала, чтобы замечать ещё одного грязного ребёнка. — Документы, — рявкнул охранник — высокий чистокровный в серой форме, с нашивками, которые Айка не узнала. У него было усталое лицо с глубокими морщинами вокруг глаз, как у отца, когда тот возвращался с тренировок.       Женщина протянула бумаги, охранник мельком глянул, кивнул и отпустил. Очередь двигалась быстро — люди знали, что нужно делать, и не задерживались. Когда подошла очередь Айки, она подняла голову и посмотрела на охранника с испуганным видом, как будто потерялась. — Мой папа там, — проговорила она тихо, указывая в сторону Запретных земель. Голос её дрожал — она умела делать это, когда хотела. Мама говорила, что у неё талант к театру.       Охранник нахмурился, глядя на неё. Его глаза скользнули по её одежде — грязной куртке, старым ботинкам, капюшону, скрывающему лицо. — Ты с кем пришла? Где твои родители? — Я потерялась, — прошептала Айка, и на глаза её навернулись слёзы — по-настоящему, не понарошку. — Мне нужно к папе, он работает на той фабрике.       Она указала вдаль, туда, где виднелись трубы старого завода. Охранник проследил за её взглядом, потом снова посмотрел на неё. В его глазах мелькнуло что-то — может быть, жалость, а может быть, усталость от того, что каждый день приходится видеть таких же потерянных детей. — Проходи, — буркнул он, махнув рукой.       Айка прошла через ворота и оказалась на другой стороне.       Запретные земли встретили её запахом. Это был запах сырости, дыма, гнилых овощей и чего-то ещё кислого, что щипало ноздри и заставляло глаза слезиться. Всё вокруг было серым и обшарпанным. Дома казались приземистыми, словно вросли в землю, их стены были покрыты трещинами и пятнами сырости. Улицы были узкими, с выбоинами, по которым разливалась мутная вода, пахнущая канализацией. Здесь не было экипажей и автомобилей — только повозки, запряжённые лошадьми, или редкие велосипеды, которые казались такими же старыми и обшарпанными, как сами дома.       Люди выглядели иначе. Они были худыми, с тёмными кругами под глазами, одетыми в штопаные-перештопаные вещи. У них не было той лощёной сытости, которую Айка видела в центре. Они не улыбались прохожим и не раскланивались. Здесь, казалось, никто не притворялся — они жили, как умели, и не тратили силы на фальшь.       Айка медленно шла по главной улице, разглядывая всё вокруг с жадным любопытством. Она заметила женщину, которая кормила грудью младенца на крыльце, сидя прямо на земле; мужчину, который бил молотом по металлическому листу, не обращая внимания на толпу; детей, бегающих босиком по лужам, смеясь так звонко, словно они были самыми счастливыми на свете.       Она завернула в переулок и вышла к огромному заброшенному зданию с высокими трубами. Ржавые вывески гласили, что это был когда-то завод, но теперь он стоял пустой, с разбитыми окнами и обвалившимися стенами. Айка направилась туда.       Внутри было темно и пахло машинным маслом и пылью. Она шла по бетонному полу, разглядывая остатки станков, сваленные в кучу металлические обрезки, ржавые трубы. Где-то капала вода, и звук эхом разлетался по пустому цеху. Айка остановилась посредине, подняла голову и посмотрела вверх — на разбитое стекло в крыше, через которое пробивался свет. На секунду ей показалось, что она может дышать полной грудью, что здесь, в этом грязном и заброшенном месте, она свободна. — Эй, золотоволосая!       Айка резко обернулась. Из-за груды мусора вышли трое мальчишек. Старший, на вид лет десяти, держал в руке нож с обмотанной тряпкой рукоятью. У него были рыжие волосы и наглые глаза, которые смотрели на неё как на добычу. Двое других стояли чуть позади, переминаясь с ноги на ногу, готовые броситься в любую секунду. — Ты откуда взялась, красотка? — усмехнулся он, разглядывая её куртку. — У тебя же, поди, денег полно. Снимай-ка свои башмаки и браслеты, и мы отпустим тебя по-хорошему.       Айка не испугалась. Странно, но страха не было — только холодная злость, которая поднялась из самого низа живота. Она выпрямилась, сжала кулаки, вспоминая движения, которым учил её отец. Он говорил: «Если ты не умеешь драться, ты не умеешь жить». Тогда она не понимала, что это значит. Сейчас начинала понимать. — Я никому ничего не дам, — ответила она твёрдо. — Уходите.       