Sensitive Saint Sacrifice

3,1415926535897932384626433832795∞ * Тишина. Шелест листвы. Влажная трава под голыми ступнями. Эхо громкого смеха. Река спокойная и тихая. В ней отражаются жемчужные отблески. Старая пристань катамаранов покачивается на волнах. Джошуа лежит на траве на спине с вытянутыми руками и закрытыми глазами. Даже через сомкнутые веки в них попадает упрямое солнце. — И что? В итоге, всё было так просто? Приходится открыть глаза. Закатный вид на Ханган заставляет зажмуриться, чтобы проморгаться несколько раз от ослепляющей яркости. Сынчоль ставит перед друзьями на землю три персиковых баблти, купленных в палатке неподалеку. — Думаю, всё было очень сложно, — говорит Джошуа, все еще щурясь. Он садится на траву, скрестив ноги, и протыкает острым краем трубочки крышку от своего стакана. А потом ойкает и лезет в сумку, чтобы достать оттуда солнцезащитный крем. Сынчоль корчится от отвращения, когда по его лицу размазывают странную текстурно массу, но все-таки поддается. Джошуа уже столько раз ему говорил, что, оказывается, если этого не делать, потом будут какие-то пигментные пятна. Когда бьюти-экзекуция подходит к концу, он садится между друзьями и обнимает руками колени. Толкает немного плечом задумавшегося о чем-то Сокмина. Тот оживает моментально, и озвучивает то, что крутилось всё это время молчания в его голове: — И что нам теперь делать? Мы остались здесь одни, у нас никого нет. — Моя мама всегда будет вам рада, — тут же выпаливает Джошуа, делая первый глоток баблти и зажмуриваясь от удовольствия. В нем, конечно, слишком много сахара, но один раз в неделю можно себе позволить. — Да и мы… ну… — он отводит взгляд, — приходите к нам в любое время. “к нам” “домой” — И мой дедушка тоже, — кивает быстро Сынчоль. — Он разрешил мне вас позвать. Если хочешь, — он поворачивается к Сокмину, — можешь пожить у меня какое-то время. На одной из моих подработок требуются люди, я могу спросить возьмут ли они тебя. Работа не сложная, надо клеить этикетки на скотч на конвейерной ленте. А платят столько, что можно хоть каждый день покупать себе баблти, — он трясет своим стаканом прямо перед глазами друга. Сокмин улыбается, щурясь от ярких лучей, и кивает. Повисает недолгая пауза, на фоне которой, как в филлерной сцене фильма, проезжают машины на трассе неподалеку и слышны разговоры прохожих, резко словно искусственно становящиеся громче. — И что теперь? Будем бегать в найках вечерами по берегу реки Хан после работы, есть хот доги и пить айс латте? — Джошуа смеется от того как морщится Сынчоль. — Жить самую обычную жизнь? Они все трое чувствуют как от этих слов фантомно загораются на коже рубцовые шрамы. Обычное было для них так долго недосягаемым, что стало самым особенным на свете. Сынчоль решается какое-то время, а потом все-таки тихо спрашивает: — Сокмин, а Харин?.. — Под следствием, — тут же отвечает тот, даже не дослушав вопрос. — Минхао говорит, что ее ждет психиатрическое освидетельствование. — И как ты? Сокмин молчит. Вместо ответа он вдруг поворачивается и наваливается на них обоих, чтобы уронить на землю и под смех превратить в запутавшийся клубок котят. Когда Сынчолю удается выбраться из захвата, в котором он оказывается по воле случая посередине, и скинуть с себя чужую ногу, он садится, поправляет отросшие волосы (оказывается, это может быть и красиво) и всматривается в блестящую гладь воды. — Вчера на моей работе… один парень постоянно повторял как ненавидит родственников своей жены. А я только думал, что вау, у него есть жена и родственники. — Ну это не всегда благословение, — иронично замечает Джису, мысленно делая глоток страшной запрещенки за память отца. — На твоем месте я вообще бы молчал, — Сокмин говорит это совсем не зло, треплет потом по каштановым волосам и с интересом останавливается на болтающейся из проколотого уха длинной сережке. Ему еще столько предстоит узнать. — У нас ведь тоже были посиделки в храме, — вспоминает Джошуа. Это похоже на то, как вспоминают свой выпускной собравшиеся друзья. — Помните, ту рыжую девчонку, по которой сох Сынчоль? Она готовила самый вкусный кимчи на свете, — он мечтательно закатывает глаза, пока Сынчоль смущенно тыкает его в бок, не совсем рассчитывая силу. — А вечера, когда мы делали вид, что читаем писания, а сами убегали на чердак и обсуждали украденный фильм? — Я помню, как Сокмин должен был разжигать костер и чуть не подпалил всю общину, помнишь? — Сынчоль фыркает совсем по-ребячески. — Было так смешно. — Лучше бы подпалил, — бурчит Сокмин. После очередной, совсем недолгой улыбчивой паузы, Джошуа решается заговорить первым: — Мы были друг другу единственной семьей. Он чувствует как рука Сокмина сжимает его руку, найдя ее на яркой траве. — Мы ей и останемся. — Джису, — вдруг говорит и Сынчоль. Он не смотрит на них, но бурчит так, что они все равно слышат. — Спасибо тебе. Всё это – благодаря тебе. Джошуа улыбается растянуто и лениво и переводит взгляд на спокойную гладь реки Хан. Космические реки – одна из самых красивых частей вселенской истории. На Земле вода течет по ручьям, затем впадает в реки и океаны. В Космосе – практически то же самое. Галактики медленно дрейфуют вдоль невидимых гравитационных потоков, постепенно приближаясь к более массивным областям. Поэтому карту Ланиакеи часто сравнивают с картой речных бассейнов. А что такое Ланиакея? *** — Лучше молчать и казаться дебилом, чем открыть рот и развеять все сомнения. — Сынкван! Да за что ты так не любишь Росса?! — А его кто-то вообще за человека считает? Субин лыбится прямо в пиццу. Ему, конечно, очень интересно. Было бы при всех других обстоятельствах, слушать сейчас Сынквана и его отлично обоснованные оскорбления. Но сейчас он может только есть и хихикать. Потому что сегодня и Росса он любит больше всего, и нападки Сынквана и споткнувшегося о ножку стола Бомгю, пытающегося дотянуться до пива. Добыв себе долгожданную бутылку и открыв ее, Бомгю валится на диван обратно и оглядывает взглядом всю комнату. Они втроем. Сидят и допоздна смотрят сороковую по счету серию “Друзей” под пятую пиццу. Второй день подряд. Затянувшаяся студенческая вечеринка. Шторы плотно закрыты, чтобы было невозможно даже узнать, сколько за окном времени. На кухне щелкает чайник, потому что Сынкван наконец-то “полюбил себя и начал следить за фигурой”, а в пиве очень много калорий (конечно, в отличие от пиццы). Бомгю улыбается: так, как улыбается только тогда, когда забывает, что на него смотрят. Мягко и очаровательно, уязвимо и неосознанно. На него не смотрят, но с ним рядом находятся. И это важнее. Сынкван сошел с ума так давно, что уже успел вернуться обратно к себе и теперь он совсем уже не страшный. Субин