Sensitive Saint Sacrifice

3,1415926535897932384626433832 “Эй” “Да?” “Ты мне нравишься”  “И тебе доброе утро” “Не понимаю, какое может быть доброе утро, когда ты проснулся не в моей постели”  “Боже” “Твоя постель за стенкой моего начальника” “И не мечтай” “Мечтать ты мне не запретишь”  * Зеркальное дело. Протокол допроса N8 от 27 апреля. 05:45. Холодная комната для допросов орошается рассветными оттенками, и желтый свет наконец-то застывшей лампы на глазах превращается в золотой.  Его отблески идеально подходят металлическим позолоченным вставкам на пиджаке Минхао, и бликами отражаются на кольцах, в которые увешаны его длинные сухие пальцы.  Психолог издает свой привычный вздох и садится напротив обретающего черты мужчины, чтобы посмотреть на него острым прямолинейным взглядом поверх по-учительски прямоугольных очков.  Их оправа тоже блестит золотистыми отблесками.  — Я должен провести психиатрическое освидетельствование, — констатирует Минхао. Он использует еще больше официоза, чтобы скрыть изнуренность от тяжелого дня. — А после тебя отправят на принудительное лечение, — когда осужденный напротив него никак не реагирует, сам он чуть сгибает идеально прямую до этого спину. — Ты сказал журналисту своё имя, почему?  В голове сейчас, несмотря на отсутствие сна в течение вот уже суток, крутится слишком много вопросов, на которые хочется незамедлительно узнать ответ. Первый – этот. Второй – связан с заплаканным Джонханом, которого посчастливилось встретить только что в коридоре.  Джонхан даже его не заметил.  Заключенный ими под стражу дебошир хмыкает. Смешок получается выразительно-высокомерным, и от него Минхао тут же становится не по себе: он как будто бы смотрится в настоящее, чуть размытое, зеркало. У мужчины идеально получается копировать мимику, лишь однажды увидев ее.  — А тебе лишь бы всё знать о других, — звучит обретающие конкретные ноты голос.  Но Минхао мгновенно удивляется:  — Ты говоришь обо мне. Не о себе. Ты осознаешь это? Какая бы это могла быть победа в психиатрической практике.   Осанка мужчины выпрямляется следом за осанкой Минхао. Он поджимает немного под себя ноги и приподнимает подбородок:  — Я всего лишь пытаюсь анализировать чужие истории, чтобы поменьше задумываться о своей. Я достаточно умен и хорошо разбираюсь в людях для того, чтобы убеждать во всем, что мне выгодно, себя самого, — он наклоняется вперед и ухмыляется. — Если я буду говорить о себе, тебе станет легче это слышать, милый?  *** В современной физике принято считать, что всё состоит из полей. Так называемое поле Хиггса — это особое поле, которое существует в каждом уголке Вселенной и имеет нулевое значение даже в полной пустоте, но при этом именно оно взаимодействует с частицами и дает им массу. Получается, что во Вселенной есть единственный ничего не весящий, прозрачный элемент, который является движущей силой всего живого.  Ученые назвали его Бозон Хиггса.  Звук цоканья тонких шпилек из коридора оповещает о нежданных гостях.  Хоши поднимает голову, чтобы заранее посмотреть на дверь: он, ползая на четвереньках, чертил что-то на огромном листе белого ватмана, разложенном на полу в своем кабинете. И совсем не ожидал, что кто-то решится его потревожить. Его личная помощница с конкурентной зарплатой и полным пакетом социальной защиты аккуратно стучит и, дождавшись звонкого одобрения, приоткрывает дверь.  — Сунён-ши, к вам посетитель, — сообщает молоденькая девушка с высоким конским хвостом своим немного осипшим голосом.  — Посетитель? Сейчас? — Хоши растерянно встряхивает руку и смотрит на позолоченные часы, время которых намекает на то, что рабочий день давным-давно закончился. Впрочем, если бы у журналистов были выходные, это могло бы означать только наступивший конец света. — Кто? Из-за плеча девушки появляются блестящие черные волосы. Джонхан поднимает ладонь, чтобы помахать ею в дверном проёме:  — Привет!  — Привет, — Хоши застывает. Он жестом дает помощнице понять, что все в порядке, и кряхтя из-за затекших конечностей, поднимается с пола, чтобы закрыть за ней дверь. А сам удивленно указывает Джонхану на кожаное кресло напротив своего стола. — Какой неожиданный визит. Рад, что ты… в порядке.  — Не твоими стараниями, — фыркает Джонхан, но выглядит при этом слишком спокойно и дружелюбно. Как будто просто не мог позволить себе не выкинуть просящуюся колкость. Он плюхается на указанное место, с удивлением проваливаясь в мягкую обивку, и зевает, даже не удосужившись прикрыть рот. — Именно поэтому я и удивился слегка твоему визиту, — уголки губ Сунёна чуть дергаются вверх: то ли от нервов, застигнутых врасплох, то ли от попытки кривой улыбки. Он рукой рисует круг над своим столиком с разными сортами дорогого виски и усмехается, потому что Джонхан без раздумий тыкает в одну из бутылок. — Ну конечно.  Пробка исчезает из стеклянного горлышка с приятным чпокающим звуком. За ним следует непродолжительный звон воды, ударяющейся о стенки граненого стакана.  Это забавно. Он наливает Джонхану выпивку, а еще совсем недавно смотрел на эти бутылки и отчаянно пытался понять, как помочь Джису его спасти.  — На самом деле, я от Джихуна, — сообщает Джонхан, принимая темно-золотистое гостевое подношение. — Кому-то нужно опубликовать материал о ходе дела, люди ведь в ужасе. Но сделать это нужно так, чтобы те, кого мы ловим, ничего не узнали лишнего: чего-то, что помешает нам скорее прикрыть всю их контору. Я вызвался сам принести документы о расследовании тебе. Ну, понимаешь, мало ли.. Сунен, повернутый к нему спиной, чтобы обратно закупорить бутылку, недоверчиво ведет головой. Он не видит, что Джонхан тоже прищуривается, отслеживая каждый его по-кошачьи аккуратный жест. Они наблюдают друг за другом пристально и осторожно. Сидят на месте, но как будто ходят по кругу мягкой поступью, выжидая время, чтобы подойти ближе.  В голове Джонхана крутится и крутится мысль о том, что допрос по “зеркальному делу” стал неожиданным ключом к Квон Сунёну. Все оказалось так просто: он сам — зеркало. Тогда, единственный раз на его памяти, он стал самим собой, отражая другого. Повторяя за человеком рядом с собой, Хоши весь — фестиваль кривых зеркал из их детства.  Джонхан делает глоток виски и даже не морщится, из-за чего журналист тихо и восхищенно присвистывает:  — Так вот для кого я держал все это время этот кинематографичный столик, — он прокручивает кольцо с камнем на безымянном пальце. — Я сам-то и нюхать это всё не могу, меня, знаешь, моментально уносит, — когда светская часть его монолога подходит к концу, он резко меняет выражение лица на непробиваемо-спокойное. — Так вы планируете продиктовать мне, что публиковать, а что нет? Это смело. Джихун хочет что-то взамен на информацию?  