Sensitive Saint Sacrifice

3,14159265358979323846264338327 * Жизнь состоит из частей, не имеющих массы, формы и смысла.   Фотоны — это такие мельчайшие частицы, которые не существуют.  Но при этом из них построено всё.  Самая странная частица во вселенной, которой запрещают существовать сами законы физики, но она не только есть, но и отвечает за 99,99% известных нам процессов.  Из микроскопических невидимых кусочков собирается необъятное целое.  *** «Я хочу расчесать тебе волосы» «Ты решил сообщить мне это в три часа дня, когда я в панике мотаюсь по городу и пытаюсь понять, убили ли эти мрази девятилетнего мальчика?» «Бомгю» «Тише» «Я не говорил про сейчас» «Я не пытаюсь флиртовать с тобой в этот момент» «Я просто хочу, чтобы ты знал, что когда всё закончится, ты сможешь лежать головой у меня на коленях, а я буду расчесывать тебе волосы» «Хочу чтобы ты делал свою работу и помнил что я есть, и когда всё закончится, ты сможешь ко мне вернуться» «И я больше не отвлекаю» «Удачи вам» «В прошлой жизни я спас мир?» «Явно нет. Но у тебя есть шанс спасти его в этой» «Если это и сделает кто-то, то очевидно же: вы с Субином» *  Фотоны – частицы, отвечающие за перенос электромагнитного взаимодействия: за свет как он есть и еще сотни тысяч процессов Вселенной. Не за один реальный физический факт, но за все действия, преломления и реакции.  Переносить энергию и обладать ей — не одно и то же.  Фотоны — всегда про движение. Летающий в воздухе симбиоз парадоксов. Те самые частички, которые падают на сетчатку нашего глаза, греют нас, делают нас видимыми. Но не имеют даже собственной массы.  То есть, научно, просто не существуют.  Огромная, физически ощутимая, тяжелая и яркая вселенная состоит из бликов, которые невозможно увидеть.  *

“Прости меня, пожалуйста. Со мной всё в порядке, не волнуйся. Я дома” 

На Сатурне 47.36.53 Джонхан вводит пароль от квартиры неслушающимися пальцами. Успевает лишь приоткрыть дверь, как тут же попадает в кольцо из чужих рук.  Только тогда позволяет себе выдохнуть.  — Ты правда дома.  Не на острове. Не в храме. Дома.  На его уши обрушивается поток сбивчивых извинений. Губы хаотично тыкаются в лицо: щеки, скулы и виски.  Джонхан поддается, но все его мысли сейчас только о том, что на его стене снова не оставлен кровавый иероглиф. Джошуа, укутанный в свитер крупной вязки, здесь, физически ощутимый, имеющий массу, энергию и тепло своего тела, бормочет неразборчиво, даже не пытаясь составить вступительную речь:  — Я… я столько бреда тебе наговорил, прости меня. Я так не думаю. Я не хотел тебя обижать. Этот ребенок, он просто… А тут еще я, только добавил тебе проблем… Но я не хотел отвлекать…  Прогружаясь, Джонхан отстраняет его за руки от себя, но очень мягко, чтобы не напугать своей реакцией. Смотрит внимательно на лицо.  Он, правда, совсем не злится, хотя как будто бы стоило. Однако он странным образом понимает каждую химическую реакцию в непривычно растрёпанной голове Джошуа, причину каждого его слова. И, словно эти слова принадлежали ему самому, знает, что тот не хотел говорить то, что получилось сказать.  — Все в порядке, — говорит наконец Джонхан спокойно.   В конце концов, ему совсем не хочется, чтобы между ними были какие-то секреты, ведь так? Тогда какой смысл скрывать внутри себя голодную черную дыру, о которой он забыл только с чужим появлением?  Нужно лишь правильно истолковать причины и следствия.  Джошуа останавливается в своем потоке слов. Мнется, как будто боится спросить, но все-таки аккуратно размыкает пухлые губы: — Мальчик… его убили?  Джонхан честно пожимает плечами: — Я не знаю. Сейчас его отпустили домой на какие-то пару часов. Выпить кофе, поесть и закрыть минут на тридцать глаза. Чтобы после снова поехать в Управление и не знать, что делать дальше.  Джонхан удивленно прослеживает чужую траекторию движения, когда Джошуа отстраняется и отходит ближе к дивану, перестает на него даже смотреть. Берет куртку, небрежно лежащую на спинке, и совершенно бесполезно перекладывает ее на другое место.  Это жест до боли напоминает привычку его матери.  Голос его вдруг звучит по-стальному холодным:  — Лучше бы его убили.  — Джису.  Джонхан морщится как если бы его физически неаккуратно задели плечом в раздраженной толпе.  Он снимает пиджак, разминает уставшие плечи и сонно оглядывается. Сегодня он чувствует в их доме что-то новое. Ощущает их обоих очень взрослыми и очень близкими. Как будто сейчас между ними не может быть ничего, кроме априорного “вместе”, высеченного как молитва на камне.  А это значит других вариантов, кроме оголенной правды, не остается.  Он подходит ближе и со спины обнимает руками вздрагивающее от неожиданности тело. Кладет голову на спину между лопаток.  Есть даже что-то правильное в том, что сейчас ни на что не остается времени. Это заставляет не думать долго, не прятаться от себя самого, а говорить то, что приходит на ум.  Вероятно, дедлайны жизни выдавались человеку для искренности.  — Ты был прав, — говорит Джонхан тихо. — В том, что я боюсь остаться один. Но дело не в том, что мне подойдет кто угодно. Я столько времени был один, ты правда думаешь, что меня пугает сам факт? Я просто больше всего на свете сейчас.. боюсь потерять тебя.  Джошуа еще не поворачивается, но аккуратно накрывает сцепленные в замок на своем животе руки своими.  — Джонхан. Но тот только бодаем его лбом: — Я сам не совсем понимаю, что правильно, а что неправильно, поэтому говорю с тобой. Чтобы мы поняли вместе. Иногда я смотрю на тебя и в моей голове возникает желание связать тебе руки, чтобы ты никуда не смог деться отсюда. Я знаю, что так нельзя, и никогда не сделаю ничего подобного. Просто… хочу чтобы ты знал, о чем я думаю.  На этих словах Джошуа уже не выдерживает и поворачивается. Ему приходится выдержать непродолжительную игру в кошки-мышки, чтобы заставить посмотреть на себя.  — Значит, — говорит он, а Джонхан поклясться готов, что видит на глубине его зрачков зарождающийся хитрый огонёк, — значит если я захочу уйти, ты меня отпустишь?  Джонхан расширяет круглые глаза, в момент наполнившиеся страхом и уязвимостью.  — А ты… ты хочешь? Я не… в смысле… а как ты вообще физически представляешь как я пытаюсь тебя остановить?  Джошуа смеется. Очень тепло и мягко. Он убирает прядку длинных волос за чужое ухо и отпечатывает след своей улыбки на лбу.  — Я не уверен, тоже понятия не имею, что считать правильным, но… Может, виновата вся эта романтика, о которой я фантазировал, пока жил в Храме? Мне кажется почему-то, что не хотеть чтобы человек, которого ты любишь, исчез, нормально. Разве нет?  Он спрашивает с искренним мягким интересом. А Джонхан утыкается носом в его ключицу и недовольно бурчит: — Это всё Минхао со своими этими… — Причем тут вообще Минхао? — Джису обрывает его довольно резко. — Он собирается присоединиться? В противном случае… Джонхан смеется из-за такого искреннего возмущения, не присущего обычно Джошуа. Искренне и расслабленно. Сам подается вперед, чтобы еще раз почувствовать прикосновение мягких губ на коже.   — Иногда меня пугает, что ты звучишь адекватнее нас всех.  — Это всё потому что я не обременен образованием и поп-культурой, — фыркает Джошуа, совсем невесомо щипая за щеку. — Пока что, — несколько секунд он в тишине гладит теплыми пальцами по скуле. — Джонхан, это правда. Я не хочу отпускать тебя ни на шаг. Я постоянно думаю о том, что я недостаточный, глупый, неправильный, что тебе может быть меня мало. Думаю о том, что ты можешь захотеть…  — …попробовать других, кого-то еще… — добавляет Джонхан и вскидывает на него взгляд. Принимается кивать как сумасшедший. — А я постоянно думаю о том, что я — первый, кто попался тебе на глаза после Храма. И что… Он начинает сам себя распалять, поэтому приходится снова и снова заземлять прикосновениями. Обнимая крепче, Джошуа старается проговорить еще раз, так, чтобы до паникующего мозга дошло:   — То, что я тебе наговорил. Я как будто был в ужасе от своей же влюбленности, понимаешь? Я не хочу никому тебя отдавать. И мне странно думать об отношениях, где это не так. Но я стараюсь. Я ведь даже, — он поджимает губы и чуть вздергивает подбородок, как бы гордясь достижением, — я ведь даже ни разу не приковывал тебя к этой столешнице и не менял пароль на входной двери, чтобы не выпускать тебя из дома.  Джонхан деловито кивает: — А я даже не попросил у Субина трекер, чтобы нацепить тебе на ногу. Знаешь как мне хотелось?  Он чувствует как ухо опаляет тихий, немного вымученный смех.  — Давай разбираться только вместе, ладно? — просит Джошуа. — Только вдвоем. Если какая-то мысль не дает тебе покоя, просто расскажи мне о ней. Договорились?  Получая кивок, Джошуа целует в губы и утыкается носом в щеку. Они стоят так какое-то время, пока он не набирается смелости начать еще один разговор.  — Хоши опубликовал историю. Просто заменил твое имя.  Широкая ладонь лежит на хрупкой спине и даже через рубашку чувствует участившийся пульс. Но Джонхан довольно спокойно выпутывается из кольца рук и подмигивает:  — Он гений, правда? Надо же так все придумать, чтобы все остались в плюсе.  Джошуа прищуривается, прекрасно видя, что во взгляде Джонхана появляются странные соучастливые отблески, но молчит. А Джонхан тем временем подходит к окну, за которым постепенно засыпают оживленные Сеульские улицы.  Он смотрит в небо и воображает повисший над ними парад планет как из фантастических фильмов.  Они бы, круглые и громадные, нависали над их крошечным миром бесконечностью своего масштаба и глубины.  Но сейчас он чувствует в себе силы дать отпор даже им.  У фотона нет массы, а значит для него не существует и времени. Ибо без массы, согласно уравнению Эйнштейна, он способен двигаться быстрее скорости света.  Быстрее любой вообще вообразимой скорости.  Джошуа подходит сзади и встает рядом. Его присутствие ощущается нервными окончаниями, которых он даже не касается напрямую.  Может, тоже виноваты фотоны?  Джонхан моргает, продолжая вглядываться в темноту.  Свет который мы видим, родился 2500 миллиона световых лет назад, путешествовал по вселенным, чтобы сегодня упасть на сетчатку его глаза, осесть космической пылью на длинных ресницах.  Но парадокс в том, что по мнению фотона, он родился и упал на сетчатку глаза одновременно.  Все фильмы спешат заверить нас в том, что галактики, которые мы видим, — мы видим такими какими они были миллионы лет назад.  Но теперь мы понимаем что на физическом уровне наши глаза взаимодействуют со звездами, галактиками и туманностями ночного неба в прямом эфире без каких-либо задержек. Фотон, позволяющий нам видеть, понятия не имеет что такое секунды, месяца и года.  Время – это исключительно концепт наблюдателя *** Теоретически открытие фотона означает открытие возможности далеких межгалактических путешествий. Потому что, если научиться летать как он, то станет плевать насколько далеко находится тот или иной объект.  Только вот, к отсутствию времени добавляется в связи с этим и отсутствие дистанции — самого пространства.   Для фотона не существует и расстояния, так как абсолютно любое он способен преодолеть за микроскопические доли секунды. Это значит, что он находится везде и сразу. Находится в бесконечном стазисе, где вокруг ничего нет и ничего не происходит. Хотя сам является причиной всего произошедшего.  — Буддийские монахи бы были в восторге.  — Чего?  — Я сказал это вслух? Прости. Вспомнил как недавно смотрел одну передачку про Космос. Там рассказывалось, что есть такие странные штуки… — Субин снова смотрит на бесконечные папки перед собой. — А неважно, забей, – он тяжело вздыхает. — Я должен был… находить… воров лилий… Пытаясь отвлечься в минутных перерывах, он вспоминает умиротворяющий голос диктора усыпляющей передачи. Смотрит пустым, отсутствующим взглядом перед собой.  А у него никогда не бывает отсутствующего взгляда: зачастую он цепкий, интересующийся и очень конкретно-направленный.  — Знаешь там, хулиганство, мелкие кражи. Бытовые ссоры, которые доходят до вызова полиции, казались мне верхом несправедливости…  — Лилий? — переспрашивает вдруг Мингю невпопад. Как будто звуковые волны до него доходят сейчас немного дольше обычного.   