даже успокоился со своими виноградинками, забыв на два вечера о том, что ему нужно чему-то там соответствовать. Они не сидели так, втроем, с момента его назначения, потому что все были по уши зарыты в свои проблемы: в их причины и следствия. А не потому что кто-то виноват. Теперь Бомгю это понимает. Когда начинается опенинг очередной, уже сорок первой подряд серии, Сынкван, обнимая руками теплую кружку с чаем, вдруг настороженно изгибает бровь и поворачивается к друзьям не на экране, а разделяющим с ним мягкий диван: — А как так вообще получилось, что у нас троих совпали два выходных подряд? Субин хмыкает, делая большой телевизор немного тише. — Ёнджун залез в мое расписание на ноутбке и поменял график. Думал, видимо, что я не замечу? Он походу решил, что после дела Ордена город еще долго будет не готов к новым потрясениям… в виде каких-нибудь украденных лилий, — он смеется, но пытается сделать это грозно: чтобы дать понять, что они тут вообще-то все еще стражи порядка. — Так что сможет два дня пожить без лучшей команды полицейских. Героям тоже нужен релакс. И пицца, и чипсы, и дешевое пиво. — Ему нечего больше красть. Его цветочек-то тут, — фыркает манерно Сынкван, дергая за мелированную прядь сидящего рядом с ним друга. Бомгю шипит и закатывает глаза. Но тут же цепочкой ассоциаций вспоминает: — Кстати. Ты же видел, что Гаин рассталась со своим пАрНЕм? — Пфф, — фыркает Сынкван, — услышал от общих друзей, в инсте-то я ее заблокировал. — Дура, — поддакивает Субин, удобно устроившийся в мягком углу дивана. Они чокаются друг с другом новыми треугольничками сырной пиццы и одновременно меняют положения ног, перебрасывая одну через другую. Когда они на “взятой в аренду” полицейской машине подъезжают к участку на следующее утро, Бомгю открывает фронтальную камеру на телефоне и наклоняется ниже к бардачку — так, чтобы их всех было видно на фотографии, тут же отправленной в сторис. Субин показывает знак “peace” двумя пальцами, а Сынкван успевает только скорчить смешную рожицу. Они два дня смотрели Друзей и ели пиццу. И ни-че-го больше не делали. Интересно, какие страшные ужасы успели за это время произойти в находящемся в отходняке от последних новостей городе? — Субин-ши, — говорит дрожащим голосом дежурный, встречающий их на входе в участок. — Я не понимаю как это получилось, но тетрадь прихода закончилась… тут какие-то странные цифры… Субин, прищурившись, подходит и начинает внимательно изучать место преступления, не замечая как замирает позади него Бомгю. — Привет! Ну как отдох… Ёнджун появляется из-за угла, понимает все очень быстро, смотря на лейтенанта-по-совместительству-соседа и раскрытую тетрадь в его руках, и тут же пытается развернуться на пятках, чтобы сбежать. Белый свет коридора отдается холодом на его розовых волосах, придавая им серебряные отблески. — Это что? 3,14… — Субину нужно примерно столько же в секундах, чтобы осознать. — Число Пи? Чьих это… — до него доходит быстро. — Ёнджун! А ну стой! Иначе весь мой гнев достанется только ему! — Субин только еще за ухо Бомгю не берет, только тычет в него пальцем. Дежурный, предвосхищая скандал, аккуратно скрывается обратно в своей закрытой будке. Сынкван только шире открывает любопытные глаза. Ёнджун тяжело вздыхает. И поворачивается обратно к ним, чтобы виновато посмотреть на рассматривающего тетрадь соседа. Он сейчас похож на напуганного наказанием котенка… ну или так кажется только Бомгю. — Это вам тетрадь прихода полиции или девчачий дневник для свиданий?! — Субин машет тетрадкой перед носом Бомгю. А потом кидает ее в мусорку, идеально попадая и увеличивая тем самым эффектность своего гнева. — Всё, никаких больше! Не в мою смену! Число Пи закончилось, вам ясно?! Повисает пауза, которую Субин, как он думает, вызвал своей устрашающей тирадой. Пригрозив напоследок обоим по очереди указательным пальцем, он забирает развесившего уши Сынквана практически силой и уходит с ним в сторону лестниц. 3…2…1… “Ты сказал, что будешь встречаться со мной только когда закончится число Пи” Бомгю поднимает уже на подошедшего к нему вплотную Ёнджуна глаза, полные осознания. До него доходит то, что только что произошло. “Только когда закокончится…” Он же тогда сказал это только из вредности. — Число Пи не может закончиться… — медленно говорит он. В голове тут же всплывает свое дерзкое условие. Что-то вроде “достань звезду мне с неба”. Бомгю version. И Ёнджун достал. “Число Пи закончилось, вам ясно?!” — эхом проносится крик Субина. — Ты что, специально? — спрашивает Бомгю осипшим шепотом, чтобы никто не услышал. — Слово начальника закон, да ведь? Теперь нам придется встречаться, — Ёнджун подходит ближе и, забирая чужую руку, рисует кончиком пальца на запястье знак бесконечности. — Это следующая цифра. Кстати, у меня был второй вариант. На случай, если бы это не сработало. Я хотел ошибиться в своей цифре. Так это было бы уже не число Пи, так что оно как бы закончилось. И еще был вариант… Но Субин подыграл им с первого раза. Бомгю рассматривает жалобно торчащую из мусорного ведра тетрадку и пытается, изо всех сил пытается, скрыть предательски расползающуюся по лицу улыбку. Этажом выше, оказываясь в своем кабинете и тут же забывая про дурацкое баловство, Субин открывает диалог, которого всё это время боялся. Теперь хотя бы можно зацепиться за повод для разговора. Кому: Ким Мингю-ши сонбэним капитан НБР “Господин начальник, мои подчиненные совсем отбились от рук после нашего головокружительного успеха. Мне нужен совет” “Вообще-то… мне тоже нужен от тебя кое-какой совет”, — Мингю отвечает практически моментально. — “Заеду за тобой через полчаса, ладно?” “Да, я знаю одну кофейню с очень вкусными пирожными, тут недалеко” “Позавтракаем заодно” В ответ от Мингю приходит такоой дебильный довольный стикер. Но… какой еще совет может дать ему Субин? Ведь всё в чем он разбирается, – это вкусы пирожных. Так вот. Ланиакея — одна из самых красивых идей современной астрономии. Доказательство того, что наша галактика — часть чего-то настолько огромного, что почти невозможно осознать масштаб. Само слово «Ланиакея» происходит из гавайского языка и означает «необъятные небеса» или «безмерный рай». Это сверхскопление. 