Джонхан прикрывает глаза и улыбается, по-кошачьи растягивая в стороны уголки губ. Такую улыбку Хоши за всю свою жизнь видел только у него.  — Я хочу.  Ну конечно.  — Если ты пришел, чтобы попросить меня не публико…  … и видел того, что за эту улыбку был готов без раздумий отдать свою жизнь. Нет ничего занимательнее, чем наблюдать за людьми со стороны.  — Да нет же, — Джонхан отмахивается от этого предположения как от назойливой мухи. — Я просто хотел сказать, что у нас мало времени. И я знаю, что у тебя тоже есть информация. Сейчас нам нужна любая зацепка, ты можешь помочь спасти десятки жизней. А взамен стать героем и получить доступ к публикации любой статьи, какая только придет тебе в голову. Просто дай мне посмотреть на то, что тебе известно. Пожалуйста. В других обстоятельствах я бы попросил тебя о другом, но не сейчас.  Джонхан говорит всегда совсем негромко. И хоть без запинок формулирует свою речь, волнение его заметно невооруженным глазом, что уж говорить о полностью экипированных хитрых глазах журналиста. Как будто нервничает он не столько из-за встречи с Суненом, сколько благодаря общему дребезжащему вокруг него эмоциональному фону.  Вокруг него воздух всегда будто немного вибрирует.  Хоши вздыхает, обдумывая его слова пару минут. И встает с места, зовя за собой. — Это было ожидаемо. Я покажу тебе то, что у меня уже есть, взамен на право первым публиковать любые статьи о расследовании. Иди сюда.  Джонхан недовольно выбирается из мягкого кожаного кресла. И застывает на пороге открывшейся перед ним кладовой:  — Вау. Ты хейтишь папки?  Он растерянно хлопает глазами, пока рассматривает изрисованные и исписанные стены небольшой потайной комнаты.  Хоши прыскает от смеха:  — Разве так не стилевее? Джонхан, послушай. В этом расследовании вся моя жизнь. Всё что связано с опасными религиозными культами, существовавшими на территории нашей страны. Если здесь есть то, что может помочь вам предотвратить катастрофу, воспользуйся этим. С условием, что это не уйдет никуда дальше нас: только я и отдел Мингю. Сейчас я работаю над книгой. И планирую опубликовать ее после выхода прогревающих статей.  Джонхан к этому моменту уже проходит в центр кладовой и поворачивается несколько раз вокруг своей оси в попытках выбрать, на какую из пробковых досок с красными нитями обратить внимание в первую очередь.  Точно как в кино.  — Хочешь сказать… ты одновременно занимаешься таким грандиозным проектом и редактируешь комикс, в котором мы мультяшные полицейские? — он поворачивается к журналисту с недоуменным и очевидно восхищенным выражением кажущегося сейчас почти детским лица.  — Это самая веселая часть моей работы вообще-то, — улыбается Сунен уже не так настороженно. — Комикс выходит после моих статей о ваших мелких делах, но больше всего люди любят персонажей, а не загадки. Им интересны вы. И чем реалистичнее то, что они читают, тем больше их захватывает сюжет.  Он забирает из рук Джонхана пустой стакан и уходит, чтобы плеснуть туда еще 50 грамм виски.  А когда возвращается, опирается плечом на стену и спрашивает:  — Не хочешь поделиться со мной еще чем-нибудь интересным, раз я такой добрый? — Чан с Тэхеном встречаются, — говорит Джонхан, не отрываясь от изучения иерархии Церкви Объединения, наглядными чертежами нарисованной на стене.   Хоши распахивает глаза.  — Как я не… Но Джонхан тут же принимается мотать головой, поворачиваясь к нему и выставляя вперед руки:  — Я пошутил-пошутил, — он поворачивается снова на киношно-изрисованные стены, и потом снова к собеседнику, словно не может определиться, что ему интереснее. — Так ты дашь мне здесь немного времени?  Хоши дает ему промежуток, измеримый двумястами граммами виски, тремя стаканами кофе и заказанной на двоих большой пиццей. Он молча наблюдает за тем, как переписывает себе что-то Джонхан, изредка отвечает на уточняющие вопросы и думает о чем-то своем, отстукивая по крышке стакана ритм известной попсовой песенки.  Их поведение с Джису в этом кабинете так отличается, но и так похоже одновременно. Джошуа кажется плавнее в жестах и интонациях, но он был таким ярким в своей решительности. Джонхан же со своими угловатыми движениями, хрупкими плечами и высоким, ломаным голосом, даже при всем желании не способен надавить слишком сильно. Спустя двести грамм виски, три стакана кофе и одну заказанную на двоих пиццу Джонхан, держась за отваливающуюся поясницу, падает обратно в мягкое облако кожаного кресла и со стоном закидывает голову на его спинку.  Однако поднимается тут же резко, что-то заметив, и берет со стола Хоши последний выпуск того самого комикса. Узнает в нем знакомые черты в персонажах на глянцевых страницах, смешные рисовки, слишком уж точеную фигуру себя в строгом приталенном пиджаке. Накачанные мышцы высокого Мингю, Тэхена, что постоянно в очках, вероятно, чтобы придать его образу еще больше интеллектуальности, мелированные волосы Бомгю в полицейской форме, не очень-то похожей на его обычную, мятую и заляпанную. Это зрелище вызывает эффект зловещей долины. Всё как будто бы точно также, только гротесково-преувеличено умелым автором: таким, который умеет превращать повседневность в романтику, а ужасы жизни в самые интересные загадки.  — О, это выпуск о том деле со взорванной машиной, — усмехается удивленно Джонхан, рассматривая измененный образ обозлённой молодой девушки.  — Последнее, что успели отрисовать, — кивает Сунен.  Он внимательно наблюдает за каждой микроэмоцией на подвижном и мягком лице Джонхана. — В своих статьях ты рассказываешь о нашей реальной жизни как о кино, это даже немного нечестно, — вздыхает Джонхан, перелистывая страницу.  Сунён цокает языком, вроде как говоря “ничего ты не понимаешь”: — Жизнь и есть кино. Кликаешь на нужный жанр, и всё происходящее моментально меняет окрас. Я бы мог написать про вас комедию, а мог слезливую драму, мог бы оставить только любовный роман, а мог бы лишь детектив. Также можно обращаться и с обстоятельствами, разве нет?  Он изгибает вопросительно брови, когда Джонхан поднимает на него взгляд.  — Но мы же не персонажи.  Хоши читает в этом только “я же не нарисован тобой, ты не можешь обращаться с моей жизнью как хочешь”, но он не подает и намека на расшифровку послания.   — Вы персонажи. Просто реальные. Таких любят больше всего. Людям нравится то, что вы делаете. Героизм, ум, спасение жизней, раскрытие убийств. Но их бы это не интересовало, если бы не было смешных цветных носков Мингю с супергероями, молчания Хансоля в ответ на тараторство Чана, Субина, который постоянно что-то жует, — на этом моменте Джонхан не удерживается и фыркает со смешком. — И, главное, если бы там не было чувств, личных драм и влюбленностей, всех этих мелких бытовых сцен, шуток и откровенных разговоров. Никого не интересуют картонки. И я бы на вашем месте радовался тому, насколько интересные вы персонажи, хотя ничего специально для этого даже не делаете.  Джонхан не наигранно задумывается. Словно журналист сейчас такими очевидными для него самого фактами приоткрывает ему дверь в совсем другой мир.  Он откладывает тонкую книжечку и отодвигает ее подальше от себя. — Хочешь сказать, что подкидывание дров для этого дурацкого комикса дает тебе денег и славы в десять раз больше, чем все расследования до этого? Что это твоя профессия и нет ничего личного в том, что ты собираешься сделать?  Именно этого вопроса Хоши и ждал все те несколько часов, что Джонхан тут находится. И был готов к нему давным давно. Сплетая пальцы левой и правой рук между собой, он укладывает на них подбородок.  — Ты же знаешь, я журналист, а значит отвратительный человек. И я никогда не откажусь от информации. Джонхан, посмотревший на него вдруг с ухмылкой из-под растрепанной черной челки, на секунду кажется Хоши похожим на трикстера из фэнтезийных триллеров.  — Информацию можно использовать по-разному, верно? Что если я скажу, что у меня есть одна идея? Журналист с интересом прищуривается:  — А что если я от нее откажусь?  Джонхан совершенно по-злодейски откидывается на спинку кресла, скрещивает ноги и с милой улыбкой выкидывает свой главный козырь:  — Я натравлю на тебя Сынквана.  Во всех квантовых полях есть «кванты» — элементарные возбуждения. Невидимые частицы, которые управляют всем.    ***

DUM SPIRO, SPERO

Сквозь толстые линзы очков расплывается выцарапанная на каменной стене надпись.  Стены здесь пропитаны тишиной, в которой притаилось что-то зловещее. Воздух холодный и влажный, с металлической горчинкой, как будто тысячи произнесенных здесь молитв были больше похожи на кровотечение. Изредка кажется, что совсем рядом мелькает быстрая тень, и это заставляет вздрогнуть всем телом. Уж лучше встретиться с призраком, чем быть пойманным с поличным способными на что угодно людьми. Кельи тянутся по длинному темному коридору: множество одинаковых низких металлических дверей с засовами стоят в неаккуратном ряду друг за другом. В одной из них пахнет сгоревшей свечой и чем-то сладковато-гнилым. Среди надписей, выцарапанных мелкими острыми камнями, отсечек прошедших дней и следов от ногтей, тянущихся вверх, одна выделяется особенно четко: 

DUM SPIRO, SPERO

На линзы очков попали дождевые капли, стоило только выглянуть на улицу. Там уже несколько дней подряд без перерыва идут дожди.  Поправляя длинный черный плащ и рассматривая царапины на холодных стенах, высокий молодой человек замирает в собственных воспоминаниях.  — Что ты планируешь делать?  — Просто… уеду в отпуск. Подальше отсюда, развеюсь, знаешь.  Мингю сжимает губы в тонкую-тонкую полоску.  — Я тебе не верю. Я не хочу отпускать друга непонятно куда. Мы сможем разобраться что с ней случилось. Вместе.  — Мингю. Я не спрашивал разрешения, мы ведь не на работе. Моя сестра пропала. И если полиция и НБР бессильны, я сам сделаю все, чтобы ее найти. И ты мне не помешаешь.  “Пожалуйста” “Осторожнее”  Шум ворот заставляет вздрогнуть и вынырнуть из унесших сознание далеко отсюда мыслей. Пламя свечи колышется и чуть не затухает, но в последний момент используют всю волю к жизни, чтобы разгореться вновь и осветить безжизненную келью. — Это я, — даже шепот у этого голоса выходит громкий. — Здесь точно больше никого?  Вону качает головой.  — Точно. Я всё проверил.  — Так это здесь базировался Орден?  — Какое-то время, — Вону кивает. Он ведет свечой вдоль стены, чтобы рассмотреть еще какие-то надписи. — Сейчас они перестраховываются и постоянно переезжают. Пророк берет с собой только самых близких и верных. Настали непростые времена, — он оборачивается к собеседнику и низко усмехается, — для этой твари.  — Значит, отец Джису?... Вону кивает. И указывает на что-то пальцем.  — Видишь надпись? Я выцарапывал такую на стенах келий, надеясь, что сестра увидит и узнает эту фразу.  — Но… — тихо возражает Сокмин, а его снова заставляет замолчать только кивок.  — Но я никогда здесь не был, да.  Он делал это потом еще раз. Чтобы попробовать дать Джонхану хотя бы надежду. И попросить его о вере в то, что Мингю вовремя окажется рядом.  Сокмин кутается в свой плащ посильнее и отводит глаза.  — Думаешь, она жива?  Вону качает головой.  — У меня нет на это надежды. Я думаю, что ее сделали одной из невест Пророка несколько лет назад, тогда, когда организация еще только накапливала силы и не высовывалась. Но мы узнаем точно, когда откроем архив. И я сделаю так, что все они, до последнего, сядут, — отмечая, что Сокмину становится не по себе, он переводит разговор, а ладонью указывает вглубь коридора, в сторону, куда им нужно идти. — Как ты смог выбраться из Храма?  — Я спрятался в кузове грузовика, который увозил продукты, — Сокмин смелеет наконец и переходит на обычный тон своего голоса, но все еще боязливо оглядывается по сторонам.  — И почему ты не ушел раньше?  — Харин…  На этих словах, перед самым входом в большую заброшенную библиотеку, Вону поворачивается и недоуменно, насколько хватает его эмоционального диапазона, смотрит на собеседника.  — Дочь Пророка? Та, что носит вуаль?  От его лица, подсвечивающегося только свечой, у Сокмина по позвоночнику пробегают мурашки.  — У нее на лице шрамы из-за отца. Над ней издевались. Отец ее насиловал, понимаешь. Она не плохая… — Сокмин…  — Вону хочет сказать что-то, но только тяжело вздыхает, и пропускает в библиотеку вперед себя. — Здесь могло что-то остаться, нужно проверить, но у нас только спички и свечи. Твой телефон остался спрятанным в спальне? Нужно как-то сообщить Мингю, что мы нашли одно из хранилищ Ордена. Нам самим нельзя оставаться здесь долго, весь план под угрозой.  Сокмин только кивает, внимательно слушая указания, но когда Вону отворачивается от него, хватается за его рукав:  — Пожалуйста, помоги мне сделать так, чтобы Харин не убили. Я предоставлю любую информацию за ее свободу.  Вону поворачивается медленно, аккуратно убирает его руку с себя, и возвращается к книгам.