Они находятся в кабинете только вдвоем. Уже какой час пытаются успеть заполнить отчеты начальству о работе своих отделов.  — Долгая история, — Субин отмахивается, понимая, что начальник отвечает ему невпопад. И сейчас не самое подходящее время рассказать Мингю о ромкоме, разворачивающимся в полицейском участке.  Как будто у него и своих под носом не достаточно.  Рядом с ними стоит 10 пустых бумажных стаканчиков из-под кофе. Белые волосы Субина растрепаны и торчат в разные стороны, отражаются в висящем на стене зеркале, пока Мингю умудряется сохранять строгую, положенную ему укладку.  Нервно стуча пальцами по письменному столу, начальник отдела НБР несколько секунд будто решается на что-то, смотрит на наручные часы, и кивает.  — Попробуем еще раз? Поедешь со мной? Субин поднимается с места и забирает со спинки стула теплую белую кофту, которая предназначалась для того чтобы греть его в холодных помещениях управления ночью. — Да, часы посещения начнутся через несколько минут.  Женская тюрьма в Корее выглядит не так как в американских фильмах про психопатов. Хотя умудряется навеять куда больше ужаса: совсем не кинематографично-вайбового. Ее здание смотрится как вырезанный из реальности фрагмент: прямоугольно-бетонный, лишенный цвета, сочувствия и жизни.  Серые стены вымыты дождями до болезненной чистоты, навеивающей только ощущение безграничного холода. Субин ежится и кутается в белоснежный свитер сильнее еще хотя бы на пару секунд, прежде чем ему придется снять его и остаться в одной полицейской форме.  Когда они проходят через первый контроль, Мингю оборачивается на него почти весело:  — Будешь плохим или хорошим копом?  Он, в их ситуации, еще пытается подбадривающе пошутить. — Я а… что? Прости, я нервничаю, — сдается Субин, брезгливо озираясь. — Я вообще обычно нет, не то чтобы я первый раз в тюрьме, но твоя эта подружка мне вообще не нравится. Она очень пугающая, знаешь. Не понимаю, как ты вообще с ней… боже, — Субин машет рукой на удивленный взгляд и хлопает ей же себя по лбу. — Забей, я буду умственно отсталым копом.  Мингю улыбается. Кажется, его это даже умиляет. Еще бы, с его-то отделом.  Воздух внутри сухой, пахнет хлоркой, металлом и чем-то сладковато-застоявшимся, как если бы все эмоции и ощущения тоже могли консервироваться и гнить. Каждый звук — шаги охраны, щелчок замка, шорох одежды — звучит громче, чем должен. — Я сам попросил у Джихуна работать именно с тобой, — говорит Мингю, пока они ждут разрешения начальника смены.  Как будто они в компьютерной игре, где каждый этап нужно проходить задание посложнее.   — Со мной?! — Субин даже криво усмехается от неожиданности.  — А что не так? Ты классный. Мне нравится то, как ты мыслишь, и мне иногда не хватает твоего… спокойствия? Не знаю. Я просто не способен догадаться до каких-то вещей, которые кажутся тебе само собой разумеющимися.  — В-а-у, — чеканит Субин по слогам, удивленно хлопая глазами. — А можно я позвоню маме и ты повторишь?  — Ну а еще… — получая сигнал по рации, Мингю первый открывает поддавшуюся тяжелую дверь. — Я очень благодарен тебе.  — Но за что? — За своего друга.  Он пропускает Субина вперед. И даже подталкивает немного, чтобы не дать времени на раздумья.  Они оказываются в теперь уже достаточно кинематографическом коридоре, в котором стены заменяют бесконечные решетки камер. Форма заключенных серая, а не оранжевая, вопреки вечным ожиданиям Субина, чаще видящего сериалы, чем само здание тюрьмы для особо опасных преступников.  Женские глаза сквозь препятствия смотрят на них взглядами не пленников, а зрителей: спокойно, даже улыбчиво. Субин тут же вспоминает сменяющие друг друга, накладывающиеся и разъезжающие в разные стороны кадры из “Сочувствия госпоже месть” Пак Чхан Ука. Каждый силуэт за решеткой несет в себе женственную жестокость: лишённую истерики, точную, холодную, почти эстетичную. Его окутывает стерильный холод, не имеющий ничего общего с чистотой.  Больше моральный, чем физический.  Субин недовольно кривится. Мингю провожает его насмешливым взглядом: — Если от тебя так далека вся эта романтика, как ты выбрал свою работу?  Сообразительности Субина хватает на то, чтобы быстро понять: если он скажет правду, точно потеряет уважение в глазах и так не понятно за что восхищающегося им начальника. — Увидел ситком про полицейских, — говорит он, не оборачиваясь, первое, что приходит в голову.   — Да? А я пошел в академию, потому что услышал, что там вкусно кормят.  Мингю намеренно делает строже очень мягкий от природы взгляд. Он начинает идти медленнее и медленнее, когда они приближаются к цели. И все-таки яркое оранжевое пятно находится в этом апофеозе серости.  Комната для допросов отделена от коридора стеклом — прозрачным, но толстым и прочным. Стол, два стула и камера в углу, мигающая красным огоньком. Всё минимальное и безликое. И все равно несущее в себе ощущение сцены.  Наверное, виновато кино.  Копна ярких рыжий волос склонена над Библией. Когда дверь открывается, Дахи поднимает на вошедших безумный взгляд, который так умело прятала за улыбкой и кокетством:  — Любимый!  Субин закрывает за собой дверь. Коридор за их спинами дышит выжидающе и ровно: как будто бы вообще ничего странного не происходит. Мингю заметно для него передергивает плечами и просит, изображая насмешку:   — Прекрати кринжевать.   Дахи улыбается как помешанная.  — Ты ведь пришел за мной?  Но Мингю только вскидывает к потолку взгляд, пытаясь ее игнорировать: — В каком-то смысле. Это Субин, помнишь его?  — Ммм, — масляно тянет она, — он красавчик.  Субин поджимает губы и раскрывает глаза. Надо было сказать Ёнджуну, что знакомиться с девушками его куда эффективнее было вести сюда, а не в клуб. — Дахи, — говорит Мингю серьезно. — Послушай, — он придвигает стул ближе и садится близко к ней, пока Субин опирается спиной на холодную стену. — Сейчас речь не про нас с тобой, не про полицию и убийства. Не про вашу месть. В чем виноват ребенок?  Субин внимательно наблюдает за взглядом девушки и находит его полностью психопатическим. Тем самым, когда люди выражают очень много ярких эмоций, лишь бы скрыть их полное отсутствие.  — Хён… — пытается позвать он. Намеренно использует обращение, которым Мингю разрешил ему пользоваться.  — У меня ничего нет. Ни семьи, ни документов, — говорит Дахи змеиным шепотом. Она начинает склонять голову то на одну то на другую сторону, а пальцами вцепляется в Библию. — Никого нет кроме тебя.  — Хён, — снова зовет Субин. — У нее истерия. Посмотри, она вся трясется.  Но Мингю не слушает, только спокойно и внимательно следит за реакциями.  — Они убьют меня! — вскрикивает Дахи. Она откидывается назад, потом придвигается ближе. Начинает раскачиваться на стуле туда-сюда. — Они найдут меня здесь. Духи повсюду. Вонгви найдут меня! Они уже близко! Ты же защитишь меня?  — Кто убьет тебя? — прищуривается Мингю. — Зачем?  — Они найдут меня, найдут! Они найдут меня, — она окончательно впадает в транс. Бормочет что-то, мечется на стуле настолько насколько позволяют наручники. То пытается податься вперед, чтобы поцеловать, то замахивается как перед ударом. Рыжие волосы падают на искривленное гримасой лицо. — Они убьют меня за то, что я полюбила тебя. За то как много сказала. За то, что попалась. Они уже идут за мной. Они придут за всеми нами.  Мингю хватает ее за плечи.  — Дахи, где мальчик? Пожалуйста, скажи мне. На него выпучиваются покрасневшие, обрамленные синяками и ужасом, глаза.  — Он будет в армии невинно убиенных. Его кровь прольется для духов.   — Где его держат?! — Защити меня. Я люблю тебя. Я влюбилась в тебя так сильно. Я люблю тебя как нашего бога.  Мингю встряхивает ее несколько раз. Рыжие волосы ударяются о щеки и плечи. Субин отводит взгляд.  — Где ребенок? Скажи нам, где держат детей. И прокурор это учтет.  Дахи начинает смеяться. Ее истерический смех отталкивается от пустых стен и заливается прямо в уши. Она закидывает голову и начинает вырываться, а Субин только мысленно благодарит создателей наручников за их прочность.  Когда они выходят из допросной, Мингю закрывает ладонями и трет лицо. Невооруженным взглядом видно, что он не боится, но сильное тело подрагивает мелкими импульсами.  Субин решает, что белый свитер, который остался в машине, сейчас важнее Мингю, а не ему.  Начальник НБР тем временем достает из кармана телефон, в котором горит экран продолжающегося уже какое-то время разговора.  — Ты слышал?  Джонхан на том конце фыркает, что-то явно жуя:   — Признания тебе в любви? Она напоминает мне ту девчонку из колледжа… — Это что было вообще? — спрашивает Субин, прерывая. Он пытается сохранить лицо, но неконтролируемо морщится.  — Последствия того как Мингю храбро защищал страну. Грудью.. и еще там… всяким… — отвечает ему голос из трубки.  — Зат-кнись, — шипит Мингю на свой сотовый. — А то я сейчас расскажу чем ты страну защищаешь.  Субин изгибает бровь. А Джонхан на проводе обреченно вздыхает:  — Пока вы были в тюрьме, мы с Тэхеном проверили ее квартиру еще раз. Никаких документов, ни одной базы данных. Всё стерто.  Мингю чертыхается.  — Должно быть что-то еще, что мы упускаем?  Субин поворачивается обратно, чтобы через стеклянную дверь увидеть уставившуюся в пустоту Дахи. Та чувствует это и поднимает на него взгляд. Вдруг улыбается по-кошачьи, облизывает пухлые губы и изображает поцелуй.  За стеклом своей камеры она выглядит как библейский образ блудницы Раав, запертый в стенах Иерихона.  Скользит пальцами по библии, не отрывая от Субина масляный взгляд, и начинает водить вверх и вниз, запрокидывая голову и раскрывая рот.  Она имеет власть. Но торгует не телом, а тайной.  Даже если не верить в Библию, приходится верить в описанное в ней зло. * Как возник один из главных физических парадоксов?  Если масса фотона равно нулю, то и его энергия не должна существовать.  Но все дело в импульсе. В том, что фотоны переносят энергию, сами ею не обладая. Являюсь в буквальном смысле ничем, они являются носителями всего.   Мы состоим не из материи, а из переходов. Свет – волна, а не частица. Формула жизни параболична  Красиво разросшемуся синему кристаллу Ноксу, гордо стоящему на специально приделанной Каем (чутка кривоватой) полке видно весь главный зал Управления. За каждым здесь он может наблюдать со спокойным интересом и замирательной любознательностью.  Чайник закипает и сообщает об этом милисекундной перегрузкой электрической сети.  — Почему тут так много намеков на то, что мы с тобой встречаемся?  Тэхен кладет подбородок Чану на плечо, чтобы было лучше видно что написано в новом выпуске комикса, который они читают вместе, и хлопает большими глазами.   — Потому что вас весь отдел шипперит, — говорит вдруг проходящий мимо них Хансоль, направляющийся на кухню по сигналу щелкающего чайника. Он пожимает плечами, когда на него уставляются две пары изумленных глаз. — Что?  Чан мотает головой, обращаясь к Тэхену вроде как “не бери в голову”, а сам тыкает в пеструю страницу с картинками пальцем.  — Тут чем дальше арка тем хуже. Ты дочитал до Бомгю? Это ужас. Складывается впечатление, что у меня одного здесь семья нормальная.  — Не волнуйся, по тебе не видно.  — Привет Сынкван, — говорят они хором, даже не оборачиваясь.  Тэхен нехотя поднимается с чужого плеча.  Все начали собираться на брифинг, а значит пора заканчивать пятиминутную разгрузку нервной системы.  — Есть какие-то новости про нашу психушку с дресс-кодом?  Сынкван пошел на какие-то коуч-курсы о любви к себе, и за последние две недели ни разу даже не перекрасил волосы. И даже делает успехи в общении с людьми.  — Ты ведь про Храм, не про нас, да? — Тэхен прослеживает взглядом, как Чан тихо собирается и сматывается из общей залы в своей кабинет, подмигивая ему на прощание. — Нет новостей, но есть шутка. Мы только что обсуждали религию как концепт, и Чан наткнулся на статью в интернете о том, какой из преподанных Иисусом уроков самый важный. А я сказал, что рай равен 3х в квадрате плюс 8х минус 9, — Тэхен ждет реакции секунду. Две. Три. Де-ся-ть. И цыкает. — Это модульное уравнение параболы. Понимаете? Это же смешно, — он начинает пыхтеть как обиженный ежик. — А Чан вот засмеялся.  — Чан засмеялся?! — переспрашивает Сынкван, не веря своим ушам.  — Это как та шутка, которую кто-то шутит, чтобы понять кому в комнате он нравится, — хихикает Джонхан сразу после того как они с Мингю и Субином появляются в дверях.  Хорошо, что из-за продолготоватости коридора, еще у лифта слышно о чем говорят за столом.  Минхао высовывает нос из своего кабинета:  — То-то ты такой клоун, а никто не смеется.  Джонхан аж присвистывает, оглядывая темно-зеленый бархатный костюм своего любимого коллеги:  — Оу, Мёнхо-я. В психушке опять вечеринка?  Тот закатывает глаза:  — Откуда я знаю, ты же меня не звал.  — Ну хватит уже! — обрывает Мингю, пытаясь сдержать облегченный смех. — Вам сейчас отчет вместе делать. Джонхан выставляет руки вперед, извиняясь.  — Прости-прости. Я понимаю. Просто у Минхао каждый наряд… он как произведение искусства… Несет в себе какую-то мысль…Которую я все пытаюсь разгадать… Уже оказавшийся с ними в одном кругу Минхао удивляется:  — Ты что, читал мой блог? Джонхан в восторге распахивает глаза. — Не-е-ет, — качает он головой в предвкушении отличного вечера.  Когда-нибудь. Когда всё закончится... Его ждет потрясающий вечер. — Так ну всё, — снова пытается остановить набирающую обороты лавину Мингю. — Субин вот мне рассказал, что в качестве наказания ввел в своем отделе отжимания. Мне тоже так сделать?  — Сколько? — интересуется тут же Тэхен.  — Сколько сможешь плюс десять, — лыбится Субин довольно, делая глоток еще горячего кофе.  — И как по-вашему Джонхан десять раз отожмется? — встревает саркастично Минхао.  — Это никогда не закончится, я знаю, — взмаливается Мингю вместо того, чтобы разозлиться. — Но давайте к делу. Надвигаются выборы и я прекрасно понимаю, какое давление оказывают на Джихуна правительство и пресса...  — Мингю! Хён!!  Незаметно исчезнувший Чан влетает в общую залу, тяжело дыша. Он тараторит, пытаясь оставить речь хоть сколько-то членораздельной.  — Мне позвонили из колонии временного задержания. Дахи мертва. Ее везут на срочное вскрытие прямо сейчас. Ее нашли в камере! Мингю чувствует, как что-то ощутимо громоздкое падает из сердца в низ живота. Вселенная сжимается до атома в масштабах одного тела.   — Что произошло? — Она повесилась. Точно также как…  — Как свой предшественник, — Мингю оборачивается к остальным. — Это не случайность. Их убивают.  Внимание Чана рассеивается на рабочий телефон. Все замирают в ожидании, пока он снова поднимет на них взгляд с новыми новостями.  — Кажется, мы знаем кто это сделал, — наконец говорит он. — Тело пропало при транспортировке в морг. Машина исчезла с радаров.  Мингю тут же хватает рацию с пояса.  — Всем постам! Полиция, задержать и допросить всех тюремщиков. Водителей, всех! Срочно! Полная мобилизация ресурсов. Просматривайте все камеры на дорогах, по которым ехал автомобиль с телом! Пока каждый начинает исполнять свою часть протокола, Мингю утаскивает Джонхана в свой кабинет. Он начинает ходить по нему кругами, зарывается руками в волосы, оттягивает их и что-то бормочет.  — Думай. Думай. Думай. Им очень важна не она, а ее тело. Она не справилась с возложенной на нее Орденом миссией. Это должно что-то значить. В чем ценность, когда она уже мертва?  Джонхан делает к нему аккуратный шаг.  — Ты в порядке?  Мингю отмахивается от него. Но Джонхан тихо продолжает:  — Ты все-таки.. знал ее.  Мингю, прерывая очередной свой круг, чуть не кидается на него.  — Хватит! Думай о деле! Я знаю, когда я не в порядке, в отличие от тебя, — он не сдержанным жестом указывает на выход. — Когда я зажимал рану Лиз. Или когда увидел тебя на руках Джошуа и пытался только разглядеть трупные пятна, вот тогда я был не в порядке, ясно?. А сейчас, поверь, со мной всё отлично. Поэтому, пожалуйста, думай о деле! — он почти кричит. — Сейчас ее куда-то везут, и если мы поймем куда, успеем перехватить хотя бы часть Ордена.  Джонхан колеблется пару минут, но кивает и садится на стул.  — Первое, о чем я подумал… — начинает он медленно, — это же так рискованно. Человеческое тело — просто биомусор, от него никакой пользы кроме сакрально-ритуализированной. Зачем оно им? Мингю кивает, продолжая наворачивать круги.  — Думаю, это очень важно для их ритуалов. Она предатель. Часть Ордена. Не просто Храм, часть самой верхушки. Думай! Раздается тихий стук в дверь. И после в проеме появляется аккуратный нос Тэхена.  — Можно? Вы правы насчет тела, — говорит он. — Простите, но вы так орали, что я всё слышал. В общем, я подумал и вспомнил, что так всегда было с подобными организациями. Даже если вспомнить масонские ритуалы, им всегда нужно было совершить похоронный обряд для провинившихся. Не с почетом и уважением, а погребить как предателя. По-особенному.  Джонхан физически чувствует бегунок загрузки в своей голове.  — При всех захоронениях… они всегда использовали цветы… Тэхен кивает.  — И у меня есть идея. Я не уверен, но акация…  Мингю снова слишком резко к нему обращается:  — Что с ней не так?  Тэхен сглатывает от напора, но стойко продолжает настаивать на своем.  — Дерево акации символизирует бессмертие души. Но сама акация крайне ядовитая. Идеальный символ.  — Сады акации…  Джонхан распахивает глаза и смотрит то на одного то на другого по очереди.  — На тех островах. Откуда Джошуа родом.  Мингю хватает со стула форменную куртку.  — Позвони ему. Он знает местность, теперь он может нам помочь.   *** Колеса машины скользят по трассе с одной и той же выверенной скоростью. Во всем виноваты идеальные автобаны Южной Кореи.  Мимо проскальзывают предвыборные билборды 

«Южная Корея — самая безопасная страна в мире»