100 000 галактик, соединенных в одно целое, диаметром в 520 миллионов световых лет и суммарной массой 100 квадрилионов масс Солнца. Причем тут космические реки? В какой-то момент учёные начали изучать не только расположение галактик, но и направления их движения. Оказалось, что множество галактик словно текут по своеобразным «рекам» в сторону общих центров их притяжения. По этим потокам и удалось определить границы Ланиакеи. Космические реки помогли Космосу создавать сообщества: галактикам объединиться и почувствовать себя частью единого целого. “вдвоем” “с кем-то вместе” Если наша галактика — дом, то Ланиакея — наш город Спустя полчаса Субин ковыряет десертной вилкой остатки своего вишневого пирожного и не может поверить, что разговор с Мингю может идти так легко. Он даже вспоминает и осмеливается первый начать тему, которой тот как будто стесняется (?) — Хён, а о чем ты хотел спросить? — Вообще-то, — огромный серьезный капитан НБР превращается в застенчивый эмодзи прямо на его глазах, — мне нужен твой совет насчет кое-чего… личного. Я почему-то тебе доверяю. * Механический голос сообщает “двадцать третий этаж” Кому: Ли Джиён «Можем поговорить?» — И кто это тебе мозги вправил? — Тот, на кого я бы никогда в жизни до этого не подумал. “Вообще-то, мне тоже нужен от тебя кое-какой совет” — Последний раз, когда ты попросил меня с тобой поговорить, ты начал заикаться и бросил трубку, — Лиз изгибает бровь, доедая кусочек своего маковского бургера и с укоризной смотря на собеседника. Все-таки есть что-то приятное в том, когда кто-то заламывает самого опасного маньяка последнего десятилетия, а потом боится тебя до усрачки. И очень милое. — Я… — Мингю сейчас вообще не похож на взрослого и серьезного начальника, в котором больше 185см роста и прилично мышц в килограммах. Даже несмотря на то, что он одет в самый официальных из своих костюмов. Он краснеет как школьник и отворачивается, чтобы избежать взгляда глаза в глаза. — Я учел все свои ошибки с того раза, понятно? Да и Джиён сейчас совсем не похожа на Лару Крофт. И вообще на любой из своих излюбленных образов. Она сидит на письменном столе, болтая ногами в воздухе. Туфли на высокой шпильке валяются в разных углах кабинета: слава богу, что есть немного времени чтобы дать ступням отдохнуть. Мингю, бросая на нее неуверенные взгляды, видит всё: и то, что при нем ее спина не идеально прямая — как бывает на важных приемах, и то что красный лак на ногте указательного пальца облез, когда она прищемила руку багажником от мотоцикла, и может быть даже фигура не как с обложки журнала. Но ему наплевать. Он никогда не видел женщины красивее в хитросплетении всех своих качеств и ему хочется об этом кричать. Любая мысль о прикосновении к ней вызывает панику нервов. И да, даже если сейчас она вытирает пальцы после бургера о свое платье.. Мингю глупо хихикает. — В общем, есть же вот вишневые пирожные, а есть вишнево-ореховые так еще и с кремом. И звучит же как будто бы круто, да? Но суть в том, что простое пирожное вкуснее навороченного. — Мингю, — снисходительно улыбается Лиз. — Ты че несешь? — Я пытаюсь объяснить, тихо, — на наглядном примере, который ему вчера показали, — что иногда не нужно слишком много накручивать и слишком о многом думать, понимаешь? Из-за этого мы сами выстраиваем вокруг себя никому не нужные стены. Думаем, а вдруг можем быть еще лучше, еще достойнее? Добавляем в вишневое пирожное там крем и орехи… а потом понимаем, что любим вишневое пирожное больше всего на свете. Пока Мингю сам путается в глубоких метафоричных объяснениях, пытаясь пересказать слова Субина, он даже не замечает как Лиз тянется к нему и, прикрыв глаза, легко чмокает в губы. Поверхностно и невесомо. И отскакивает тут же, улыбаясь и наслаждаясь совершенно растерянным взглядом. Один очень умный человек на примере пирожных с вишней и тремя другими начинками объяснил ему вчера, что он слишком много думает и вечно всё усложняет. — Жесть какой ты сейчас милый, — Лиз хочется взять и потрепать его за щеки, посылая к черту весь профессионализм. Им друг с другом легко и привычно. Даже ошибаться и делать глупости. Так и определяется родной и подходящий тебе человек. — Я начальник отдела НБР, — бурчит Мингю. Его руки так и остаются нелепо протянутыми по инерции: готовыми сомкнуться на хрупкой талии. — И нам нельзя целоваться, мы вместе работаем. — Уже нет, — Джиён нажимает несколько кнопок на своем телефоне в ярко-красном чехле и протягивает ему открытый диалог с Джихуном. — Мне предложили занять место капитана центрального участка полиции. Мингю пару раз хлопает глазами, будто это помогает процессу осознания и переработки информации. — Начальник полиции? Всего отделения? О господи, Субин бы не обрадовался, когда узнал, что вчерашним вишневым пирожными была его будущая начальница… Между бровей у Лиз закладывается глубокая складка непонимания. — Чего? — в какой раз спрашивает она. Мингю тянется к ней: руками, мыслями, подростковыми фантазиями и не детскими желаниями. Беззащитно укладывает голову на ее плечо. — Ты сегодня такая красивая, — шепотом говорит он, вдыхая дурманящий запах духов, — и так вкусно пахнешь… — но когда до него доходит, он тут же отскакивает. — Ты только ничего не подумай! Я бы не хотел, чтобы ты подумала, что я каким-то образом умоляю твои заслуги как агента.. и как потенциального начальника полиции! Что я могу повести себя как-то неуважительно только потому что ты женщина, а ты же женщина. Поэтому я никогда… И я не считаю что твоя красота имеет какое-то отношение к профессиональной деятельности. Ни в коем случае! Я… хотел поздравить тебя с будущим назначением и… — Мингю уже сам улыбается, видя как пытается не заржать его собеседница… — и ты такая крутая, с ума просто сойти. Лиз протягивает руки, чтобы обнять за шею в ответ. Притянув за галстук, дает щелбан, стукая по лбу длинными острыми ногтями. — Господи, какой же ты придурок. Пойдем уже, нам пора на доклад. Мингю, пыхтя что-то себе под нос, отстраняется, собирает раскиданные по кабинету лаковые туфли и присаживается на одно колено, чтобы помочь их обуть. А потом, легко взяв за талию, помогает спрыгнуть со стола, по пути невесомо касаясь губами щеки. Ланиакея изменила взгляд на Вселенную. Раньше сверхскопления представляли как просто большие скопления галактик. Теперь мы знаем, что они — как части огромной космической сети, где галактики текут вдоль невидимых нитей, образованных гравитацией и распределением вещества. Это очень напоминает русла рек или кровеносную систему, только в масштабах сотен миллионов световых лет. Всё движется и меняется. Важно только лишь выбрать верное направление. В самым большом конференц зале правительственного здания набивается огромная толпа. Его стены как будто бы вот-вот лопнут от перенапряжения и ожидания. От гула голосов дребезжат окна. Журналисты настраивают камеры, стараясь занять для них место с самым удобным углом обзора. А кому бы не хотелось услышать правду в числе самых первых? Они все здесь, собираются наконец на доклад, который всё объяснит. — Госсподи, — растягивает Минхао, — даже сегодня не можешь выглядеть как человек. — Твой костюм мне не идет! — Джонхан