DUM SPIRO, SPERO

*** Бозон Хиггса был открыт учеными благодаря адронному коллайдеру в 2012 году. Это частица, которая объясняет, почему у всего есть масса.  Даже у мысли или события.  С самого дня Танабаты без перерыва идут дожди, мешая возлюбленным Веге и Альтаиру воссоединиться. “Сообщение о похищении ребенка” “Первые 48 часов критические”  Пока Джонхан взбегает по ступенькам на нужный этаж, по улицам города через сеть громкоговорителей разливается молитва, похожая на древне-буддийскую мантру. Монашеские песни сливаются со звоном католических колоколов и звуками полицейских сирен, бьющихся в истерике на улицах.  Всеобщий переполох поднимает тревожность до самого высокого уровня, с каждой перепрыгнутой ступенькой заставляет панику подступать к горлу.  И вдруг всё затихает.  — Что? Так быстро? — Джонхан влетает в кабинет, где уже собралась вся команда. — Что происходит? Разве сегодня какой-то праздник?  — Они дают нам понять, что похищение мальчика — дело их рук, — отвечает Мингю, кидая Джонхану какую-то папку. — Только короткое предупреждение, — поворачиваясь к замеревшему Субину, он чеканит команды. — Быстро, ты собираешь поисковиков, Чан будет координировать их действия. Начните с ближайших районов вокруг инцидента. А твои люди пусть опрашивают родителей и учителей, соседей, знакомых. Мы займемся составлением профиля.  Субин становится удивительно собранным для своей обычной размазанности по пространству. Даже его мягкий подбородок становится острее. Жилы на руках натягиваются, то ли в попытке во всем угодить Мингю, то ли из-за свалившейся на них ответственности.  Выслушав весь составленный план, он кивает и быстро исчезает из поля зрения, столкнувшись с кем-то в дверях. Запыхавшаяся фигура заставляет Джонхана удивленно вытаращить глаза.  — Джису?!  Джошуа сам не похож на себя. С куртки падают крупные дождевые капли, мокрые и запутанные волосы обрамляют лицо. Он начинает тараторить как сумасшедший:  — Они забрали ребенка. Он совсем еще… он же школьник. Я помогу вам его найти. Джонхан недоуменно бросает взгляд на Мингю, понимая, что их мысли сейчас сходятся на одном и том же.  — Нет. Тебе нельзя здесь быть, — он делает шаг навстречу и вытягивает вперед руки, но Джошуа хватает их и откидывает настолько резко, что Джонхан морщится и хватается за плечо. — Ау! Едь домой, слышишь. Но тот на него даже не смотрит.  — Я знаю, как это происходит. Я знаю, что они будут с ним делать. Нельзя этого допустить, дайте мне помочь.  Оценивая ситуацию и глядя на изумленного Джонхана за чужой спиной, Мингю вздыхает.  — Джису, — говорит он, чеканя каждый грубый корейский слог. — Ты не имеешь право здесь находиться без моего разрешения. Сейчас же покинь Управление. Иначе тебя арестуют.  — Вы тут просто сидите! Нужно найти его!  — Мы работаем. А ты нам мешаешь. Уходи. Иначе я скажу заключить тебя под стражу до конца расследования.  Джошуа столбенеет. Смотрит сначала на прячущего глаза Ли Чана, потом на внимательно наблюдающего за ним Минхао, Тэхена, и снова возвращается к Мингю. Понимая, что спорить бесполезно, он закусывает губу и кивает с досадой.  — Ясно. Я понял. Я сам его найду, все равно от вас никакого толку.  Он задевает Джонхана плечом и даже не смотрит на него, прежде чем исчезнуть за дверями. Джонхан, все еще держась за плечо, смотрит в упор на Минхао несколько мгновений.    И уже через две минуты оказывается на улице без куртки и хоть какой-то защиты от льющегося стеной дождя. — Джошуа! Подожди, стой! Джису!  Только звуки хрипов заставляют того остановиться и обернуться.  — Я должен его найти.  — Стой, стой, — умоляет Джонхан, сгибаясь пополам от боли в боку из-за того, сколько пришлось пробежать, — посмотри на меня, послушай меня. Вода заливается в глаза и рот, хлещет по одежде с остервеневшей силой. Приходится постоянно моргать, чтобы рассмотреть хоть что-то перед собой. Рубашка липнет к ребрам, и без того неудобные ботинки скользят по размокшему асфальту. В них тоже моментально набирается влага.  — Пожалуйста, — просит Джонхан и пытается сбивчиво объяснить. — Мы не бездействуем, у нас есть протокол. Мы должны определить…  — Отстань! — Джошуа делает шаг к нему. Ливень заглушает даже крики и на секунду Джонхану кажется, что он готов его толкнуть. — Плевать мне на ваши протоколы, у них ребенок! Хочешь чтобы еще кто-нибудь стал… — он становится тише, но голос его как будто бы слышится Джонхану лучше, — …как я… Они сделают с ним то же самое, понимаешь? То же что делали со мной.  Джонхан мотает головой, как будто это поможет привести в чувства. По ощущениям, ливень пытается прибить его тонкую фигуру к земле.  — Тебе нельзя помогать нам сейчас, посмотри на себя, ты не объективен, — голос срывается в попытке найти логически обоснованные аргументы.  У Джошуа в глазах такой первобытный страх и отчаяние, как будто он с каждой падающей на него каплей вспоминает удар. Дыхание сбивается в короткие, рваные вдохи — почти всхлипы, если бы в них не было столько ощетинившийся злости. — И что, ты остановишь меня? Ради чего? Себя? Чтобы самому не оставаться одному?  Джонхан поднимает глаза, забывая о том, что промок уже до костей.  — Что… — Знаю, вы все думаете, что я ненормальный. Тогда, если я вырос в Секте, может меня вообще закрыть в одном месте? Ты поэтому не даешь мне помочь, да? Как ты не понимаешь, если я не спасу его, его будет ждать то же самое. К нему будут относиться также.  — Да что ты несешь? — Джонхан уже вскрикивает от отчаяния. — Он не твоя ответственность. Он не ты!  Ливень и гром сливаются в раскатистый рёв. В ответ и Джошуа тоже повышает свой голос. Им сигналит пытающееся объехать по тротуару пробку такси.  — Ты вообще меня не слышишь. Я вижу как Минхао на меня смотрит, как вы все на меня смотрите. Ты не воспринимаешь меня всерьез. Тебе не нужна моя помощь. Я тебе не нужен, потому что я ненормальный, и с ним будет также. Я просто твоя жертва номер сколько-то там, да? Предмет исследования?  Джонхан застывает как статуя. — Не нужен? — он поверить не может, что Джошуа сейчас использует именно эту формулировку. — Ты что, с ума сошел? В тебе говорит паника. Ты воспринял этого мальчика как себя. Это ненормально. Если ты жерт… — Не смей! Ненавижу это слово! Хватит пытаться меня вылечить!  Весь город скалится и щетинится на них с подобающей защищаться живому существу враждебностью. Пахнет мокрым бензином, а брызги из-под колес машин попадают сверху на и так промокшую до нитки одежду.  Джонхан делает шаг вперед, но Джошуа отступает от него, как будто ему могут причинить какой-то вред.  — Да послушай же что я говорю.  — Если ты спас меня, думаешь теперь, что я тебе принадлежу и буду всегда тебя слушать да, Юн Джонхан? И что ты можешь указывать, что мне делать? А я думаю, что ты примешь что угодно, что бы я не сделал, потому что больше всего ты боишься снова остаться один. Ты вообще любишь меня? Или просто закрываешь мной сквозную дыру?  Джонхан несколько раз просто открывает и закрывает рот, пытаясь осознать услышанное. Сделать попытку договориться с самим собой, что, вероятно, ливень искажает обычные ласковые интонации бархатного голоса до чудовищной неузнаваемости.  