Sensitive Saint Sacrifice

3,141592653589793238462643_83 Квантовая частица может находиться в нескольких взаимоисключающих состояниях одновременно. Это делает ее очень похожей на человека.  Выстрел. Выстрел. Выстрел. Хаос и крики. Вой сирен спешащих машин.  Джонхан, спотыкаясь, бежит по коридору большого офисного здания. Он пытается обогнуть или перепрыгнуть валяющиеся из-за взрыва предметы, но спотыкается о них и падает несколько раз. Поднимается и делает всё, чтобы как можно быстрее пробраться дальше. Глаза и легкие забиваются пылью. Дышать становится невозможно, воздух проходит через горло с надрывными хрипами. Он залетает в один из дверных проемов на пятом этаже, для чего приходится наступить на выбитое и валяющееся на полу дверное полотно. Оно обидчиво скрипит под подошвой ботинок. Мужская фигура оказывается перед лицом моментально, но Джонхан чудом успевает пригнуться, чтобы летящий ему в лицо кулак просвистел по воздуху мимо. Сознание даже в эти несколько мгновений успевает нарисовать, что было бы с его лицом, попади удар в цель.  Выстрел.  Мужчина всем весом валится сверху, и устоять на ногах становится невозможным. При ударе занозы от облупившегося дерева впиваются в спину и раздирают ее до крови. Кожу на руке царапает торчащий из дерева гвоздь. От удара позвоночником дышать становится еще больнее. Напуганный Джонхан с трудом сбрасывает с себя тяжелое тело и поднимается на ватные ноги. Он хрипло дышит и видит перед собой Мингю со все еще направленным в его сторону пистолетом и лежащую на его коленях Лиз. Свободной рукой Мингю придерживает ее за спину, а глазами, полными замеревшего ужаса, смотрит на лучшего друга.  — Из-за тебя, — шипит Джонхан, подбегая, опускаясь на колени рядом и помогая зажать рану. Но он не продолжает. Осекает свои слова, за которые тут же чувствует укол вины куда более острый, чем ржавый гвоздь, благодаря которому по руке каплями на пол стекает кровь.  — Знаю, — говорит Мингю слишком спокойно, прижимая к себе ближе расслабленное без сознания тело. — Я знаю.  Джонхан отрицательно мотает головой, словно пытаясь выторговать у времени шанс на отмену собственных слов. Он подается вперед, чтобы они все втроем сжались друг с другом в тугой клубок, точно это поможет забыть на секунду обо всем, что произошло за последние несколько минут. Шепчет сбивчиво, чтобы Мингю услышал: — Скорая уже здесь, они сейчас приедут.  * Все бледные руки в крови, и Джонхан никак не может перестать на них смотреть до краев полным отсутствия взглядом, пока где-то, словно из-под толщи воды, слышит очередной, но уже точечно направленный, крик.  Не панический, а остаточно-обозлённый.  Он переводит глаза на большой календарь, висящий в центре Управления. Там в красную пластмассовую рамочку обведен квадрат с цифрой шесть.  6 декабря 2023 года.  — Ты был назначен ответственным! — редкий момент, когда Джихун срывается на искрящую эмоциональность, снова приурочен к ненадлежащему исполнению рабочих обязанностей его подопечными. Джонхан вздрагивает, когда слышит хлопок ладони о стол.  — Я и был! Я не дал ей умереть! — голос Мингю хоть и повышен, но все еще остается заморожено-спокойным, словно все его эмоции вышли вместе с потом, слезами и чужой кровью.  Точно ему очень страшно сделать даже лишнее движение, потому что это может помешать ей выжить.  — Ты не имел право вмешиваться без приказа! — Она бы умерла! Они засекли ее прямо в хранилище, у меня не было другого выбора! — Ты сорвал операцию! А ты, — Джихун поворачивается к Джонхану и делает несколько шагов к нему, а после несильно толкает в плечи, заставляя прислониться к стене. — Какого черта ты там делал? У тебя нет оружия, ты не можешь участвовать в такого рода операциях. Я не нанимал на работу профайлера-камикадзе. Если надоело перебирать бумажки, пройди сначала переподготовку.  — Если бы не он… — начинает Мингю, но его грубо осекают:  — Ты в очередной раз ослушался всех моих приказов! Вы оба! И это единственный факт, который мне нужно будет объяснять как-то руководству. А все остальные ваши оправдания я послушаю потом.  Рация Джихуна, прикрепленная к поясу, начинает шипеть и захлебываться звуками, и тогда Мингю, воспользовавшись этим, хватает Джонхана за порезанную руку, чтобы утащить в свой кабинет. Он захлопывает за ними дверь резким ударом.  — И что бы ты делал, если попался кому-то из них?! — спрашивает он, мгновенно принимая манеру общения Джихуна по отношению к себе. Нервозность, вызванная одним лишь очевидным фактором – проводящейся сейчас в госпитале хирургами операцией – делает воздух настолько плотным, что он придавливает Джонхана к очередной стене. В попытках зачем-то найти на столе одну из папок, Мингю скидывает на пол все то, что не является ей.  — Ты орёшь на меня, потому что она умирает, — тихо говорит Джонхан, смотря в пол. — Это очень глупо сейчас.  Он чувствует как глаза предательски наполняются влагой. Они тут все очень по-мужски пытаются выявить пробел в рабочим плане, как взрослые коллеги и сотрудники спецслужб. Сейчас бы самое время вызвать друг друга на ринг и разобраться серьезно. А ему вместо этого, смотря на то, как больно Мингю, хочется только расплакаться.  — Я ору на тебя потому что чуть не умер ты! Ты хотел оставить меня и без нее и без себя, да? Такой был твой план? — Мингю подходит и на секунду кладет руки на хрупкие плечи, чтобы придавить Джонхана еще и к земле. Но тут же снова возвращается ко столу, спрашивая уже спиной. — Чтобы у меня вообще никого не осталось?!  — Я знал, что отвлеку внимание. Я хотел вам обоим помочь. — А я хочу тебя уволить.  — Что? Мингю…  Мингю наконец находит нужную папку, вытаскивает из нее кожаные корочки со вшитым значком и швыряет их в Джонхана. — Пошел вон отсюда! Пошел вон с этой работы! Вы все, за кого мне надо переживать и бояться, пошли вон отсюда. Катись следом за ней!  Джонхан даже инстинктивно не протягивает руку, чтобы поймать корочки. Они ударяются о его плечо и с тихим хлопком падают на пол. Он опускает взгляд следом, а после снова поднимает глаза на Мингю: — Увольняешь меня, чтобы остаться моим другом?  — Да. И Вону нужно было уволить раньше, до того, как всё это произошло.  — Да ты за всех будешь переживать и бояться, неужели ты этого еще не понял?! — Так, хватит, — Джихун открывает дверь и со вздохом окидывает их уже куда более спокойным взглядом. — Хватит крушить НБР, Мингю. Пришли новости из больницы. Операция прошла успешно. Она в реанимации, но всё должно быть в порядке, — на этих словах Джонхан физически чувствует как спадает плотность сжатого вокруг него воздуха. — Вы не сделали ничего, что можно было бы расценивать как преступление или ненадлежащее исполнение обязанностей, вы действовали в чрезвычайной ситуации и я смогу объяснить это директору департамента. Операция под прикрытием закончилась с минимальными потерями, хоть мы и не выяснили всего списка заговорщиков. Джонхан, я отстраняю тебя ради твоего же спокойствия. Как только придешь в себя, вернешься. Тебе нужен отдых, сейчас, если честно, ты больше похож на суицидника, чем на моего сотрудника. И никаких “но”, а то отправлю на лечение к Мёнхо. А теперь быстро заткнитесь и едьте к ней. Вы нужны ей там. Оба.  — Но Мингю сказал мне… Джихун сжимает челюсти, прищуривает глаза и закатывает их одновременно в разряжающем обстановку между ними, ироничном, жесте. Они поклясться готовы, что он по-своему ёрничает и кривляется, когда говорит:  — А Мингю не имеет права увольнять людей.  Джонхан даже не успевает растерянно повернуться обратно к другу, как чувствует прикосновение к плечу, а после как его, словно тряпичную куклу, сгребают в объятия.  *** Квантовая частица может находиться в нескольких взаимоисключающих состояниях одновременно благодаря явлению, называемому квантовой суперпозицией. Это означает, что до момента измерения частица существует во всех возможных состояниях сразу, но при измерении она "выбирает" одно из них. Как человек.   — Таким образом, как штатный психолог НБР, проводящий судебную психологическую экспертизу, я хочу заявить, что Чхве Сынчоль проявил себя как невероятно храбрый гражданин, предупредив нас всех об угрозе предстоящего теракта.  — Но как же тот факт, что угроза теракта и шла непосредственно от Чхве Сынчоля? — прокурор, женщина лет пятидесяти, в очках с большими линзами, изгибает острую бровь. Ее руки изящно сложены на кафедре, ногти на пальцах с идеальным маникюром покрыты прозрачным лаком.  Всё здание суда такое гипербалистично-громоздкое, что кажется, будто оно придавливает своими колоннами даже воздух. — А что с этим фактом? — изгибает Минхао бровь в ответ и поправляет свой изящно завязанный шейный платок. — Факт также и в том, что Чхве Сынчоль устранил угрозу теракта, верно? С этим не поспоришь.  