— Когда мы были детьми, нас вырывали из сна в Храме. Это было лучшей пыткой, чтобы сломать волю. Не успеваешь прийти в себя, понять до конца, что происходит, — говорит Джошуа тихо, пялясь в горный пейзаж за окном. Тот был бы таким невероятно красивым, если бы не навевал столько воспоминаний.   — Твари, — слышится позади стальной голос Минхао.  Когда они подъезжают к причалу, Мингю глушит мотор.  — Машина останется возле отеля. Местная береговая охрана переправит нас на катере. Заедем сразу со стороны садов. Местные сказали, что там есть заброшенные склады на территории, бывшие фермеры оставили их давным-давно. Скорее, нам нужно попасть туда до темноты.  — Джун уже там, — сообщает Минхао, прочитав пришедшую смску. — Его переправили раньше.  Этому уже никто не удивляется.   Джунхви встречает их коротким кивком на входе в сады белой акации. Он не смеется и не шутит, но участливо, совсем невесело и все равно нежно улыбается. У них у всех сейчас нервы накалены до предела.  Резные ворота приоткрываются с шумом, несущем в себе века тягостного существования.  Они оказываются во фрактальном, геометрически природном пространстве.  Тонкие стволы изящных, посаженных здесь когда-то ровными рядами, деревьев тянутся вверх. Ломкие на вид, но упрямые, они переплетаются кронами так плотно, что небо между ними просачивается редкими, грязно-розовыми сумеречными полосами.  Еще чуть-чуть и станет темно.  Свет гаснет медленно, словно кто-то убавляет его руками. Из-за этого тени вытягиваются, становясь на земле длиннее самих стволов.  В воздухе смешивается пыль, смола и сладость цветков. Где-то в высокой траве стрекочут насекомые, только подчеркивая угнетающую тишину и безлюдность.  Отсутствие дневного света делает все акации одинаковыми. Те теряют индивидуальность, превращаясь в повторяющиеся силуэты, и из-за этого кажется, что весь лес движется: стволы смещаются, расстояния между ними меняются, и без того еле видная тропа ускользает в сторону. Джонхан шипит, вздрагивая. Колкие ветви цепляются за одежду и кожу, оставляя царапины-напоминания. Периодически на уровне глаз возникает вдруг паутина, липкая и холодная, давно брошенная своим творцом.  Это было бы похоже на неудачно продуманный турпоход, если бы не тяжелое дыхание и ладони на пистолетах.  И вдруг между деревьев начинают появляться жуткие деревянные статуи. Столбы с грубо высеченными лицами караулят их как непоколебимые стражники.  — Вы верно догадались про ритуалы, — говорит тут же Джун. — Мы нашли их место. Это Часын, могущественные духи, изображаются всегда в виде деревянных столбов с мужскими и женскими лицами. Часын призваны защищать общины от напастей. Такие всегда устанавливаются на входе в святыни.   — Значит здесь что-то есть, — подытоживает Мингю.  Джун только кивает.  — Там, посмотрите! — вскрикивает Джошуа позади.  Вдалеке открывается вид на несколько заброшенных сараев. К центральному Мингю подходит первым и вытаскивает оружие.  — Полиция! Здесь кто-то есть?  Не дождавшись ответа, он плечом толкает дверь и заходит внутрь. Джонхан с ним равняется, чтобы осветить фонариком путь. И вдруг дыхание перехватывает. Свет фонаря натыкается на маленькую, сжавшуюся в углу фигуру.  — Джошуа! Тот, не слушая никого, бросается к найденному мальчику. Распутывает веревки и помогает освободить рот.  — Я проверю соседние, — говорит Тэхен, исчезая.   Джошуа большими ладонями приглаживает грязные волосы.  — Ты в порядке? Тебя обижали? Тебя никто не трогал? — Мы тебе поможем, — Мингю присаживается на корточки рядом. — Не бойся, всё закончилось. Давно ты здесь один? Мальчик мотает головой. Он явно напуган, но не бьется в истерике, а смотрит на них внимательно и так, будто пытается прогрузить быстро сменяющуюся информацию. Благодарно кивает, когда Джошуа накидывает на его замерзшие плечи свою куртку.  — Они тоже были здесь, но недавно ушли. Сказали, что оставаться здесь слишком опасно. Один из них сказал, что вернется за мной, оставил еду и воду. И даже зажег костер, но тот уже потух, — говорит мальчик, пока сам жмется к Джошуа ближе.  — Один из них? — уточняет Мингю. — Высокий? В очках? Немного подумав, мальчик кивает. Мингю закрывает глаза. Как наладить сигнал с Вону, чтобы его не раскрыли и не убили, когда он так рискует своей жизнью чтобы кого-то спасти?  Найденный ребенок, почувствовал тепло и безопасность, оттаивает медленно от шока, и поднимает на Джошуа большие глаза.  — Кто эти люди? Они говорили, что я больше не человек, что я теперь какой-то символ. Лицо Джошуа кривится. Он гладит по волосам и берет детское лицо в свои огромные ладони: — Как же. Как же ты можешь быть не человеком, только посмотри.  Стоящие позади Минхао с Джонханом переглядываются.  — Чан сообщит его родителям, — говорит Мингю. — Пусть его осмотрит местный врач, и местные участковые отвезут его домой, — от волной накатившего облегчения он медленно опускается на мягкий настил, который служит в полуразваленном подвале полом. Сил нет даже подняться на ноги. — Уже поздно. Останемся сегодня в отеле за переправой?  *** Фотон обречен всегда двигаться со скоростью света, и никогда не останавливаться.  Иначе, если он замедлится, — он исчезнет.  А он, как и все, не может себе такого позволить.  Одинокое, облупленное здание единственного местного “отеля” стоит прямо у воды — оно старое, низкое, с узкими балконами и выцветшими занавесками за грязными окнами. Свет в номерах горит выборочно, в коридорах пахнет солью, влажным деревом и дешёвым моющим средством — запах мест, где всё останавливается лишь ненадолго. Море за его окнами дышит ровно и тяжело. Волны накатывают с таким безмятежным, выверенным постоянством, словно пытаются убедить себя и всех вокруг в спокойной цикличности.  Жизнь параболична Каждая волна доходит до берега и рассыпается тёмным шорохом — не умиротворяющим, а напротив навязчивым, как мысль, от которой никак не получается избавиться. Или это только сейчас так кажется.  Джошуа ничего даже не съел за ужином. Джонхан, через силу запихав в себя несколько кусочков жаренного мяса, находит его на берегу. Подходит аккуратно, но не бесшумно: так чтобы не потревожить слишком внезапно и не напугать.  У кромки воды песок чёрный и влажный. Волны стирают следы ног мгновенно — в этом Джонхану видится что-то жестокое.  Море никого не жалеет и не хранит памяти.  Где-то вдалеке мигает огонёк — скорее всего, одинокая рыбацкая лодка. Ей тоже может быть уже сотни миллионов лет. Ведь это свечение несут до его покрасневших от усталости глаз бессмертные фотоны.  — Еще несколько дней назад мы смотрели на этот отель с той стороны, — говорит Джонхан.  