Но время идет, и первые 48 часов после похищения ребенка все еще остаются критическими по всем протоколам. Он сжимает кулаки, а после расслабляет их, и говорит совсем спокойно и тихо:  — Ты не принадлежишь мне. А я не принадлежу тебе. Перестань, ты меня пугаешь.  Джошуа кивает, в его взгляде – ни намека на смягчение.  — Вот и не смей называть меня больным, травмированным, поломанным. Просто. Не смей.  Джонхан разводит руками:  — Я ведь ничего этого не говорил.  — Я не ухожу от тебя. Я ухожу к нему. Потому что ему я сейчас важнее. А ты не можешь меня отпустить.  Джонхан щурится от заливающейся в глаза воды, смотрит вперед и вспоминает как смотрел в эти же, полные тепла и ласки, глаза, когда возвращался домой поздним вечером. Как держал за руку и ластился к ней щекой, думая, что больше никаких проблем. Никогда больше не будет.  Тогда, при свете звездочек от ночника, они стояли друг напротив друга и оба думали, что хотят привязать другого к себе, но не имеют на это никакого права.  “Я не хочу отпускать тебя ни на шаг, но это ненормально”  А что если Джошуа сейчас у него не станет? Резкая боль при одной мысли об этом в солнечном сплетении подтверждает слова Минхао?  Джонхан зажмуривается. Ему бы с самим собой разобраться во всем этом бешеном круговороте. Но только после того, как будет выполнена работа.  — Этот мальчик родился на острове. Я знаю всё, что с ним произошло. И поеду туда, потому что я могу помочь. И ты не сможешь меня остановить. Ты пытаешься вписать меня в рамки, которые тебе нужны.  Хочется сказать “Нет, ты нужен был мне с самого начала, таким какой ты есть”, но Джонхан делает шаг назад и говорит только:  — Тогда я больше не буду этого делать.  Он разжимает кулаки, как будто выпускает запястье из хватки, поднимает дрожащие от холода руки в насквозь промокшем пиджаке, показывая жест “сдаюсь”, а потом бросает их безжизненно вдоль тела. И молча разворачивается, чтобы уйти обратно в здание.  Становится спокойной противоположностью истерике города.   Он поднимается на двадцать третий этаж и тут же, минуя косые взгляды коллег из других отделов, заходит в кабинет Минхао, где тот уже ждет у окна, выходящего из его кабинета на большую площадь у Управления. Гудящие в пробке машины на его глазах агрессивно сигналят друг другу.  Минхао опускает точеный подбородок, пытаясь не обращать внимания на то, что капли с чужой одежды падают на его недавно забранный из химчистки персидский ковер.  — Ты не пойдешь за ним?  Джонхан отрицательно ведет головой.  — Он взрослый человек и сам отвечает за свои поступки. А эти твари похитили ребенка. Мне некогда сейчас об этом думать. Только… твой шкаф… — он стучит зубами и окидывает взглядом деревянный шкаф. — Можно мне…  * — Хён, возьми.  Тэхен протягивает дрожащему Джонхану самую большую кружку с горячим чаем из всех, что находит на кухне.   Тот одет теперь в белоснежную рубашку, на тонком фасоне которой, прикрепленные к жабо и рукавам, струятся белые ленты. Классические брюки с вставками металлически-серебряного цвета ему слишком длинные, а потому небрежно закатаны почти до щиколоток. Из-под них виднеются комично неподходящие образу самые теплые носки, что нашлись в Управлении.  — Вау, — говорит Мингю, заходя в кабинет и оглядывая лучшего друга с головы до ног, — хочешь сказать, что Минхао без пыток и угроз согласился отдать тебе что-то красивое из своего гардероба?   — Он выглядел настолько жалко, что отказать ему по ощущениям было как пнуть котенка, — закатывает Минхао глаза. — И это не самое красивое, ладно вам.  Джонхан, все еще дрожа, пожимает плечами, имея, видимо, этим жестом в виду, что сложно спорить с фактами. Он делает глоток горячего чая и дергается всем телом, от того как тепло мурашками проходит по организму.  — Тебе идут классические фасоны, — аккуратно говорит Тэхен, своей обычной аналитической интонацией, словно речь идет о статистических данных.  — Красивая одежда, — поправляет Мингю, настаивая на своем. — Красивая одежда ему идет куда больше, чем мятые футболки.  — А мне кажется, в них особенное очарование, — мягко возражает Тэхен. — Ммм, — кивает Джонхан, обхватывая ладонями спасительное тепло. — Мне бы сейчас еще очень подошел горячий душ и одеяло.  Смешные теплые носки его любимый предмет в обновленном на скорую руку гардеробе.  — Прости, родной, этого тебе не светит.  Мингю снимает свой пиджак и накидывает его сверху на хрупкие плечи, создавая дополнительный слой тепла. Джонхан в нем тонет, огромном для своего размера, но наконец перестает дрожать так сильно.  — Все поисковые отряды работают на местах, но безуспешно. Нам срочно нужен психологический портрет похитителя. Нужно попробовать узнать, кто конкретно мог это сделать. Вычислить не организацию, а личность. Это может помочь узнать временное местоположение.   — Не хотел ломать интригу его эффектного появления, но Джун уже едет, — вставляет Минхао свои пять копеек. — Он сказал, что догадывается, что произошло, и хочет поделиться теорией.   — Мы с Минхао составим профиль похитителя, — кивает Джонхан. — Сами подумайте. Никаких звонков с требованиями выкупа или соблюдением каких-то условий не поступало. Главное постараться понять, ребенка держат в Храме или кто-то все еще делает это единолично.  Тэхен оглядывается назад, там, где за незакрытыми дверьми переговорной Ли Чан пытается управлять несколькими десятками рацией одновременно, и недоуменно возвращается к остальной команде:  — Почему вообще сегодня?  — Сегодня день памяти моря, — отвечает неожиданный, но уже родной и скачущий интонациями голос. На этот раз Джунхви появляется в белоснежном летящем ханбоке, на котором нет и капли от льющего на улице ливня. Джонхан смотрит на него недоуменно, все еще немного дрожа и с говорящим выражением “да ты издеваешься” на бледном лице. — Начало летних каникул у школьников Японии.  — Мальчик, которого похитили, вырос на острове, — говорит Тэхен.  — Как Джису, — тихо шикает Минхао Джонхану на ухо. — Это нормально, что это вызвало в нем триггер.  Джонхан стреляет глазами в его сторону, но ничего не отвечает.  С Джуном они уже даже не здороваются в официальном приветствии. Он продолжает говорить, взмахивая то и дело руками с летящими рукавами, как будто был здесь всегда: — У меня есть теория. Я не знаю точно, верна ли она, но это может помочь нам найти расположение Храма и даже Ордена. Я думаю, что они хотят сделать из него символ Момотаро, персикового мальчика из одной из самых известных японских сказок.  — Момо… чего? — прищуривается Мингю.  Джунхви откашливается:  — Было как раз начало лета: толстым ковром стлалась по берегам ярко-зеленая трава; прибрежные ивы свешивали вниз свои зазеленевшие бахромчатые ветви… — Джун, нет, нам нужен самый короткий вариант, — прерывает Минхао, а потом добавляет еще что-то очень убедительное на путунхуа.  — Хорошо-хорошо, — моментально соглашается Джун. — Мальчик Момотаро родился из персика, найденного бездетной пожилой парой. Считается, что он был дарован им самими богами. Когда он подрос, он оставил своих родителей и отправился бороться с демонами, которые разрушали и разворовывали местные земли. Он отправился на Онигасиму, в переводе это означает Остров Демонов, чтобы одержать над ними победу.  — Остров, демоны, — складывает Тэхен вслух. — Всё сходится.  — И божественное дитя, что должно их победить. Я думаю, что они хотят использовать его как сосуд для предстоящей войны. Ведь они… — Джун косится неуверенно на Джонхана, но все-таки договаривает, — так уже делали.  Мингю кивает. Теория кажется убедительной. Во всяком случае, лучшей из всех, что у них есть.  — Значит, они не убьют его? — Не сейчас, — соглашается Джун. — У нас есть немного времени, — он отходит к окну и закусывает губу. Даже пытаясь придать себе загадочное выражение, всё равно выглядит скорее театрально-гипертрофированным и дерганым, чем спокойным и умиротворенным. — Видели какой сегодня туман? Японцы называют это Ункай, или море облаков. Когда ты вдруг находишься над ними и можешь смотреть на них сверху вниз. Редкое явление.  — А сегодня еще и день памяти моря, — прибавляет Тэхен, — красиво сочетается.  — И адски зловеще, — ворчит Мингю, пытаясь написать что-то на трех телефонах одновременно.  — Ну, не зря говорят, что ад – единственная действительно значительная религиозная община во Вселенной, — улыбается криво Джун. Только самому внимательному взгляду удалось бы разглядеть в его чертах обеспокоенность.  — Медлить нельзя. Давайте, за работу, — подгоняет Мингю. — И еще кое-что. Кому-то нужно отвлечь внимание прессы, чтобы они дали нам работать.  Джонхан победно задирает нос, и гротескно разворачивается в дверях, едва не успевая скрыться в их с Минхао кабинете.  — О, я знаю, кто с этим справится.  Бестелесная, ничего не весящая частица — как маленький человек, что пробирается сквозь толпу и может стать катализатором массовых волнообразных движений.  Невидимое и невесомое на самом деле управляет глобальным.  *** Страшно спугнуть первую передышку после того как Сеул несколько дней подряд захлебывался проливными дождями.  На рассвете город весь блестит и переливается, точь-в-точь как кожа, которую только что облили водой. В светло-сером небе начинают пробиваться первые полосы очередного безсолнечного утра. Воздух густой, влажный и словно наэлектризованный, такой страшно вдохнуть – как будто рискуешь встретиться с током. Пахнет металлом: как кровь, сырой бетон и озон после грозы.  Низкие тучи висят над городом так близко, что кажется — если поднять руку, можно дотронуться. Бомгю, смотря в окно такси, представляет, как одна из них опускается прямо к нему, чтобы позволить играюче ткнуть пальцем в мягкую вату, и вызвать так очередную волну осадков.  Маленькое, невидимое и невесомое на самом деле управляет глобальным.  Улицы почему-то пустые, а припаркованные в лужах на тротуаре машины кажутся похожими на брошенные корабли. Богатая фантазия тут же рисует Бомгю кладбище древних фрегатов. Кое-где в дымке тумана все еще мерцают неоновые вывески. Вероятно, хозяева магазинов и забегаловок уснули раньше, чем выключили освещение. Их искаженные изображения отбрасывают блики на воду.  Проезжая по набережной, Бомгю видит как над рекой Хан стеганым одеялом стелется пар. Он густой и молочно-белый, нависший над прохладной водой и скрывающий часть мостов в своей густоте. Теперь они, создавая оптическую иллюзию, ведут в настоящее никуда.  Город кажется не спящим, но настороженным. Мокрые улицы — лучший проводник для напряжения. И Бомгю кажется, что за каждым увиденным им окном — пугающая пустота.  Рассвет наступил, но город будто не мог проснуться после изнуряющей комы.  Однако чем ближе к участку, тем живее становятся ощущения, появляются звуки и отмирают редкие прохожие. Все это приводит картинку вокруг в броуновское движение.  Бомгю выходит из такси и натыкается прямиком на толпу журналистов, тут же кинувшихся к нему. Замеревший до этого мир его мгновенно оглушает. Вокруг раздаются вопросы, выкрики и визги, начинают щелкать затворы больших профессиональных фотокамер.  Бомгю поднимает взгляд наверх и видит в окне театрально изображающего фейспалм Субина. А сам улыбается.  — Пожалуйста, ответьте! То, что написали в статье, правда?  — Что вы скажете о своей трагичной судьбе?  — Ваши поклонницы хотят знать. Бомгю-ши! Бомгю прищуривает один глаз из-за раздавшегося за журналистами визга девчонок. И улыбается уголком губ, прекрасно понимая, какую именно фотографию напечатают в газетах. 

“Трагическая история сотрудника правоохранительных органов…”

— Это… — говорит Бомгю, заламывая запястья. — Это было ужасно, — он чуть не хмыкает, когда слышит длинный умилительный звук, раздавшийся от все той же скучковавшейся толпы девочек. — Я надеюсь, вы простите мне, если я не захочу об этом говорить. Я рассказал всё что мог Квон Сунёну и не хочу снова переживать этот кошмар. Прошу меня извинить.  Закрывая лицо ладонью, он пробирается сквозь особенно напирающих людей и, останавливаясь уже на пороге у входа в здание, разворачивается к заинтересованной в нем толкучке:  — Кстати, я в одежде от модельера Чхве Ёнджуна, заходите на его сайт.  Он подмигивает и, пиликая пропуском, проскальзывает в безопасность. Крики и вспышки затихают. Бомгю доставляет особенное удовольствие представлять масштабы силы, с которой Субин пытается пробить ладонью свой лоб этажом выше.  Хотя тут и представлять не нужно, потому что он быстро берет тетрадь у дежурного, записывает следующую цифру от числа Пи в журнале прихода, и уже через несколько лестничных пролетов имеет честь наблюдать это воочию.  — Я… — Субин с трудом отдирает ладонь от своего лба. Набирает в легкие побольше воздуха, как будто это может помочь. — Я не знаю, что сказать. Через пять минут начало рабочего дня и у нас куча дел, разбирайтесь тут сами. А я пока успею съесть булочку.  — Возьми мне кофе, — кричит Бомгю ему вслед и ярко улыбается на ожидаемо увиденный средний палец.  Ёнджун полусидит на подоконнике, в джинсах, в которых дырок больше чем ткани, и кофте, сшитой из кусков разных цветов. Как его в таком виде вообще в участок пустили? Угадать его эмоцию никак не получается. Поэтому Бомгю подходит ближе и склоняет голову. Смотрит в упор, прищуривается. Приближается еще, как будто косплеит ученого, пытающегося разглядеть что-то в маленьком образце для анализа. И еле успевает извернуться, когда ему пытаются поставить щелбан.  — Ммм, смотрю, у тебя теперь есть фанатки, — капризно заключает Ёнджун, складывая на груди руки.   Бомгю расцветает моментально:  — Так вот в чем дело? Это тебя беспокоит? Ты что, ревнуешь? Эй, — он снова пытается заглянуть в лицо.  — Ревную, — кивает Ёнджун просто и прямо. — Но я понимаю, зачем все это было нужно. Только скажи мне. Их, — он кивает на окно, намекая на толпу внизу, — и меня. Тебе будет достаточно? — неожиданно срывается на очень серьезный тон, все еще выглядящий слишком мило в сочетании с его инопланетным скрипучим голосом.  Бомгю кивает. Он протягивает неуклюже руки вперед и обхватывает тонкие запястья в разноцветных фенечках. Ему так нравится снова и снова пробовать все текстуры Ёнджуна на ощупь. С каждой новой приоткрывается дверь в ранее не ведомый ему мир тактильных ощущений.  — Конечно.  Ёнджун руки не вырывает, но все равно выглядит озадаченно-задумчивым: — Вся эта шумиха совсем ненадолго, ты же понимаешь?  