Его соперница в темно-синем костюме недовольно кривит рот. — Ваша честь, — обращается Минхао к судье, воспользовавшись заминкой. — Я не принимаю сторону защиты и прекрасно осознаю, какие последствия могли понести за собой поступки Чхве Сынчоля в случае других исходов. Я всего лишь свидетель со своим мнением. Однако мы не находимся в мультивселенной, поправьте меня, если это не так, — он делает реверанс в сторону все более раздражающегося прокурора, — и сейчас мы остается один на один с единственным выводом: никаких последствий не было. Прецедента не существует. Пока то зло, с которым нам действительно нужно бороться, организовывало теракт в Сеульском метро, Чхве Сынчоль предотвратил нападение на НБР и рассказал нам всё, что знает. Он сотрудничал с нашей командой и со следствием с самого начала, никогда не прятался и не убегал от ответственности. Поэтому моей рекомендацией будет использовать его и дальше в целях расследования. Все признаки девиантного поведения моего подопечного я, как психолог НБР, прошу списать на человеческий фактор и позволить мне дальнейшую терапию. Знаете ли вы, ваша честь, как бы повели себя, если бы в течение десяти лет вас держали взаперти и заставляли в кровь расшибать колени ради молитвы деструктивным богам? 

“Оправдан” 

Слова, бьющие как обухом по и так вспухшей голове.  Сынчоль не понимал и половины тех слов, что были произнесены в здании суда этим утром.  — Поздравляю.  Минхао протягивает ему банку с холодной газировкой, когда находит его в небольшом сквере неподалеку от пугающе-гиперболизированного здания, в котором проходило заседание.  — Я слабый? — задумчиво спрашивает вдруг Сынчоль, крутя в руках доставшуюся ему черничную содовую, пока психолог присаживается рядом.  — Что? — Минхао расстегивает вельветовый пиджак цвета слоновой кости, передавая этим жестом по всему своему телу импульс долгожданного расслабления. — С чего ты это взял?  — Ну я… — Сынчоль мнется по-подростковому угловато, — мне нужен психолог. Кто-то такой как ты, чтобы понять что-то про себя, чтобы разобраться в том, что происходит, чтобы отличить правду от лжи. Хорошее от плохого. Все, кто в тебе нуждается, разве они не слабые?  У Минхао не дрогают и кончики губ, напротив, лицо замирает как маска.  — Я много с кем успел поработать за свою карьеру в НБР, и поверь мне, — говорит он безапелляционным тоном, как будто слова Сынчоля чем-то его лично задели, — мои пациенты – самые храбрые люди, которых я когда-либо знал. С ними делали настолько страшные вещи, что иногда это сложно себе даже вообразить. Их насиловали, ломали, газлайтили годами. И им не на что было опереться, даже на самих себя, но они продолжают бороться каждый день. И побеждают. А я помогаю им победить. Ты не посмеешь так говорить: ни про себя, ни про них.  — Но Джису… Минхао закатывает глаза к потолку, теряя все учительские и стальные нотки из голоса, и поворачивается к собеседнику:  — Прелесть людей в том, что они разные, понимаешь? И я психолог, а не экстрасенс, чтобы точно понимать, что хорошо и что плохо, правильно и неправильно. И у Джису тоже в какой-то степени есть… психолог, — Минхао тяжело вздыхает, забирая последнее слова пальцами в кавычки. — Но это, конечно, не то же самое. Главное то, что у него действительно есть люди, которые помогают ему выбраться из того, что вы пережили. Например, ты – один из них. Поверь, и ему очень тяжело, и он встречается с проблемами, которые не понимает как ему решить. Просто рассказывает об этом кому-то другому, понимаешь? Всем нужен тот, кому можно рассказать, — видя матрицу загрузки в глазах Сынчоля, Минхао похлопывает его по плечу. — Тебе нужно вернуться и подписать бумаги. Суд предъявит тебе подписку о невыезде и проверку раз в какое-то время. Ничего страшного, это лучшее, на что мы могли рассчитывать. А я должен вернуться в Управление. Приезжай потом, ладно?  Сынчоль наконец открывает жестяную банку с газировкой и кивает.  Даже на квантовом уровне у нас есть право выбора.  *** Квантовый мистицизм предполагает собой то, что реальны только лишь наши мысли.  “Это его голос” В зрачках еще остаются отблески искорок от счастливых салютов.  Джонхан держит в прохладных ладонях горячие щеки, старается как можно дольше смотреть в глаза и ровнее дышать. Рука сама собой соскальзывает на мягкие русые волосы, задерживается на затылке, аккуратно опускается на плечо.  “ты в безопасности”  ? “ты здесь, со мной” ! Пока вокруг раздаются сирены и триггерящие шумовые эффекты от полицейских раций, друг за другом проходят растянутые как жвачка минуты. Но резина эта рвется, стоит только Джонхану наконец впервые посмотреть в сторону – куда-то кроме испуганных глаз.  Минхао, в вельветовом пиджаке цвета слоновой кости, стоит возле украшенной стикерами рабочей доски и наблюдает за ними с непробиваемо-недовольным выражением лица и со скрещенными на груди руками. На пальцах его блестят перламутром сразу несколько подходящих к костюму колец.  Джонхан щурится от неожиданности, но тут же снова переключает внимание на сидящего перед ним Джису. Он аккуратно убирает руки, чтобы немного отстраниться, когда понимает, что сделать это уже можно, и начинает говорить только тогда, когда вся команда собирается вокруг них. Мингю оказывается ближе всего. — Чей “его”? — спрашивает аккуратно Джонхан. — Джису, чей голос?  — Есть что-то, о чем ты нам не рассказал? — звучит справа почти приказной, возмущающийся тон Джихуна.  Джошуа мотает головой, тут же пресекая эту версию на корню.  — Нет. Нет, я сразу говорил об этом. Я не знаю, как зовут его и даже как он выглядит. Знаю только голос. Мы никогда не видели его, но именно его голос оповещал нас в кельях о времени молитвы, читал ее над нами. Он называл себя...  — …пророком.  Все собравшиеся оборачиваются, чтобы увидеть стоящего в проходе, запыхавшегося, Сынчоля. В его глазах не только точно такой же, рефлекторный, как у Джису, страх, но и горящая решительность. Как будто он в одиночку сейчас готов сражаться с бестелесным, но пугающим его много лет голосом.   — Тебя уже выпустили? Все бумаги подписаны? — интересуется Джихун и, получив кивок, пожимает плечами. — Быстро они, — чуть поколебавшись, он отводит взгляд. — Поздравляю.  — Для всех нас Пророк был только один, — продолжает тем временем Джошуа, которому окончательно удается прийти в себя и сформулировать мысли. — Ему подчинялись все учителя, настоятели, служанки, все. Я как-то слышал о том, что учитель должен ходить к нему в полночь каждую субботу, чтобы доложить о текущих делах обучения в Храме. Но я не знаю какое именно отношение он имеет к Ордену, я…  — У него много жен. Учитель говорил мне, что чем их больше, тем ближе к раю, — вспоминает еще Сынчоль, непривычно аккуратной для него поступью оказываясь рядом. Минхао от его слов морщится так, как будто в его нос резко ударил отвратительный запах, но сам становится ближе, чтобы все они оказались еще кучнее. — Учитель всегда приводил в пример всезнающего Пророка, нашего великого наставника. Он говорил, что, попадя в Орден, мы станем ближе к нему, поэтому… — Он глава Ордена, — кивает Мингю. — Наша конечная цель, тот, кто все это начал. Нам нужно выяснить, что это за хрен с манией величия, — он хмыкает на слегка-осудительный взгляд Минхао. Тот, кажется, на пять минут использовал уже все негативно-окрашенные взгляды из своего богатого арсенала. — Но с чего хотя бы начать?  — Это я как раз знаю, — ухмыляется психолог, — с теории.  Он будто специально подгадывает время, в которое механический голос в очередной раз сообщает о прибытии на двадцать третий этаж, и, все присутствующие поклясться готовы, что от разлетающегося молочного ханьфу у них пред глазами сыпятся яркие звездочки.  — Серьезно?! — Мингю почти вскрикивает, когда не самым изящным пируэтом с ними здоровается знакомая белоснежная макушка. — Такое ощущение, что ты всегда стоишь где-то за дверью, чтобы появиться в самый нужный момент.  — Я знаю самый короткий способ добраться из Кейптауна в Рио-де-Жанейро, я точно в курсе как быстро преодолеть три сеульских квартала, — Джунхви нервно хихикает, но сдается под вновь недовольным взглядом своего китайского друга. — Ладно, на самом деле я хотел поздравить гэгэ, — он кивает в сторону Сынчоля, — а Минхао написал, что вы тут все вместе, и я подумал, что некому рассказать вам в подробностях про фестиваль звезд, поэтому так уж и быть. Громкоговорители включились уже на моем пути сюда, — на недоверчивый взгляд Джихуна Джун выставляет вперед ладони. — Такси. Клянусь, я ехал на такси.  — Не на Нимбусе 2000 и уже ладно, — ворчит начальник отдела, выдавая всю свою миллениальскую сущность.  — Ого, он смотрел Гарри Поттера, — шепчет тихо Чан на ухо Тэхену. — У него что, телек есть дома? А что, если он умеет смеяться над шоу?  — И что ты можешь нам рассказать? — спрашивает Джонхан, не слыша их, а обращаясь к Джуну, который во всех своих летящих тканях садится на длинный стол.   