Мальчишки засмеялись. Младший из них, темноволосый и коренастый, шагнул вперёд и попытался схватить её за руку. Айка ловко ушла в сторону, подсекла его ногу, и он растянулся на полу с громким ударом, выбив из лёгких воздух.       Рыжий выругался — зло, отрывисто — и бросился к ней с ножом. Айка увернулась, но он зацепил её куртку — ткань треснула, и она почувствовала холодный воздух на коже. Она сделала кувырок в сторону, вскочила на ноги, но силы были неравны: их трое, она одна, и у неё нет оружия. Третий мальчишка, молчаливый и худой, зашёл сзади и схватил её за плечи, прижимая к стене. — Давай, режь её, — крикнул он рыжему. — Она брыкается, как кошка!       Айка рванулась, но он держал крепко. Она зажмурилась, ожидая удара, как вдруг раздался громкий звон — кто-то с силой бросил металлическую трубу, и она грохнулась рядом с ногами нападавших. — Сюда идут стражники! — раздался тонкий, пронзительный крик. — Бегите, уроды! Полиция!       Мальчишки замерли на мгновение, затем, услышав шум и крики снаружи, переглянулись и бросились прочь, исчезнув в лабиринте руин так же быстро, как и появились.       Айка открыла глаза и увидела тощего мальчика, стоящего в проёме окна. Ему было не больше пяти-шести лет — она сразу поняла это по росту. У него были чёрные, спутанные волосы, огромные тёмные глаза, грязное лицо и синяк под левым глазом, который уже начинал темнеть. Он держал в руке камень, готовый метнуть снова. — Ты дура, что ли? — крикнул он, спрыгивая с подоконника. — Сюда нельзя ходить одной! Они тебя убили бы!       Он подбежал к ней, схватил за руку — не грубо, но настойчиво, как будто боялся, что она снова убежит. — Бежим, быстро!       Она не стала спорить. Вдвоём они выскочили из завода и нырнули в узкий проход между двумя обветшалыми зданиями, где пахло мочой и жжёным пластиком. За ними было пусто — мальчишки не стали возвращаться.       Они остановились в небольшом дворике, заваленном мусором. Здесь было тихо, только где-то вдалеке лаяла собака и кричали дети. Мальчик отпустил её руку и тяжело перевёл дыхание. Он смотрел на неё с любопытством, смешанным с недоверием, как будто не мог понять, что такой, как она, делает здесь, в этом мире. — Ты кто вообще? — спросил он, вытирая грязной ладонью разбитую губу. Кровь уже запеклась, но он всё равно дотронулся до неё и поморщился. — И откуда у тебя такие волосы? Они светятся, как солнце. — Я Айка, — ответила она, чувствуя, как сердце всё ещё колотится где-то в горле. — Я из центра. А ты? — Абель, — буркнул он, отворачиваясь, как будто стеснялся своего имени. — Я из интерната, за той улицей. Меня часто бьют, но я привык.       Она посмотрела на его синяки и ссадины. На руках были старые шрамы, на локтях — коросты. Он был тощий, почти прозрачный в грязной одежде, но в нём чувствовалась какая-то внутренняя пружина, готовая распрямиться в любой момент. — Зачем ты помог мне? — спросила Айка. — Ты мог просто пройти мимо.       Абель пожал плечами, не глядя на неё. — Они и так уже достали. Не люблю, когда слабых обижают. А ты, хоть и дура, но бьешься как… как воин. Редко такое увидишь среди ваших, — он кинул взгляд на её светлые волосы, выглядывающие из-под капюшона. — Ты ведь чистокровка, да? — Да, — призналась она, и почему-то в этом не было гордости. Наоборот, стыда. Стыда за то, что она была частью мира, который создал такие места, как здесь, где дети вынуждены драться за еду. — А ты полукровка? — спросила она, повторяя слово, которое часто слышала в доме. — Ага, — усмехнулся он. — Полукровка, отброс. Так меня называют воспитатели. Но мне плевать.       Он опустился на бетонный блок, с которого свисала ржавая арматура, и посмотрел на неё снизу вверх. Айка села рядом. — Расскажи про интернат, — попросила она. — Скучно там, — пожал плечами Абель. — Еда мерзкая, спальня общая, старшие бьют младших. Но я научился прятаться, — он хитро улыбнулся, и в глазах мелькнул огонёк, которого раньше не было. — Знаешь, там есть подвал, в который никто не ходит. Я туда прячусь, когда Ноэль ищет, чтобы отлупить. — Ноэль? — Главный задира. Он меня ненавидит. Говорит, что я ворую его хлеб, хотя я ворую у всех, — он рассмеялся, и смех его был резким, взрослым, не соответствующим его возрасту. — А что ты делаешь здесь? Ты же из богатой семьи, у тебя, наверное, дом с садом и слуги. — Есть, — кивнула Айка. — Но там скучно. Все говорят только о политике, о манерах, о том, как не опозорить фамилию. Дед учит меня быть идеальной чистокровкой, а я… не хочу.       