Бомгю уверенно кивает снова.  — Да, но… Мне и тебя будет достаточно. Когда всё это закончится, — ему в голову приходит самый легкий способ сказать о себе правду. — Я бы и без этого прожил. Но раз уж предложили… — он облизывает губы и опускает глаза, но чужие запястья сжимает только сильнее. — Ты же знаешь, я не был в больницах уже несколько месяцев. Сейчас мне нужно только одно внимание. Твое.   Ёнджун поднимает от их сцепленных рук на его лицо ставшие огромными глаза. В них сейчас отражение того, что Бомгю — эмоция, чувство, гипербализация и горящая драматизация, и ко всему этому безграничная любовь и ласка.  Он хитро прищуривается и подается вперед. Целует в щеку, шепчет на ухо то, что у них осталось еще две минуты и игривым шепотом добавляет:   — Хочешь сказать, что я как бы… твоя панацея, да? Тебе же нужно было лекарство от всего сразу.  Бомгю глупо хихикает и тяжело вздыхает одновременно:  — Ну или плацебо. Как посмотреть, — говорит он ворчливым тоном.  А потом вжимается лбом в чужое плечо в яркой лоскутовой кофте.   Если представить площадь, полную людей, — это и есть поле Хиггса. Бозон же, мельчайшая его частица — это один крошечный неловкий жест одного человека в этой толпе, спровоцировавший восстание.  *** — Вот скажи, ну и как с этим всем жить? Я не знаю даже как помочь своим самым близким друзьям. Что уж говорить о других.  Психотерапевт, замерший в одной позе, не отвечает. Чан устало вздыхает и смотрит на него с укоризной.  — Ты что, разговариваешь с кристаллом? — удивленно спрашивает зашедший Тэхен. Он, хлопая большими глазами, переводит их с друга на их детеныша и обратно. — Ничего, с точки зрения поведенческой психологии это нормально. Потому что… — Концепция Тэхена, — вздыхает Ли Чан. Когда тот присаживается рядом с ним, он грустно спрашивает. — Читал последний вышедший комикс? У нас с тобой там такие милые отношения. — А что, разве в жизни они не милые? — искренне удивляется Тэхен. — Конечно, это зависит от того, какие именно паттерны считать… Чан закатывает глаза.  — Всё, хватит теории. Пойдем лучше поужинаем. Потом мне нужно будет вернуться, хочу остаться здесь на ночь.  Тэхен виновато поджимает губы:  — Прости, не могу, я собираюсь в спортзал после смены. У нас с Каем шахматобокс.  — Шахмато…чего?? — связист выпрямляется на стуле, чтобы выразить весь масштаб своего изумления. — Просто шахмат вам уже недостаточно? Тэхен пожимает плечами:  — Очевидно. Суть шахматобокса в том, чтобы чередовать физическую нагрузку и умственную. После выброса адреналина сложно сосредоточиться на такой спокойно-стратегической игре как шахматы и наоборот. Что? Спать я все равно не могу, но нужна какая-то смена деятельности, чтобы иметь возможность функционировать дальше.  Ли Чан разворачивается к кристаллу:  — Нокс, милый, если б ты знал…  Шум из коридора и топот не изящных шагов оповещает о том, что кто-то прямо сейчас собирается нарушить их единение.  — Ты разговариваешь с кристаллом? И что, помогает?  Зашедший Джонхан плюхается на свободный стул рядом с ними и зарывается пальцами в свои длинные волосы.  — Если я скажу, что он тут лучший из местных психологов, ты обидишься? — совсем не по-злому улыбается Чан.  Джонхан, приподнимаясь из страдальческой позы и тут же перенимая его эмоцию, тоже грустно усмехается,:  — Я, в целом, делаю то же самое что и он. Молчу и охреневаю.  Чан в ответ дует губы:  — Надеюсь, ему тоже дадут диплом, тогда я стану гордым родителем, — он перестает улыбаться и укладывает голову на свои руки. — Думал, может мне в голову придет хоть какая-то идея, если отвлечься и проговорить вслух. Я управляю поисковыми отрядами уже сутки. Мы прошерстили каждый угол городка, мальчика точно увезли. Но как понять как и куда? Они какие-то неуловимые. Руки опускаются.  — Вы все молодцы, а теперь все, у кого смена идут по своим местам, а все, у кого она закончилась идут домой, — приказным тоном вмешивается Мингю, сначала только показывая нос из своего кабинета. — За мной вот-вот приедет Дахи.  Джонхан поклясться готов, что он никогда не видел еще в глазах Ли Чана столько мгновенно вскипевшей злости. Пока Тэхен послушно выскальзывает в сторону лифта, Чан вскакивает, чтобы грозно посмотреть на уже вышедшего из своего укрытия начальника снизу вверх.  — Что? Сейчас? Когда весь город в панике, ты решил устроить романтический ужин со своей пассией?! Лучше времени не нашлось? Однако Мингю выглядит совершенно безэмоциональным и непривычно непробиваемым. Не так часто Джонхан видит в нем столько упрямой решительности.  — Вообще-то, не совсем романтический, — говорит он. — Джонхан идет с нами. Всем нам нужен отдых.  Чан начинает озираться по сторонам, как будто бы только что узнает, что все вокруг его предали.  — Вы оба? Серьезно? Он психует и обиженно хлопает дверью в шумную переговорную.  Мингю с Джонханом остаются в зале наедине.  Джонхан, нервно сглатывая, выдыхает сквозь приоткрытые влажные губы:  — Знаешь, здравый смысл подсказывает мне этого не делать.  — В следующий раз воспользуйся моим, — парирует Мингю все с такой же решительностью и долей нервной иронии. — Поверь, всё будет хорошо. Мы успели всех выпроводить, им не придется рисковать. Просто доверься мне, — он сжимает руку друга на секунду и мгновенно исчезает на пожарной лестнице.  Вселенная – это огромный оркестр, в котором сломался порядок. До появления бозона Хиггса все в ней было в идеальной симметрии.  Первое, что видит периферийное зрение Джонхана спустя буквально пару минут — рыжее пятно, появляющиеся из-за угла.  — Привет, — неуверенно говорит миловидная невысокая девушка. — А Мингю у себя?  Шаги у нее аккуратные и небольшие, такие изящные, что рядом идеально рисуется образ сильного защитника. Короткое приталенное платье и длинные милые сережки, купленные, по всей вероятности, в Miniso. — Вышел на срочное совещание, — Джонхан тут же улыбается открыто дружелюбно. — Джихун его вызвал, а он у нас такой знаешь уууу, — он кривляется, изображая грозное нечто своим мультяшным голосом. — Придется его подождать. Ты ведь Дахи, да?  Все еще опираясь на стол, он скрещивает друг с другом ноги в чужих классических брюках.  — А ты Джонхан, мы друг про друга столько слышали, — говорит она, вздергивая курносым носиком, и протягивает руку для рукопожатия. — Очень приятно наконец познакомиться. Мингю так много рассказывал про свою команду. Он так вами гордится.   Джонхан кивает и пожимает в ответ изящную ручку. По сравнению с ней его ладонь наконец кажется по-мужски широкой и крупной.  — И мне очень приятно. Пока ждем Мингю, может, хочешь кофе?  Дахи снимает накинутую на платье ветровку, защищающую ее от дождя, и растрепывает рыжие локоны.  — С радостью!  Она создает впечатление дружелюбного и легко идущего на контакт человека. Такой нужен на любой вечеринке, чтобы заставлять людей общаться друг с другом.  Джонхан начинает копошиться с кофемашиной, но вдруг шипит, когда неудобные ленты от белой рубашки попадают в один из стаканов.  — Черт. Нужно застирать, а то это не моя. Я сейчас.  Дахи тут же участливо подскакивает к нему:  — Конечно-конечно. Разреши, я помогу. Иди, я тут все доделаю.  