вертится как уж под цепкими пальцами коллеги и все равно никуда не может деться. — Всё что угодно лучше того, в чем приперся ты! — шикает Минхао. — Вообще-то, очень идет, просто такие вещи нужно уметь носить, понимаешь, — он заворачивает рукава белоснежного пиджака и закрепляет их фиолетовыми запонками, открывая немного для глаз тонкие запястья Джонхана. Укладывает его блестящие (спасибо за то, что хотя бы помыть не забыл) черные волосы и закрывает подобие прически лаком, всегда хранящимся в его кабинете. Джонхан начинает фыркать и плеваться, как щенок, который случайно сунул холодный любопытный нос во что-то невкусное. Минхао одевает его как свою куклу, даже делится одними часами из собственной коллекции, “чтобы выглядел прилично”. Никто не должен знать, сколько платят на самом деле штатным сотрудникам НБР. Уже перед самым выходом к собравшимся Джонхан зовет тихо, потупив взгляд перед зеркалом: — Эй, Мёнхо-я. Тот реагирует моментально. — Переживаешь? — Я? … пфф, — Джонхан закатывает глаза от того как моментально и прямо его законтрили. — Да это же как доклад в универе сделать. Раз два пив пав и готово, мы победили плохих дядей йоу, — он, чтобы придать своей позе уверенности, облокачивается на стол и нажимает на неровно лежащую книгу, которая тут же переворачивается. Сам летит вниз следом за ней. Минхао успевает подхватить его под локоть, чтобы поставить легкое тело обратно в вертикальное положение. — Слава богу, спас свой костюм, — ворчит он. А потом протягивает кулачок, по которому Джонхан бьет. Набирает полные легкие воздуха и кивает. — А я вот волнуюсь. Они выходят к кафедрам, становясь с двух сторон от огромного экрана с презентацией. Джонхан поднимает глаза на зал и видит свое отражение намного ярче в лисьих глазах на задних рядах, чем в зеркале пяти минутами ранее. Он полностью в белом. Костюм Минхао — черный с золотыми вставками, на которые падает закатный свет через панорамные окна. Золотой свет теплый Белый – всегда холодный Золотой — свет сердца Белый — разума Золотой — память Белый — правда Золотой — человек Белый — космос Золотой — жизнь Белый — бесконечность Надо было еще внимательнее слушать Тэхена, врубившегося во всю азиатскую символику, еще что-нибудь интересное бы запомнил. Отбрасывая мысли про колористику, Джонхан откашливается и приближается к микрофону. — Здрасьте. То есть… добрый вечер. Сегодня мы рады, точнее не очень, если честно хах, представить результаты нашего расследования деятельности на территории Южной Кореи преступной организации, известной как "Орден Явления Мести Вонгви". Операция по его ликвидации завершилась в ночь с 15 на 16 августа этого года, — он стучит пальцами по микрофону, заставляя всех поморщиться от звука и тут же извиняется неловким кивком. — В ходе нее были арестованы глава организации Сон Тхэген, некоторое время занимавший пост премьер министра страны, его дочь Сон Харин, а также ряд высокопоставленных участников культа, включая депутата Национального собрания Кан Сонмина и директора Сеульской национальной библиотеки О Сынхвана. На экране за ними, под всеобщее оханье, появляются фотографии всем известных лиц. — На первый взгляд деятельность Ордена выглядела как религиозное движение, основанное на борьбе с последствиями японской оккупации, — продолжает Джонхан уже чуть более уверенно. — На практике же историческая трагедия стала лишь инструментом для оправдания серийных убийств, запугивания общества, расширения политического влияния и личного обогащения руководства. Каждое убийство тщательно инсценировалось членами Ордена как религиозный обряд. Рядом с телами нами были обнаружены намеренно разрушенные предметы синтоистского культа: жезлы онуса, бумажные ленты сидэ, фрагменты ритуальных веревок симэнава, а также другие элементы японской религиозной символики. Джонхан даже не поворачивается к экрану, по реакции зала понимает, что они видят за его спиной. Только надеется, что переключающий кадры Кай не умудрился случайно включить туда какой-нибудь смешной мем, один из тех, которыми спамит всегда в их общий чат. (Джонхан их обожает) (Вспоминая об этом, он чувствует себя сейчас жизнью, выступающей против смерти) — Нам с командой удалось расшифровать то, что каждое место преступления содержало сложную систему знаков и композиций из цветов, значение которых соответствовало определённым праздникам, почитаемым в Японии. Большинство погибших так или иначе были связаны с этой страной. Среди жертв оказались: студент по обмену, потомок семьи, сотрудничавшей с оккупационной администрацией, сотрудник музея периода оккупации, секретарь японского посла, а также граждане Республики Корея, длительное время проживавшие или обучавшиеся в Японии, и другие. Для следствия было принципиально важно установить, что мотив выбора жертв определялся не их личностью, а символическим значением, которое им придавал так называемый Орден. Делая короткую паузу, Джонхан перелистывает распечатанную страницу в своей шпаргалке и переходит к обоснованию теоретической части. Он чувствует на себе один особенный, настолько влюбленный и восхищенный взгляд, что старается не сбиться из-за него со своей мысли. Правда, если посмотреть на него в ответ, Мингю наверное только покажет ему средний палец. — Согласно учению, составленному первым поколением служителей этой псевдо религиозной организации, души людей, погибших насильственной смертью во время японской оккупации Кореи, превращались в вонгви — мстительных духов, не способных обрести покой. Особое место занимает в этой идеологии и концепция ками. Согласно синтоистским представлениям, душа умершего при определённых обстоятельствах способна стать ками — духом, который может воплотиться в священном предмете. Именно в возрождении и восстании таких духов руководство культа видело основную идею своей доктрины. Однако за хитрой религиозной символикой скрывалась тщательно организованная преступная структура. Следующий слайд сменяется схемой ритуалов. Джонхан мысленно благодарит Тэхена за отредактированный сложный текст. Они сидели в Управлении сегодня до глубокой ночи, пытаясь сформулировать всё что узнали за это время, более-менее доходчиво и понятно. — Учение секты представляло собой искусственно созданную систему взглядов, объединившую элементы корейской мифологии, буддизма, христианства, японского синтоизма и традиции сюгэндо. Именно смешение несовместимых религиозных традиций позволяло создать для последователей ощущение древнего и "истинного" знания. Таких прецедентов в истории мы знаем великое множество. Вокруг идеи возрождения войска вонгви во имя мести и строилась вся система ритуальных обрядов. Следствие также установило использование