Сам Джонхан даже не осознает, что пальцами совсем невесомо и аккуратно перебирает смуглые пальцы Джису, оказавшись к нему почти спиной, чтобы видеть основную часть главного зала Управления. Эти прикосновения прикрывает от остальных глаз его хрупкая фигура в белоснежном пиджаке.  — Я знал, что вы скучали по мне, — подмигивает Джун. — Короче танабата – самый романтичный традиционный праздник во всей Азии, — он взмахивает руками, и летящие ткани за его запястьями рисуют изящный полумесяц, — и они изо всех сил тут пытаются нам его обломить. Влюбленные Вега и Альтаир, разделенные рекой, могут видеться лишь раз в год. Река эта — млечный путь. Каждый год в этот день люди загадывают желания и все такое, но я вижу, вы в курсе, — он косится на доску Управления с разноцветными стикерами. — Обо всем кроме самого важного условия. Если вдруг идет дождь, всё бесполезно, духи не услышат ваших желаний, потому что влюбленные не смогут встретиться на небе и им предстоит ждать еще целый год.  Джонхан слышит на ухо тихий шепот: — Это ведь та сказка? Которую ты читал мне дома?  Он кивает и поворачивает голову, чтобы тоже наклониться к уху Джису: — Мама читала мне ее в детстве. Я навсегда запомнил что можно ждать сколько угодно тех, кого любишь. Продолжая касаться кончиком носа русых волос, он растерянно смотрит вглубь себя самого. Впервые в жизни он может сказать об этом так открыто и прямо, и от этого во всем теле чувствуется легкость, совсем не подходящая ситуации. Словно держащие его много лет в тисках зажимы растворяются в теплом воздухе, который Джошуа выдыхает ему на ухо. Мингю на них цыкает как школьный учитель, чтобы пресечь отвлекающие перешептывания, и Джонхан быстро взмахивает волосами, чтобы вернуться в разговор.  — Голос сказал, что до августа устранение грязной крови будет совершаться каждый раз, когда над городом раздастся молитва. Что это значит?  — Они собираются транслировать свои ритуалы на весь город. И, вероятно, продолжать убивать людей, так или иначе связанных с Японией.  — Наши догадки про август…  Джун кивает: — Обон — один из самых грандиозных и важнейших буддийских, а позже и синтоистских, праздников. Сейчас в Обоне сплетаются исконные традиции и буддийские обычаи, что очень удобно использовать в целях этого вашего недохрама. В монастырях в это время проходит чтение священных книг, родственники кладут подношения к алтарям, чтобы вспомнить своих усопших. А еще играет мелодия, та, что играла на фоне в громкоговорителе, что, никто не заметил? Это песня и танец бон одори, призванные успокоить души предков. Заканчивается Обон обычно торжественным торо нагаси: в этот день разноцветные бумажные фонарики со свечами пускаются по реке или морю, указывая душам безопасный путь в царство мертвых. Даты для Обона были выбраны специально, потому что на это время приходится метеорный поток. Это стало яркой ассоциацией с душами умерших. Всё это значит, что именно на Обон они планируют восстание мертвых, понимаете? — Джун умудряется обращаться ни к кому, но и ко всем одновременно. — И им нужны души. По их задумке, взбесившаяся армия Квисин должна победить предков тех, из-за кого им была уготована погибель. Я думаю, это то, что они делали полгода, все к чему готовились. Кульминация их дьявольского проекта.  — Взбесившихся кого? — пытается отмотать Мингю назад обрывочный из-за неидеального знания корейского рассказ.  — Квисин, — сразу понимает Джун, о чем его переспрашивают. — А вы не в курсе? Это души умерших людей, которые не отошли в мир иной из-за ужасной смерти, которая их настигла по несправедливости. Думаю, Орден хочет получить их энергию для борьбы со злом. Ну, не с собой, а со злом по их мнению, ну вы поняли. Квисин в корейской мифологии – те еще твари.   — Я точно знаю кем никогда не оденусь на Хэллоуин, — ёжится Чан, снова бурча на ухо Тэхену, хотя не переставая завороженно наблюдать за переливающимися звездочками на ханьфу Джунхви.  — Но сегодня не будет никаких убийств, — невротично-весело заявляет тот.  Джихун недоверчиво прищуривается:  — Это с чего это ты взял?  Одним движением Джун соскакивает со стола и подходит к большому окну, на которое все перестали обращать внимание как только прекратился салют. Далеко внизу люди раскрывают зонтики, а по крыше остановки начинают заметно тарабанить падающие с неба капли.  — Дождь. А ваши сектанты очень ревностно относятся к ритуалам. Это было только предупреждение. Но они правда готовы действовать, прикрываясь местью и духами, нам нужно быть быстрее них.   Мингю надувает щеки и грузно падает на один из свободных стульев: — Теперь с теорией все понятно, мы были правы. Осталось сложить недостающие детали пазла. Выяснить, кому это выгоднее всего и для чего. Должна быть очень мирская причина для всех этих… духов и прочей ереси. Деньги? Политика?  Джихун щелкает пальцами, чтобы обратить на себя завороженное Джуном и уже немного рассеянное внимание всех собравшихся.   — Значит так, — командует он, смотря на Мингю, через которого привык говорить с остальными. — Вы будете работать вместе с полицией. Не может быть такого, чтобы им удалось взломать сеть экстренных громкоговорителей в городе, не имея связей в Департаментах, а это очень серьезно. Это значит, что в нашем с вами расследовании замешаны люди с самых разных ступеней власти и нам всем нужно быть очень осторожными. Подозревайте всех… но доверяйте друг другу. Всем вам, — он делает круг головой, хотя ни на кого больше не смотрит, — я доверяю. Мингю и Субин, за мной в кабинет. А остальные – занимайтесь тем, что у вас получается лучше всего, свое дело вы знаете. Сейчас нашей задачей стало не расследовать убийства, а не давать им свершиться.  Выслушав указания, Джонхан снова поворачивается к Джису, чтобы попробовать заглянуть в спрятанные под челкой глаза:  — Ты в порядке? — он улыбается, увидев неуверенный кивок. — Что, даже не будешь спрашивать, что я загадал?  Джошуа фыркает, в своей привычной манере кривя немного нос.  — Новое Лего? Это предположение заставляет тихо рассмеяться. Джонхан склоняет голову на бок, чтобы еще тише попросить:  — Едь домой, хорошо? Тебе не нужно здесь оставаться. Я напишу, если нам что-то понадобится. А мне нужно работать.  Он только на секунду сжимает теплую руку, и все равно чувствует спиной прожигающий взгляд.  Сознание окружает нас как магнитное поле, внутри которого наш центр энергии поворачивается словно игла компаса.  Наш осознанный выбор — всего лишь точка “вы здесь” на огромной карте бескрайнего мира.  *** — Пожалуйста, предъявите ваш билет. Спасибо! Добро пожаловать на показ. Бомгю переминается с ноги на ногу, стоит только оказаться внутри полузаброшенного помещения, которое явно было чашей большого бассейна в одной из своих прошлых реинкарнаций.  Он думал, что Сеульские показы в основном проходят в самых гламурных и залаченных как прическа Элвиса Пресли, местах, но здесь всё вокруг больше похоже на площадку для постановок андеграундного студенческого театра.  Так теперь модно? Или это наоборот, такой протест?  На то, чтобы выпросить единственный выходной в начавшемся у них с момента Танабаты бешеном графике и купить билет сюда ему понадобилось намного больше решительности, чем на все походы в больницы, собранные вместе.   И кому-то явно придется оценить его старания.  Пытаясь найти глазами свободное место в рядах поставленных стульев, неожиданно для себя Бомгю щурится от вспышки камеры прямо перед лицом. Промаргиваясь и еле разбирая посыпавшиеся на него извинения, он начинает слышать перешептывания, напоминающие хаотичную сцену из мультика: “Это он” “Тот полицейский из комикса” “Помнишь статью?” “Я еще не успел прочитать последнюю главу” “Они держали в секрете приглашенную звезду?” Шикания и переглядки вокруг него наращивают громкость волнообразными приливами.  Бомгю с недоумением оглядывается по сторонам, пытаясь найти «звезду». Отходит немного, чтобы не мешать обзору, но с изумлением отмечает, что растущие в геометрической прогрессии беспардонные вспышки следуют точно за ним.  Заставшие врасплох щелчки затворов телефонов и профессиональных камер не дают сосредоточиться и сообразить хоть какой-то план дальнейших действий.  — Как продвигается дело?  — Что вы можете сказать по поводу показа?  — Здесь кто-то из ваших друзей?  — Здравствуйте, я ваш фанат, можно сфотографироваться?!  Кто-то даже зовет его по имени. Бомгю чувствует как бешено колотится сердце, толчками распространяя по телу наркотический адреналин. Ему и так было страшно здесь показываться, а теперь еще и это. Из обрывочных услышанных вопросов ему удается кое-как, на скорую руку, скомкать картину происходящего и причину такого к себе внимания. Думать приходится в эвакуационном режиме.  