Джонхан взглядом скользит по тому, как она держит руку на своей миниатюрной сумочке и встает на его место перед столешницей.  Им нужно еще немного времени.  В идеальной симметрии в оркестре все инструменты играют одну и ту же ноту. Одинаково и синхронно ее чеканят.  Однако с появлением строптивой виолончели в их жизни вмешивается неожиданный и неконтролируемый хаос.  Она играет что хочет и как хочет, и нарушает скучный баланс.  Оказавшись возле раковины в уборной, Джонхан плескает воду на коричневое пятно и оставляет кран открытым на какое-то время, чтобы создать нужный шумовой эффект. Возвращаясь в зал, снова натягивает на себя дружелюбную улыбку. Пальцы подрагивают, поэтому он разминает их, сжимая пару раз в кулаки и расслабляя снова.  Оркестр Вселенной уже не может играть в унисон, потому что кто-то нарушил симметрию.  Из получающихся теперь расстроенных звуков создается самая красивая ее мелодия.  — Попробуй, должно быть вкусно, — Дахи встречает его и всучивает одну из кружек: она перелила в них кофе из бумажных стаканов. — Я увидела на кухне лавандовый сироп и решила добавить его. Надеюсь, ты не против.  Джонхан кивает и благодарно забирает кружку, обхватывая ее ладонями.  — Нет, конечно нет. Люблю лаванду, — немного помолчав, он добавляет. — Ты такая заботливая, Мингю повезло.  Он берет стакан, но делать глоток не спешит, наблюдая за внимательным взглядом Дахи. Все бы с таким участием следили, выпьет ли он свой кофе.   — Ты плохо выглядишь, — говорит вдруг девушка, обосновывая свой взгляд. И сама делает первый глоток из своей кружки.  — Ты привыкнешь, — тут же отвечает Джонхан, намекая, что это обычное для него состояние.  — Я тебе не нравлюсь, да? — грустно и искренне-расстроенно спрашивает она.  — Что ты. Я очень рад познакомиться с девушкой моего друга, — Джонхан изо всех сил пытается изобразить дежурную любезность, которую видел в кино и сериалах, но сам понимает, что Оскар за игру ему бы не светил.  В отличие от нее.  — Мы знакомы. Просто ты был без сознания.  — Точно, — он щелкает пальцем свободной руки. — Я ведь обязан тебе жизнью. В какой-то степени могу говорить, что вы с Мингю встретились благодаря мне.  Какая-то метаирония.  Всё пространство Вселенной теперь заполнено сломанным звучанием виолончели. — Прости, у нас так и не было времени нормально поговорить, это моя вина, – Дахи виновато качает головой и делает еще глоток. — Ты ведь его лучший друг. И он очень переживает за тебя.  — Даже так?  Она надувается немного, как бы сетуя на несправедливое отношение:  — Ты злишься на меня, хотя не знаешь меня. Разве дело не в том, что ты бы хотел, чтобы Мингю был со своей бывшей? Джиён, так ее зовут, да? Но они больше не будут вместе.  Джонхан присвистывает. На такие серьезные разговоры в первые двадцать минут встречи с ним не решался еще никто.  — Правда? — он встает возле двери, с удовольствием наблюдая зарождающуюся тревожность в красивых, обманчиво глуповатых глазах. — Дело все-таки не совсем в этом.  — А в чем же? Да где там Мингю, — Дахи сама психует от нарастающего между ними напряжения и лезет в сумочку за телефоном. А потом недоуменно трясет его в руке. — Почему мой сотовый не работает?  Джонхан пожимает плечами.  — Привет, милая.  Мингю появляется с пожарной лестницы, откуда и не уходил, оставаясь в своеобразной засаде. Его встречает тревожный паникующий взгляд:    — Мингю, что происходит? Вместо ответа он сначала блокирует дверь на пожарную лестницу, а потом медленно подходит.  — Ли Дахи никогда не работала в Сеульской больнице.  Глаза девушки распахиваются в недоумении:  — Что ты хочешь сказать?  — Ты никогда не была медсестрой, — встревает Джонхан, все еще держа в руках нетронутый кофе. — Ты переоделась в нее. И пришла тогда, чтобы вколоть мне что-то, что убьет меня, замаскировав под конфликт крови после переливания. Идеальное прикрытие, если план в Храме сорвется.  — Поэтому ты пыталась выгнать Джису из палаты. Он мешал твоему плану, — добавляет Мингю. — Думаешь, я настолько глупый?  Оба они видят, как в глазах девушки крутятся и мечутся мысли, ищется какое-то решение и объяснение.  Но когда оно не находится, она вдруг вздыхает и оседает немного, оперевшись на столешницу местной кухни.  — Ты что, с самого начала знал кто я? Даже ее голос мгновенно становится чуть грубее и ниже, саркастичнее и с явно выраженными психопатическими безучастными нотками. Как будто даже на свою судьбу ей плевать.   — Догадался, когда думал о том, как вовремя ты все время оказывалась у палаты. Но мне нужно было время. Вы хорошо скрываетесь, в твоем доме ничего не намекало на принадлежность к Ордену, — Мингю пытается не злиться, но все-таки сжимает зубы, когда совсем не паникующая Дахи довольно ухмыляется. — Я хотел подождать еще, собрать доказательств, оказавшись как можно ближе к тебе. Дождаться, пока ты сама раскроешь себя. Но вы похитили ребенка, поэтому хватит играть в игры. Ты расскажешь все прямо сейчас.  — У вас нет доказательств.  Тут уже настает очередь Мингю улыбаться с победой:  — Мы знали, что ты снова попробуешь убить Джонхана, стоит вам только остаться наедине. Миссия, порученная Пророком свята, да? — он кивает на кружку, которую Джонхан сжимает чуть подрагивающими пальцами. — Яд действует долго, никто бы не понял, как это произошло. А у тебя было бы железное алиби: ты была с самим начальником отдела НБР в этот момент.  Ли Чан вдруг выбегает из своего кабинета и вытаращивается на них всех по очереди.  — Сигнал тревоги сработал прямо отсюда. Что происходит?  Практически сразу в единственных незаблокированных дверях, путь к которым преградил Джонхан, появляются Тэхен с Каем в спортивной форме, следом за ними из своего подвала поднимается и Хансоль.  — Что здесь творится?  — Новости очень плохие. На стадию отрицания нет времени, соображайте на ходу, — сообщает Мингю и поворачивается к своей бывшей, чтобы со злорадством проговорить каждую букву. — Я получу ордер на арест как только мы проанализируем, что именно ты подсыпала в кофе. А пока полиция задержит тебя до выяснения обстоятельств, — он наклоняется в ее сторону и прищуривает глаза. — Ты всё нам расскажешь.  Наблюдая за тем, как Мингю надевает наручники на тонкие запястья, Джонхан принюхивается к кофе и морщит нос.  — Фу. Лаванда.  Сообразивший неожиданно быстрее всех Хансоль подходит к нему и брезгливо протягивает руку за кружкой:  — С твоего позволения, это я заберу на экспертизу. Ты же это не пил?  — Я по-твоему совсем идиот?! — Какое-то время я не буду пить кофе, — выдавливает из себя ошеломленный Ли Чан, который все еще пытается объяснить для себя отрывок сцены, которую только что увидел.  Вибрация от своевольной виолончели распространяется как волна по всему залу и заражает собой. Ничего уже не будет как прежде.  Джонхан только успевает кивнуть зашедшим в кабинет для сопровождения ареста Сынквану с Бомгю, как в кармане длинных ему брюк со странными вставками металлического цвета вибрирует телефон. 

“Прости меня, пожалуйста. Со мной все в порядке, не волнуйся. Я дома” 

Ничего во Вселенной с его появлением больше не может оставаться спокойным.