нервно-паралитических отравляющих веществ, незаконные медицинские эксперименты и практику полного обескровливания тел. Ритуалы эти объяснялись необходимостью «очищения крови» и созданием армии «чистых духов», которая, согласно убеждениям руководителей секты, однажды должна была завершить месть за преступления прошлого. Джонхан делает небольшую паузу, чтобы вдохнуть. — Для объяснения того, каким образом подобная организация могла существовать десятилетиями и вербовать все больше и больше последователей, я передаю слово своему коллеге, руководителю психологической группы Национального бюро расследований — господину Су Минхао. На экране появляются фотографии старых архивов. Минхао поправляет прямоугольные очки, не опуская подбородок. И начинает, говоря своим уверенным, спокойным голосом с прорывающимся акцентом. — Секты возникают тогда, когда люди теряют опору. В зале повисает гробовая тишина. Все взгляды остаются прикованными к экрану. — Чаще всего подобные организации находят человека в тот момент, когда он переживает потерю привычных ориентиров. Смерть близкого, тяжелую болезнь, чувство одиночества, разочарование в государстве, семье или самом себе. Когда прежние ответы перестают работать, а новых еще нет, человек особенно уязвим перед теми, кто предоставляет ему простые объяснения сложных вещей. В обществе существует распространенное заблуждение, будто в деструктивные культы попадают исключительно наивные или слабые люди. Исследования и многолетняя практика говорят об обратном. Минхао переводит дыхание и быстро скользит взглядом по Сынчолю, сидящему рядом с Джису. — История Ордена началась не с ненависти. Первый руководитель организации пережил японскую оккупацию и потерял во время неё всех своих близких. Созданное им объединение было обществом сохранения памяти о погибших. Люди собирали свидетельства очевидцев, записывали истории семей, сохраняли документы. Хотели сделать всё возможное, чтобы подобная трагедия больше никогда не повторилась. Однако с течением времени память перестала быть целью. Она стала инструментом. Джонхан, слушая, складывает губы трубочкой. А потом совсем незаметно показывает Мингю кончик языка. Тот закатывает глаза. — Каждое новое поколение руководителей всё дальше отходило от реальных людей, которых когда-то стремилось помнить. И всё ближе подходило к идее, что историческую справедливость можно восстановить исключительно новым насилием. Вербуя таких же обиженных обездоленных, разочарованных людей, они предлагали им смысл вместо реальной помощи, иллюзорного врага, против которого нужно объединиться, вместо поддержки. Вместо исцеления — месть. На экране появляется иероглиф, от которого по рукам Джонхана пробегают мурашки. Но Минхао продолжает четко и выверено: — Сон Тхэген и его ближайшее окружение убеждали людей, что их боль делает их избранными. Что только Орден способен открыть им истину. Что только посвященные имеют право восстановить историческую справедливость. На слайде появляется схема внутренней иерархии. — Именно поэтому внутри организации была создана сложная система рангов, посвящений и ритуалов. Человеку постоянно внушали, что каждое новое испытание приближает его к чему-то великому. Что сомнения — признак слабости. А неповиновение — предательство.. Выдержав паузу на всеобщее осознание, Минхао продолжает. — Когда человеком долго управляют через страх, чувство долга и коллективную травму, он постепенно перестает принимать решения самостоятельно. Он начинает считать чужую волю собственной. Он поднимает глаза. — Именно этого Орден и добивался. Не единомышленников. Не последователей. Безвольных исполнителей. Людей, убежденных, что они совершают подвиг, тогда как на самом деле они становились инструментами в руках тех, кто преследовал вполне земные цели: власть, влияние и личную выгоду. Застлавший им глаза национализм, ненависть к целой нации стал рычагом давления. Кто-то в зале шевелится и даже этот шорох все слышат. — Каждый ритуал. Каждая символическая деталь. Каждое жестокое убийство. Каждая оставленная рядом с телом вещь. Все это было частью одного большого перформанса. Спектакля, цель которого — внушить страх, создать ощущение всемогущества организации и заставить людей поверить, что они имеют дело с силой, превосходящей человеческое понимание, со вселенской справедливостью. Что они рядом с теми, кто точно знает: кто прав и кто виноват, кто заслуживает смерти, а кто обожествления. Подобные механизмы уже встречались в мировой истории. Религиозная символика неоднократно использовалась экстремистскими организациями как средство оправдания насилия. Мы изучали этот случай, опираясь в том числе на опыт расследования небезызвестной японской секты Сёко Асахара — Аум Сенрикё. Какая ирония, верно? В зале никто не смеется. Минхао отрывается от листов и поднимает на аудиторию взгляд. — История показывает, что идеология может быть любой. Но психологические механизмы радикализации остаются практически неизменными. Наш город долго еще будет приходить в себя после пережитых кошмаров, а семьи погибших будут скорбеть вечно. Но сейчас мы можем с уверенностью заявить, что корень зла вырван, и наш долг – не дать этой заразе распространяться дальше. Память о жертвах нужна для того, чтобы подобное не повторилось, а не ради безжалостности, убийства и мести. История не должна становиться оружием. Повисшая гробовая тишина прерывается улюлюканием Хоши, которое подхватывают бурные аплодисменты. Минхао растерянно улыбается, когда поворачивается к Джонхану, а тот поджимает губы, пытаясь всем своим лицом выразить искреннее “Ух ты!” и показывает ему большой палец. Его чуть толкает плечом Мингю, который выходит к кафедре и наклоняется к микрофону. — В расследовании дела принимал непосредственное участие отдел серийных преступлений НБР под руководством Ким Мингю. Это я, да, спасибо. Поклонившись, он называет по очереди все имена. Чана, что расшифровал голос премьер министра; Тэхена, без которого они бы не смогли понять загадки Вону; Вону, который пожертвовал несколькими годами жизни и потерял сестру в ходе этой войны; Хансоля, который провел множество судмедэкспертных экспериментов; Джихуна и Кая. — Также мы хотели бы выразить отдельную благодарность отделу полиции под руководством Чхве Субина, участвующему в операции по ликвидации преступной организации. И еще… — Мингю вдруг теплеет взглядом. — Хон Джису, — человеку, благодаря которому мы впервые вышли на Орден. Тому, с кого однажды начался путь к восстановлению справедливости. Джонхан чувствует, как защемляет в груди, потому что видит, как большие глаза Джошуа на заднем ряду наполняются слезами. Только сейчас, в отличие от их первой встречи в 7/11 и