Абель посмотрел на неё с интересом, как будто впервые видел что-то подобное. — Не хочешь быть чистокровкой? Это же круто — у тебя есть всё, что захочешь. — А я не хочу ничего, что можно купить, — ответила Айка, и в голосе её послышалась горечь, которую она не могла скрыть. — Я хочу свободу. И честность.       Он молчал, обдумывая её слова. Потом вдруг встал и сказал: — Пойдём, я покажу тебе одно место.       Они прошли через весь двор, перелезли через груду мусора и оказались на маленькой возвышенности — крыше бывшей котельной, откуда открывался вид на весь Ромус. С одной стороны — центр, с сияющими куполами и башнями, с другой — Запретные земли, серые и приземистые, но живые. — Видишь? — Абель развёл руки в стороны, как будто обнимал весь город. — Там живут те, кто не знает, что такое ложь. Они воруют, дерутся, обманывают, но они не притворяются. А вы там, — он кивнул в сторону центра, — вы все играете роль. — Да, — тихо сказала Айка. — Именно поэтому я здесь.       Она полезла в карман и достала булавку-птицу. Серебро блеснуло на солнце, и Абель зажмурился, как будто свет ослепил его. — На, держи. Это тебе, за то, что спас меня.       Абель посмотрел на булавку с подозрением. — Дорогая вещь. Ты уверена? Я могу её продать. — Продавай, если хочешь, — ответила она. — Или храни. Она как… напоминание, что кто-то был честен с тобой.       Он взял булавку, покрутил в руках, разглядывая тонкую гравировку на серебре. Затем убрал в карман своих порванных штанов и улыбнулся — по-настоящему, впервые за этот день. — Спасибо. — Научи меня чему-нибудь, — попросила Айка. — Тому, чему учат здесь. Как воровать, или как прятаться, или как драться.       Абель рассмеялся: — Ты и так неплохо дерёшься, для такой маленькой. — Но я хочу научиться не проигрывать.       Он задумался, потом сказал: — Хорошо. Смотри.       Он показал ей, как бесшумно передвигаться между мусорными баками, как приглушать шаги, как выбирать тени, чтобы слиться с ними. Она повторяла за ним, и у неё получалось лучше, чем она ожидала. У неё было то, что он называл «чутьём» — способность чувствовать, где опасность, а где нет.       Когда солнце начало клониться к закату, они сидели на той же крыше, и Абель рассказывал ей о том, как однажды украл из лавки пирожок с мясом, а торговец гнался за ним через весь район, и он спрятался в канализации. — Я сидел там полчаса, пока он не ушёл, — смеялся он. — Зато пирожок был вкусный.       Айка тоже смеялась, и её смех звенел в вечернем воздухе, такой чистый, что Абель замолк и посмотрел на неё удивлённо. — Ты красиво смеёшься, — сказал он, затем смутился и отвернулся. — Спасибо.       Они помолчали. Айка посмотрела на небо, уже окрашенное в лиловые и оранжевые тона. — Мне пора. Меня будут искать.       Абель кивнул, но в его глазах промелькнула тревога, которую он не смог скрыть. — Ты вернёшься? — Завтра, — пообещала она. — В это же время.       Когда Айка вернулась домой, уже стемнело. Она пролезла через калитку, скинула грязную куртку в саду и на цыпочках проскользнула к себе в комнату. В доме было тихо — никто не заметил её отсутствия. Или не подали виду.       Она долго стояла под тёплым душем, смывая пыль и грязь, разглядывая своё отражение в мутном стекле. В зеркале она была прежней — золотоволосой девочкой из семьи Камеронов, но внутри всё изменилось. Она встретила того, кто не притворялся, кто смотрел на неё без страха и лести. Она почувствовала, что мир, в котором она жила, был не единственным.       Перед сном она снова подошла к окну и посмотрела в ту сторону, где за стеной начинались Запретные земли. Там, в темноте, жил мальчик по имени Абель, который научил её быть свободной. — Я вернусь, — прошептала она, касаясь холодного стекла. — Обязательно вернусь.       И она знала, что это не просто слова. Это была клятва, которую она дала самой себе — и ему.