Когда он ровняется боязливо с Джошуа, тот рассеивает все его сомнения о своей нужности, — просто берет его за руку.  — Могли бы и сейчас. У мамы бы для всех места хватило. — Вряд ли бы она обрадовалась кормить такую ораву. Один Мингю чего стоит. Джошуа улыбается. Очень мягко, открыто и искренне, как будто подпуская еще ближе к себе. В глазах Джонхана столько обеспокоенности и волнения, сколько он не видел по отношению к себе много-много лет, поэтому он тут же спешит заверить: — Со мной всё хорошо. Я счастлив, что мы его нашли. Можно только, — он скользит рукой по запястью и притягивает Джонхана к себе, позволяя им соединиться так как этого требует природная форма, ладонь ложится на затылок, — обнять тебя, пожалуйста. — Ну… пока там все заняты бедными мидиями, — Джонхан обвивает руками в ответ. Прикрывает глаза и утыкается носом в чувствительную ямку под ухом, чтобы одним дыханием вызвать мурашки. — Мы молодцы сегодня.  Дыхание и их, и самого моря — дрожащее, как судорожный вдох после слёз. Проходит целая минута, а потом еще одна. Джошуа время от времени только еще чуть сильнее сжимает руки. Он льнет щекой к его волосам. Когда найдено настолько правильное положение на временных и пространственных отрезках, даже шевелиться не хочется.  Смотрящий на них с балкона коридора третьего (самого высокого) этажа Мингю видит как Джонхан чуть приподнимается и целует в висок.  Думая о чем-то своем, он берет в руки телефон.  Кому: Ли Джиён  «Можем поговорить?»  * Парадокс курицы и яйца на самом деле – парадокс фотона и света.   Фотоны существовали задолго до появления материи как таковой. Это свет появился раньше, чем любые объекты, которые мы привыкли считать его излучателями  “Пойдем спать” было слишком наивным предложением спустя час, проведенный на берегу.  Этой ночью для Джонхана будто просто не было уготовлено сна.  Он сидит в кресле, закинув на кровать ноги и с улыбкой листает комикс, пока Джошуа, зарывшись в одеяло, тихо сопит на другой ее части.  Потолок кажется слишком близким, а тьма — слишком ясной. Мысли возвращаются к одному и тому же моменту снова и снова. Что было бы, если бы они не успели?  Вдруг слышится шорох знакомых шагов в коридоре.  Джонхан аккуратно, стараясь совсем не шуметь, откладывает комикс и еще больше отворачивает от постели и так слабую лампу. А сам выскальзывает из номера и идет к выходу на балкон — следом за звуком шагов.  Минхао стоит в белом костюме, в кармане которого, когда он поворачивается, виден идеально сложенный сиреневый платок. У него на длинных пальцах кольца с черепами и такая же серебряная цепочка.  Джонхан опускает взгляд вниз, обращая внимания на то, что даже самый край белоснежных штанин не запачкан.  — Как ты это делаешь? — спрашивает он с улыбкой: доброй и на этот раз совсем не поддевающей, полной искреннего восхищения. — Неужели Джун поделился магией?  Темная лунная ночь и шум воды не дают говорить громко, получается только шепот.  Минхао молча кивает в сторону пляжа, и тогда Джонхан замечает Джунхви в ханьфу, танцующего на берегу под какую-то зажигательную музыку, слышную в наушниках ему одному.  Улыбается еще шире и снова возвращается к “собеседнику”. Чувствует себя настолько виноватым и сконфуженным, что даже оставляет при себе все шутки про цирковые наряды.  — А где Джису? — интересуется Минхао, отпивая вино из бокала, который держит в руке.  Тоже приглушенным, пониженным голосом.  — Он спит, — пожимает плечами Джонхан, сообщая очевидное. — А ты и не ложился, да?  Минхао кривится.  — А ты когда-нибудь пробовал спать с Мингю в одной кровати?  — О, — Джонхан оживает. — Много раз вообще-то. Однажды он у меня так напился, что перелазил по карнизу на двадцатом этаже в мою комнату, чтобы…  — А он говорил, что это был ты. — Хм, — Джонхан задумывается, — я не буду отрицать такой вероятности.  Снова повисает молчание. Комфортное и знакомое. Из него не хочется капитулировать или сбежать сию секунду. Прохладный ветер с моря приятно обдувает лицо.   Но вдруг Минхао вновь говорит первым:  — Прости.  — Чего? — будь у Джонхана в руках свой бокал, он бы его уронил. А так на полу по-мультяшному остается лишь челюсть. Он — буквально становится иллюстрацией из детской анимации. Но Минхао не обращает на эту пантомиму никакого внимания.  — Я не должен был говорить то, что тогда тебе наговорил. Вы оба не виноваты, вообще ни в чем.  — Я не совсем понимаю, о чем ты, — бормочет Джонхан, в своей фантазии уже шаря по полу в поисках рассыпанных по деревянному полу балкона зубов.   — Я испугался за тебя, так понятнее? — без ноток раздражения на чужую глупость Минхао все равно не обходится. — Просто подумай, как это всё выглядело со стороны. Ты долго существовал рядом со мной. В одном настроении, со своими этими идиотскими шутками, вечно торчал на работе, что-то придумывал, раскрывал дела так, что Джихун хотел тебя уволить. Всё как обычно, всё шло своим чередом. А последние полгода? Ты изменился. Тебя похитила и чуть не убила Секта, Джонхан! Ты чуть не умер, постоянно куда-то девался, стал опаздывать на работу. И все после того как появился он.  Джонхан мысленно сжимает в руке найденную челюсть. Приделывать ее обратно все равно сейчас бесполезно.  — Но он не вино… — Я знаю, — обрывает Минхао. Можно было бы обвинить его в нестандартной манере извинений, но Джонхану сейчас вообще не до этого. — Я знаю, что он не виноват. И моя ошибка в том, что я не пытался посмотреть на всё с другой стороны. Анализировал только то, что видел перед своими глазами. Я знаю, что он залез в архив, что общался с Хоши. И в ту ночь… — Минхао делает еще один глоток и оборачивается к берегу, где Джун уже чуть ли не тверкает на соло-вечеринке в своих наушниках. — Когда мы вели допросы по зеркальному делу. Я встретил тебя в коридоре, ты был весь в слезах. Джонхан не знает куда деть взгляд. поэтому тоже упирается им в Джуна, уже соорудившего из найденной на берегу палки микрофон.  — Ты меня видел?  Минхао кивает.  — Я пытался тебя позвать. Ты даже меня не заметил! И это опять было после того как он куда-то тебя увел. Я начал винить его еще больше. После его появления ты плачешь, исчезаешь, срываешься… но я не прав.  