первого соприкосновения их рук на пачке с мармеладными червячками, это слезы счастья и облегчения. Он моргает несколько раз, чтобы прийти в себя, потому что Мингю уже дергает его за рукав. — Юн Джонхан, — говорит Минхао, показывая на него. И кажется, нужно срочно врубаться в контекст. — Стал тем кто направлял нас в ходе всего расследования. Тем, кто жертвовал сном, здоровьем и собственной безопасностью ради того, чтобы докопаться до истины. Кто чуть не умер, — Джонхан глупо машет на него рукой, вроде как “ладно тебе” и бодает пол носком от своей туфли. — Но продолжал бороться со злом. За эти месяцы я наблюдал за его отчаянием и преданностью делу, его профессионализмом и огромным сердцем, которое не всегда может быть заметно с первого взгляда, — Минхао поднимает глаза к потолку. — Но которое видят все, кто умеет смотреть. Прошу вас поаплодировать моему коллеге. Под шум аплодисментов Джонхан чувствует как алым цветом загораются всегда бледные щеки. Мингю снова шикает на него и подталкивает к микрофону. — А..ээ.. И… — Джонхан физически ощущает, как немеет язык. — И самый крутейший психолог на свете, благодаря которому мы все еще не повесились! Су Минхао! Спасибо! Под аплодисменты Минхао подносит ладонь к лицу, запечатлевая свой фейспалм на всех федеральных каналах. … Джонхан закрывает папку с отчетом и моргает несколько раз, чтобы через очки сфокусировать размывшийся по лицам взгляд. Ничего не изменилось. Джонхан все еще хочет говорить с психами, а Минхао – лечить их. Сейчас, когда дело раскрыто, в своей статистике, при средних 52,8% раскрываемости уголовных дел, он приблизился к своим 100%. Благодаря тому, что они раскрыли все убийства, совершенные Орденом, и тому что он все-таки смог открыть тайну своего дела №1. Если бы мама его помнила, она бы точно гордилась им, да? На них всех еще столько шрамов. Галактические нити – одно из самых красивых открытий современной космологии. Когда астрономы построили карту Вселенной в очень больших масштабах, оказалось, что галактики распределены вовсе не случайно. Они образуют гигантскую космическую паутину, которую называют космической сетью. Если посмотреть на карту Вселенной с расстояния в миллиарды световых лет, то можно увидеть узлы, длинные нити и огромные пустоты. Это похоже одновременно на нейронную сеть мозга, кровеносную систему, паутину или корни старого дерева — кому как больше нравится. Это одно из самых удивительных совпадений природы: структуры совершенно разного происхождения так сильно похожи друг с другом. *** — А я могу говорить с тобой о… ну… — Сынчоль краснеет с ушей до пяток и пытается спрятаться за бокалом с соком. Минхао выжидающе молчит. — Ты видишь эту девушку в углу? — заикается Сынчоль, пытаясь объяснить снова. — Классные волосы, да? — Она нравится тебе? — глаза психолога сверкают под тонкой оправой очков. — Она такая красивая, но… Я же ничего об этом не знаю, я… — Ты хочешь обсудить сексуальность? Секс? Он у тебя уже был? — Минхао говорит настолько спокойно, будто обсуждает погоду. Только ползущие вверх уголки губ вскрывают его немного злорадное удовольствие. — Что.. — вспыхивает Сынчоль, давясь соком, — я не… — Подойди к ней, давай, — Минхао почти толкает его так, чтобы у него не оставалось варианта не улыбнуться научной сотруднице, перед которой он вдруг оказывается. Неважно какие именно связи. Главное: наше умение их строить. Там, где пересекаются несколько космических нитей, возникают настоящие "города" вселенной – узлы. Именно здесь располагаются самые крупные скопления галактик. Мы сами отвечаем за свои связи. *** На Сатурне хрен пойми сколько. Тем, кто жалуется на свою работу 5/2, хорошо бы сначала провести тринадцать лет в Секте. “Все познается в сравнении” — думает весело Джошуа, возвращаясь вечером домой с пакетом стандартных продуктов. “домой” Благословение – это не служение богу-самозванцу, но оно все-таки существует. Физическая усталость — благословение. Ехать домой после тяжелого дня — благословение. Заезжать вечером в кофейню, чтобы увидеться с другом. Планировать. Думать о том как сейчас же обнимешь Джонхана. Когда Джошуа заходит в гостиную, все в ней кажется замеревшим от странного нервного напряжения. Тревожные мысли мгновенно набиваются в голову как пассажиры, заждавшиеся автобуса. Сердце начинает колотиться быстрее, пытаясь вернуть разум в уже не раз пережитый кошмар. Глаза невольно начинают искать иероглиф. Но Джонхан выбегает из спальни весь растрепанный и вылупившийся на него большими круглыми глазами. — Я… почему ты пришел? Так рано. Я не думал. Я ходил за… хотел сделать тебе… Джошуа выдыхает. Только стоит и смотрит вперед неподвижно, рассматривает наизусть выученное лицо также внимательно, как будто делает это в первый раз. В неловких пальцах Джонхана бутылка вина из магазинчика внизу. На столе стоят два пустых бокала. — Ты что, хотел устроить романтический ужин? — Что? Пффф, нет конечно, — Джонхан отмахивается, но чуть не роняет бутылку. — На самом деле, если честно, это все так нелепо, потому что я пытался приготовить план B, а потом план С, а потом план что там дальше… мне и алфавита-то не хватило и я перешел на греческий, а потом... Короче ты просто закончил свою стажировку на первой работе и я… хотел сказать тебе кое-что. О боже. Джонхан замирает, потому что Джошуа переводит взгляд и видит, что на столе между двух пустых бокалов лежит одна до боли знакомая ему книга, впервые покинувшая свое место. Он подходит, смотря на нее в упор. И понимает, что Джонхан совсем не сопротивляется, как раньше. Наоборот, жестом показывает взять ее, сам становясь белый как стена. Джошуа берет в руки сборник традиционных корейских сказок как хрупкую драгоценность, как будто сам до конца не может поверить в то, что ему доверили. Открывает аккуратно. Пролистывает несколько историй, еще не совсем понимая, что именно может найти. И вдруг останавливается. На потрепанных, немного пожелтевших страницах, в самой середине, там где листы делятся на две ровные части, цветным маркером выделено несколько букв:

“а чхон дон о кисточке и мечтать не смеет. Рисует палочкой на песке да на земле сырой и людЯм показывает. Пусть поЛюбуются, какая красота вокруг них, а то работаЮт с утра до ночи, ни гор высоких, ни рек Быстрых не замечают.

поЛюбовались лЮди картиной чудесной и разошлись по домам. а чхон дон всё у речки сТоит, на картину смотрит.

«Приду утром – ни гор, ни деревьев, ни тигра нЕ увижу: занесёт картину песком», – думает он.

но явился ему позже во сне седой старик и сказал:

– не горюй, чхон дон, что твою картину песком занесло. Не придётся теБе больше рисовать палочкой. Дам Я тебе волшебную кисточку будешь теперь этой кисточкой рисовать.”