Джонхан прищуривается, пытаясь выяснить причину такой резкой смены парадигмы.  — Ты что, говорил с ним?  Минхао качает головой. И делает еще глоток.  — Говорил с Мингю. И он дал мне понять, что ты сейчас, только благодаря ему, — живой. Мне просто надо привыкнуть к мысли, что так выглядит жизнь.  — Я понимаю, как это все со стороны смотрится, — кивает Джонхан. — Но он никогда не хотел причинить мне зла. Зло – там, на том берегу. С ним мы вместе должны бороться.  Минхао свободной рукой поднимает загнанную к ним ветром легкую ветку и начинает крутить ее на пальцах.  — Извини, что я вообще в это полез. Ты впервые встретил человека, который вот так, с тобой, априори. Это нормально, что вы так относитесь друг к другу сейчас, особенно учитывая, что вы оба знаете, что каждую секунду может что-то снова случиться. Я просто разозлился и…  Джонхан напрягается.  — На что? На то, что я опоздал?  — И на это тоже. Для людей нормально делать глупости, а для меня – нет, вот я и бешусь. — Минхао берет паузу, чтобы несчастно вздохнуть. — Но не только. Я не хотел, чтобы тебе сделали еще больнее, как будто бы тебе и так было мало. Но я забыл, что вы не совсем обычные. После того как ты умирал у него на руках, не то чтобы удивительно, что ему страшно отпускать тебя за порог.   — Ты думаешь, его не надо лечить? — Не всем нужен психолог. Всем нужно разное. Вот ему нужен ты. Хочешь сбежать от этого разговора, да?  — Ужасно, — Джонхан расширяет глаза, согласно кивая.  — В общем, есть такой критерий и он единственный, — улыбается Минхао. — Надо уходить из отношений, в которых тебе плохо с человеком и плохо без него. Но тебе хорошо с ним, ведь так?  Джонхан краснеет вместе с ушами, опускает взгляд, упирается носком кеда в пол, но все равно говорит:  — Лучше чем когда-либо в моей жизни. — Тогда извини меня. Я ошибался. Только сделайте одолжение, ладно? Хватит сюсюкаться у нас на глазах. Все завидуют. И ты ведь знаешь, что всегда можешь прийти ко мне чтобы рассказать что-то.  Джонхан аж присвистывает.  — Ого, ты научился шутить?!  — Хочешь, кинем в него? А то он тоже слишком счастливый, — предлагает психолог, смотря сначала на ветку, а потом на танцующего Джуна. — А че не камнем?!  Их прерывает грохот. Мингю, бледный как мел для школьной доски, в неправильно застегнутой рубашке, вваливается на балкон и сбивчиво пытается что-то объяснить. Он зовет их за собой, тащит испуганного Джонхана за рукав по коридору.  — Мингю, что случилось?! — Открой ваш номер. Быстро.  Джонхан дрожжащими пальцами прикладывает ключ-карту к валидатору. Раздается дребезжащий щелчок.  Мингю тут же будит Джошуа, тряся того за плечи.  — Джису! — Да? — тот, сонный, хлопает удивленно глазами, еще ничего не подозревая.  — Был вызов. С острова. В дом твоей мамы…  Куда деваются фотоны, когда гаснет свет?  * Всё вокруг в крови. В грязи и красных брызгах. Всё, что было с любовью убранным, приготовленным и живым. Всё здесь как будто умерло.  — Я сказал им ничего не трогать до нашего прибытия, — успевает только сказать Мингю, когда показывает корочки оцепившим дом полицейским.  — Мам!! Джошуа забегает первым, несмотря на попытку Мингю его остановить.  Его грубо отталкивают полицейские, но Джонхан, заглядывая внутрь гостиной, выдыхает как будто бы впервые научился дышать в принципе. Он прислоняется к стене и медленно сползает по ней на пол. Закрывает лицо руками. По лицу скатываются несколько слез облегчения.  Кровь повсюду.  Госпожа Хон, в длинном испачканном платье, с пустым выражением лица сидит на краю своего дивана, спинка которого укрыта вязаной когда-то белой накидкой. Вся она теперь кровавого венозного цвета. Женщина держится на плечо, и сквозь ее пальцы тоже сочится кровь. Она даже не поднимает глаза на сына.  Джонхан переводит взгляд на пол. Безжизненное тело мужчины, с раскинутыми в стороны руками, лежит на ковре.  — Мам!  — Пропустите его, – командует Мингю.  — Простите, сэр, это убийство.  Пытаясь вырваться из рук полицейских, Джошуа мечется в разные стороны, сначала скользит поверхностно по полу взглядом. И только потом останавливается и замирает. Глаза расширяются ужасом.   — Боже. Нет.  Быстро осознавая реальность, Джонхан находит силы подбежать к нему, чтобы уже вместе опуститься на пол.  — Только не трогай ничего, слышишь? Не трогай. Тише, — бормочет он, пока Джошуа утыкается в него и почти кричит.  Джонхан поднимает испуганные огромные глаза на Мингю.  — Это что…  Он кивает.  — Это его отец, — еще сильнее прижимает к себе чужую голову. — Я видел его в Ордене.  — То есть… — Мингю жестом заставляет полицейских разойтись и проходит мимо них, чтобы присесть на корточки рядом с неподвижной женщиной. — Миссис Хон, вы ранены? Расскажите, что произошло.  — Он ворвался посреди ночи, — голос ее холодный как сталь. Она не обращает внимание даже на судорожные всхлипы Джошуа. В глазах — расползающаяся темнота. — Сказал, что моя душа нужна духам, что я отобрала у него сына. Что это из-за меня наш сын примкнул к дьяволу. У него был нож и я… Джонхан, продолжая прижимать к себе рыдающего Джошуа, переводит взгляд на тело. Из груди торчит рукоятка большого охотничьего ножа.  — Это была самооборона, — говорит Мингю, успокаивая как будто в первую очередь себя, а не ее. — Мы знаем это. Вам ничего не грозит.  На него поднимается взрослый умный и решительный взгляд.   — Думаешь, я боюсь наказания? Я убила человека, которого когда-то любила. От которого родила сына, и из-за которого его чуть не потеряла. Который избивал меня десять лет, — она улыбается так, что кровь немного стынет в жилах. Продолжает зажимать рану на плече своей ладонью. — И я не жалею об этом. Я мечтала сделать это слишком давно.  Мингю сжимает губы. И даже позволяет себе слегка горько улыбнуться. — Главное, не говорите вслух некоторые вещи при судье, ладно? Фотонов в мире так много, что они никуда не денутся даже при тепловой смерти Вселенной. Останутся вечными свидетелями того, что мы все когда-то существовали.  «Ёнджун» «Приедь ко мне» «Я не могу расчесать волосы»