Джошуа проговаривает одними губами каждую букву: людЯм поЛюбуются работаЮт Быстрых поЛюбовались лЮди сТоит нЕ теБе Я — Я, — шепчет он, слыша собственное сердце (хотя Джонхан молчит) — люблю. тебя. Он поднимает огромные глаза. Сжимает в пальцах книгу так сильно, что грозится оставить вмятины на страницах. — Джонхан, это же… — Книга моей мамы, да, — улыбается тот, хотя слышно как сильно дрожит голос. — Решил, что хочу объединить в ней все самое важное, — он опускает глаза в пол. — Это был план А. — Я… — Молчи, пожалуйста, а то я сейчас пойду, прогуляюсь… — Джонхан уже тянется рукой к ручке от окна, которое ведет на его любимый карниз, но Джошуа перехватывает его быстрее. Аккуратно отложив в сторону драгоценную книгу, он сгребает Джонхана себе. Начинает беспорядочно целовать. Лицо, виски, волосы. Всё, куда попадает губами. — Я тебя никогда никому не отдам, слышишь? Ты сам виноват. Ни за что в жизни, никому, ты слышишь? — Слышу, — Джонхан улыбается и даже не отвечает, только тонет в теплых поцелуях. — Никогда не говори это при Минхао, ладно? Джошуа берет в большие ладони его лицо. — Я тоже тебя люблю. Больше всего на свете. “Я тебя никому не отдам” Как в начале, в той пещере, слова Джонхана возвращаются ему бумерангом. Вся их история переплетается вместе с руками. Столько незначительных “а что если”, которые не случились, растворяются в долгом поцелуе. Джошуа крепче сжимает ладонями щеки и поднимает лицо на себя. Джонхан одновременно мягкий и хрупкий. Умный и уязвимый. Ранимый и сильный. Такой сотканный из нежных друг с другом противоречий. — Ты точно настоящий? Иногда мне кажется что я тебя придумал, — шепчет Джису, очерчивая подушечкой большого пальца границы аккуратного рта. — Я бы никогда не мог поверить в то что существует кто-то настолько красивый. Еще и так идеально подходящий ему каждыми гранями, так красиво расцветающий внутри под тонкой кожей всеми своими идеями, шутками и смыслами. Чувствительностью и сообразительностью. И ему, Джошуа, доставшийся. Джонхан неловко фыркает от того, как его пытаются залюбить одним взглядом. — Придумал бы кого получше. Но его уже не слушают. Всё свое состояние Джошуа может объяснить сейчас как первый день после затяжной болезни. Когда спустя долгое время, впервые отступили озноб и температура. И ты все еще в прострации между мирами, но уже чувствуешь, что приходишь в себя и все лучшее — впереди. Физические ощущения такие как от непрекращающегося контрастного душа. То холодно, то горячо. И всё еще, всё время, каждый день, страшно открыть глаза из-за звона колокола в четыре часа утра, на жесткой постели в Храме. Каждый раз принимаешь как подарок вселенной то, что просыпаешься в теплых руках. Наяву. Ведь Джонхан такой эфемерный, что он больше похож на сладкий сон. Воздух трескается и раны в нем зализываются мягкостью. Джошуа трется щекой о щеку и подталкивает нетерпеливо к стоящему в гостиной столу. Слишком странная природа у желания. Совершенно логически необъяснимая. Почему при одном взгляде на прикрытые рубашкой плечи в голове ухает страшное раньше слово «хочу». «Хочу» это обязательно «себе» и «никому больше». Джонхан падает на столешницу спиной, даже не смотря назад. Полностью отдаваясь и доверяя. Видеть его таким — подаренная кем-то привилегия, не иначе. Провидение, которое потерялось по дороге, сбилось с пути к пророку и попало нечаянно в неумелые руки Джошуа. Джонхан лежит перед ним и вот уже под. Раскрытый даже тем как сильно краснеет от нарастающего давления. Джошуа, не торопясь, ведет пальцами по его лицу. Засматривается на глаза, которые впервые увидел в неоновом свете красно-зеленой вывески. Кладет ладонь на грудь и чувствует, что сердце там бьется как раненная птица в тесной для нее клетке. Чуть приподнимания на себя, он обхватывает рукой за талию, чтобы держать буквально на весу. И как бы Джонхану не хотелось держаться самому, он повисает, и весь вжимается, пытаясь проскользнуть телом по телу. Они помнят. Галактики не имеют чётких границ. Нельзя точно сказать, где кончается одна и начинается другая. Нервы всё ближе и ближе к коже, их призывают умелые движения пальцев. Они же избавляют от мешающий слиться одежды. Джошуа опускается ниже и целует мягкими губами в самое чувствительное место на члене, поцелуями покрывает головку, обнажая ее. Через низ живота поднимается к груди. Джонхан стонет не ритмично движениям, а рвано, захлёбываясь и забывая дышать. Вцепляется пальцами в волосы, все еще не до конца осознавая, что так быстро начинает с ним происходить. Комната закручивается в зрачках водоворотами и галактическими спиралями от того как едет голова. Нервы танцуют самые разные жанры под тонким слоем кожи. Ему даже не нужно твердеть до конца, чтобы почувствовать как неконтролируемо сводит пальцы на ногах и подтягиваются к паху все струны. Как уже разгоряченная и чувствительная от трения кожа раздражается возбуждением. Он чувствует как тело даже не успевает возбудиться следом за мыслями. Первая волна удовольствия прокатывается в голове, когда коротит нейронные связи: словно внутренняя сейсмическая катастрофа. Он пытается предупредить, но только задыхается. — Шуа! Внутри мыслей что-то взрывается ядерной энергией. Гамма-всплеск — самый мощный взрыв во Вселенной. Миллионы лет звезда, что в разы мощнее Солнца, удерживает собственную массу за счет термоядерных реакций. Спокойно ждет своего часа. Но однажды внутреннее давление исчезает. Ядро сжимается за доли секунды. Вся звезда буквально падает сама в себя. Ее оболочка накаляется до предела и взрывается как сверхновая. Джонхан вскрикивает, из последних сил впиваясь одной рукой в столешницу и пытаясь толкнуться еще сильнее в большие руки. Он сейчас такой чувственный, что от одного взгляда на него грозится по швам шрамов разойтись слишком много всего разом чувствующее сердце. Если бы Вселенная могла кричать, то гамма-всплеск был бы этим криком. Джонхан почти теряет сознание, вовремя подхваченный на руки. Джошуа берет его ослабевшую ладонь и прижимает к своему паху, потому что знает, что так следом дойдет до апогея за несколько жалких стыдных секунд. Если бы оргазм был только делом тела — все было бы дольше и проще. Джонхан же перед ним приводит голову в состояние такого эйфорического неконтролируемого восторга, что перенапряжением коротит импульсы мозга. Джошуа скулит и вжимается в небольшую ладонь. Две нейтронные звезды миллионы лет вращаются друг вокруг друга. Каждый оборот немного сближает их. Они теряют энергию через гравитационные волны. Пока однажды… не сталкиваются. В этот момент рождается мощнейший гамма-всплеск — световой крик вселенной. От еще одного неконтролируемого взрыва возбуждения темнеет в глазах. Джошуа начинает чувствовать реальность только там где мягкие губы сцеловывают с его кожи старые шрамы. Стены кружатся. Поцелуи не прекращаются: совсем не пошлые, поверхностные и разделенные горячим воздухом. Он знает теперь, что ему можно, что он имеет право хотеть и забирать себе свое: то что тянется и так сильно хочет его в ответ. Брать и отдаваться. Что это не запрещено. Что не будет наказания и страшного суда за три простых слова. “я тебя люблю” Вспоминая снова и снова, он падает внутрь этих слов и принимается по новой исследовать ладонями бледные плечи, с которых свисает рубашка. Всё происходит так же, как рождается гамма-всплеск: миллионы лет подготовки ради нескольких секунд, способных изменить всю вселенную. Невероятно мощный выброс излучения, самой высокоэнергетической формы света. В течение нескольких секунд объект может излучить больше энергии, чем Солнце произведет за все 10 миллиардов лет своей жизни. Очередная вспышка смешивается с высокими вскриками и жалобными стонами. Джонхана в чужих руках трясет остаточно, как от лихорадки. Он цепляется пальцами и царапается. Пока не находит наконец губами и не утыкается в колотящуюся венку на шее, пытаясь хоть немного успокоиться. Джошуа, жадно глотая ртом воздух, гладит его по бархатным волосам. — С тобой так хорошо. Каждое слово ложится на волосы Джонхана, на его плечи, как прикосновение, как тихая и горячая клятва. Джошуа кончиком пальца пишет на его лопатках те самые буквы — выделяет как в тексте, следуя их излюбленному способу. Я. тебя. люблю. Они — как защитные руны, краской нарисованные на самом желанном теле. Ощущение защищенности рядом с ним настолько всеобъемлющее, что сразу же тянет заснуть. Джонхан — самый красивое аниме из тех что показывал Чан; Самый научный факт из всех что знает Тэхен; Самое хрупкое и дорогое украшение из коллекции Минхао; Самая остроумная фраза Сынквана; Самое ответственное дело Мингю; И самое залюбленное Джису созвездие. В темноте и прохладе постели спустя несколько минут Джонхан жмурится под гладящими его прикосновениями. — Засыпай, — говорит Джошуа, целуя его в кончик носа, а потом до этого же носа натягивая одеяло. — А то ты столько пережил, — хихикает он, имея в виду видимо все сразу: и накопленную наконец манну на страшное признание и то, что словно в другом измерении произошло с ними после. Это тоже благословение: засыпать с кем-то и спать спокойно на протяжении ночи, чувствуя сквозь отключенное сознание причудливые переплетения рук и снов. “Убаюкай меня” – Джошуа гладит глазами так и не произнесенную просьбу на чужих губах. Перенервичащий и обессиленный, Джонхан неуклюже двигается ближе к нему, закидывает на чужую талию свою ногу и кладет голову на плечо, чтобы утыкаться лбом в подбородок. — А ты? — бормочет он так измученно, словно пробежал марафон. Внутри разливается то самое освобождение. Тугая пружина отпускает свое скручивающее напряжение. Гамма-всплеск отправляет свой свет за пределы видимых галактик. Может, ему удастся осветить и другие пути звездных рек? — Посмотрю на тебя немного и тоже усну. Те странные спутники. Харон и Плутон. Есть теория об их рождении. Большинство учёных считают, что Харон появился в результате гигантского столкновения. Когда-то в молодой Солнечной системе в Плутон врезалось крупное тело. Часть вещества не улетела, а собралась в новый объект, получивший имя Харон. Если большинство систем выглядят так большая планета и ее маленький спутник, то Плутон и Харон больше похожи на два небесных тела, которые всю жизнь вращаются друг вокруг друга. Они настолько тесно связаны, что создают впечатление настоящей пары, где ни одно не является абсолютным «центром». В этом смысле они сильно отличаются от привычных систем вроде Земля—Луна или Юпитер и его спутники. Именно поэтому Плутон и Харон часто приводят как один из самых красивых примеров того, что в космосе бывает и такое, когда граница между «планетой» и «спутником» практически не существует. — Да сколько можно слушать эту муть. Бомгю появляется на пороге кабинета начальника, догадавшись первым купить его любимую пиццу и взять два огромных стакана с кофе в кофейне на углу. И еще кое-что в коробке, которую ставит на пол перед ползающим на полу с очередными отчетами Субином. — Ты – муть, а это научно популярная передача, — фыркает лейтенант. — Тебе бы тоже не помешало послушать, для общего развития. Он уже на тридцать втором выпуске подкаста про космос, что единственный странным образом его успокаивает. Особенно перед тем как ему придется сдавать отчеты их новому начальнику, которого он совсем недавно походу обозвал вишневым пирожным (Мингю, конечно, не говорил напрямую, но Субин же не совсем идиот) А все эти лекции про космос и звезды — словно объясняют что-то очень важное. Не поддающееся даже фантазии, хрупкое и очень ценное. Что-то по-настоящему фундаментальное: относящиеся ко всем нам и огромной не поддающейся вселенной одновременно. Это завораживает. Субин наконец обращает внимание не только на пиццу и кофе, но и на большую коробку, которую притащил Бомгю. — А это что? Да пусть что угодно лишь бы не стопка его новых больничных карт. Бомгю неловко закидывает руку за голову. — Новый сервиз. Мы так и не съездили его купить, тогда разом столько всего навалилось... Он, честное слово, красивый, я со всеми, с кем мог, посоветовался! Честно не сам выбирал, клянусь. Подумал, что это неплохой способ извиниться за то каким мудилой я был. Субин фыркает: — Ну, Сынкван тебя все равно переплюнул. Еще и сервиз не принес. Бомгю отвлекается на подкаст, в котором голос ведущего становится чуть громче. Слово “сингулярность” происходит от латинского singularis — «особый», «единственный». Это точка, где привычные физические формулы перестают работать. Кривая пространства-времени становится бесконечной. Он снова смотрит на лейтенанта: — И что, много ты из всего этого запомнил? Глаза Субина загораются так, словно он всю жизнь и жил, дожидаясь одного только этого вопроса. — У Сатурна есть Спутник Пан, — выпаливает он тут же. — Он в форме пельменя, прикинь. Что? Че ты ржешь? Бомгю начинает смеяться так громко, что его точно слышит несчастный натерпевшийся с ними дежурный этажом ниже. Своим раскатистым низким голосом и совершенно дебильным смехом, ударяя несколько раз ладонью по столу, над которым сгибается. — Я сначала испугался, что ты можешь стать слишком умным и перестанешь со мной дружить. Но все в порядке. — вытирая слезы, говорит он севшим голосом. — Посмотрим Рика и Морти? — плюхаясь на пол рядом, он ставит перед ними планшет и удобно устраивает голову на мягком плече друга. Начинается дурацкий цветастый опенинг. За окном проносится, как подмигивает, кольцо далекой планеты. Все события словно стягивались к собственной сингулярности. Чем ближе становилась развязка, тем меньше оставалось случайностей.