А что если…  — Я… — Бомгю совершенно растерянно хлопает глазами. Ему нужны еще пара десятков щелчков, чтобы проанализировать пришедшую в голову мысль. И вдруг выпрямить спину. — Да, это я. Я пришел на премьеру показа коллекции Чхве Ёнджуна.  Ладно, вдруг со стороны это выглядит не настолько по-идиотски, как он чувствует себя сейчас…  — Вы знакомы?  — Вы близки?  — Вы друзья?  — Почему об этом нет ничего в комиксе? — Мы совсем не ожидали вас тут встретить!  Бомгю полу-сконфуженно полу-виновато улыбается.  — Да, я… — он сглатывает, пытаясь сделать натянутую улыбку не такой пластмассовой. Сейчас он больше похож на Тэхена из НБР в попытке выдать искреннюю эмоцию, чем на себя, а это совсем непривычное для него ощущение собственной координаты в пространстве. Обычно он сливается с окружающими людьми и может управлять ими как подчиняющимся ему потоком. — Я  очень люблю Ёнджуна… в смысле, как дизайнера. Мне повезло, что я с ним знаком.  — Вы правда из полиции?  — Вы такой высокий в жизни.  — Вы расскажете о вашей семье?  — Как вы познакомились?  — А вы правда самостоятельно предотвратили теракт в Сеульском метро? Так написано в двадцать третьей главе. — Почему вы решили промелировать волосы?  Бомгю откашливается и выпрямляется еще сильнее. Спустя несколько минут, требующихся на загрузку новой карты, он начинает чувствовать подкатывающее к горлу удовольствие от летящих в него вспышек внимания и света. Он нащупывает себя наконец на оси координат и начинает вливаться в незапланированную игру. Поправляет рубашку:  — Правда. Я еще и на гитаре играю. Хотите покажу? Там этого еще не писали, — он приподнимает подбородок, выбирая цель из толпы, чтобы не терять зрительного контакта. — Мы сейчас расследуем невероятное важное дело, но-но-но, — угрожает он осуждающе пальцем, — я не могу рассказать, всё строго секретно. У меня единственный выходной, и я, как вы видите, потратил его на то, чтобы прийти сюда.  Вдруг чьи-то пальцы сжимаются на его плечах с такой силой, что хочется вскрикнуть, но этим только сделаешь себе еще хуже. Бомгю вздрагивает всем телом. Сердце ухает вниз.  Запах Ёнджуновского холодного одеколона он не спутает ни с чем, даже при условии, что путает все остальные запахи в мире.  Если до этого ему казалось, что сердце колотится бешено, то это были всего лишь распускающиеся в нем нежными лепестками цветочки.  — Господа, — вежливо, но громко, с приторной улыбкой, обращается Ёнджун к собравшейся вокруг Бомгю толпе журналистов и простых зрителей, не убирая рук с его плечей. Он вцепляется в кожу так, как делают это когти хищной птицы, загнавшие свою добычу, — давайте займем свои места, шоу скоро начнется. Я отвечу на ваши вопросы сразу по окончанию.  — Уделите внимание коллекции лучшего модельера в истории Сеула, — видя боковым зрением ироничный взгляд Ёнджуна, Бомгю понимает, что уже не может нажать на тормоза и остановить представление на середине, — Кореи… Человечества! Сейчас вам такое покажут! Касающиеся лба в фейспалме пальцы он тоже может рассмотреть лишь периферийным зрением, так как становится слишком страшно повернуть голову и встретиться глазами.  — Вы правда рекомендуете его коллекцию? — слышится из толпы. — Тут представлено много дизайнеров, почему именно он? — Это всего лишь фаворитизм. У меня даже для него кое-что есть, — заискивающе-издевательски улыбается Ёнджун, а затем снимает свой пиджак, увешанный булавками и скрепками, и накидывает его на плечи Бомгю.  Их в этот момент фотографируют со всех сторон наполнившегося посетителями зала.  — А теперь займите, пожалуйста, свои места. Мы начинаем. Увидимся после показа, — от улыбки Ёнджуна Бомгю хочется провалиться сквозь землю. Но он не успевает сделать даже и этого, потому что Ёнджун растворяется за кулисами раньше, чем Бомгю осмеливается к нему повернуться.  Сидя в звенящем при каждом движении пиджаке (Ёнджун закладывал в это сарказм про привлечение всеобщего внимания?), Бомгю изо всех сил пытается сосредоточиться на коллекциях современных Сеульских модельеров и сразу же, по первой модели, узнает ту, что принадлежит Ёнджуну. Он по-дурацки улыбается, когда играет в игру сам с собой: ищет в каждом костюме визитную карточку в виде скрепки в ушах, на застежках или ремне. Фейерверк цвета, что устроил Ёнджун на подиуме, автоматически заставляет улыбаться сидящих вокруг зрителей. Однако все мысли улетают в то, что спустя три часа…  … ему придется виновато прятать глаза от стоящего перед ним дизайнера в опустевшей гримерке.   Если бы у Бомгю были длинные уши, он бы сейчас их поджал.  — Ты… ты сейчас наорешь на меня, да? За то, что я снова забрал на себя внимание? Но я не хотел… я просто хотел помочь, — он с детского сада не помнит, чтобы когда-либо так испуганно мямлил. — Сделать для тебя что-то, но не знал как…  Он даже зажмуриться успевает, как будто бы всерьез способен подумать о том, что Ёнджун может сделать ему что-то плохое.  Вместе с теплыми объятиями из состояния бешеного заикания сердце моментально успокаивается и перестает норовить пробить в ребрах дыру.  Они наконец остаются одни среди уже не белоснежного, но все еще светлого помещения. Хорошо, что оно выглядит не стерильным, потому что в таком Бомгю со всеми его мыслями и эмоциями точно не было бы места.  — Ты идиот, — ничего более ласкового Бомгю от Ёнджуна еще никогда не слышал. Даже когда тот прикусывал мочку его уха с тихим мурчанием, расстегивая ширинку на джинсах.  — Но ты улыбаешься.  Ёнджун хмыкает: — И как это связано?  Бомгю устраивается поудобнее в его объятиях, и только сейчас ему в голову приходит идея о том, что обнять, также сильно и ласково, можно и в ответ. Он прижимается ближе и начинает бурчать в щедро политую парфюмом шею:  — Я… прости меня, пожалуйста. Может, это было глупо, но я очень хотел сделать… что-то. После того, что было, мне так хотелось быть тебе хоть чем-то полезным. Как ты для меня. Но что я вообще могу для тебя сделать? Ты же всё сам умеешь, тебе как будто ничего не нужно. Нам всем что-то нужно, а тебе как будто бы нет. Ты сам всё можешь. Ну хочешь, я вещи тебе постираю?  Ёнджун хмыкает, перемещая ладонь на чужой затылок. — Запустишь стиралку? А ты в курсе какие режимы нужны для моих вещей? Там везде разные ткани и… Бомгю шмыгает носом:  — Завтрак приготовлю, хочешь? Я очень хреново готовлю, но я изо всех сил буду стараться. Вот видишь, ты даже это сделаешь лучше меня. Что я вообще…  — Ты такой дурак.  — Ну хватит уже меня оскорблять, я всё понял. Просто… — Бомгю облизывает губы. — Внимание – похоже единственный инструмент, которым я владею, понимаешь? Мне правда жаль, я не должен был…  — …ты дурак, если думаешь, что мне ничего не нужно. И что ты ничего не можешь для меня сделать, — мягко говорит Ёнджун. — И потому что не можешь заткнуться и дать мне договорить.  Бомгю замирает от одного его взгляда.  — Тогда… что мне сделать?  Ёнджун специально не наклоняется, чтобы не провоцировать движение самому. Раз уж у него спросили, что он хочет получить, то он вправе замереть и только брать. — Обними меня. Первый. Вот так.  Бомгю деревенеет в движениях еще больше обычного. Но послушно делает. Обвивает руками шею и прижимает к себе за голову, чувствуя в этот момент всю доверенную ему усталость и уязвимость.  — Ты устал? — тихо спрашивает он, поглаживая по мягким, несмотря на покраску в ядреный цвет, волосам. В его ключицу Ёнджун слабо кивает. — Ты молодец. Это было очень красиво. Особенно тот пиджак с клёпками как из 2000-х. Сиренево-зеленый. Честно. Я когда увидел тебя в работе, сразу понял, что это твое. Знаешь, это было очень…  сексуально, вообще-то.  — Целуй, — капризно канючит Ёнджун, с закрытыми глазами поднимаясь по шее вверх.  Они впервые соприкасаются в совсем не воюющем поцелуе. Который Бомгю ведет, стараясь аккуратно обхватывать своими губами обкусанные от нервов чужие. У Ёнджуна вкусный ягодный бальзам для губ, который всё равно ничем ему не помог.  — Спасибо, — мурчит он, когда воздух заканчивается, и они остаются только невесомо прикасаться друг к другу. — Я совсем не злюсь на то, что ты сделал. Даже наоборот. Как ты понял по тому, что я снимаю квартиру пополам с другом, я не самый популярный дизайнер одежды в Сеуле, — он начинает кривляться и издеваться, пародирую недавнюю речь Бомгю, — в Корее… во Вселенной, — и только когда тот щипает его за плечо, снова тянется за поцелуем и со смехом спрашивает: — А ничего, что эта ваша манга про полицейских превратится в яойную? — с закрытыми глазами он скользит кончиком носа по впалой щеке.  Бомгю фыркает:  — Я тебя умоляю, там гетеро лайн на одном Мингю держится.   Ёнджун прикасается губами к уху и снова мечтательно прикрывает глаза.  — Может, тайцы снимут про нас лакорн? Бомгю смеется уже открыто. Он сам ведет в движениях, когда перемещает их в пространстве, усаживает на потрепанный диван и тянет Ёнджуна положить голову ему на колени, чтобы продолжаться копаться в розовых волосах:  — Ты вообще читал этот дурацкий комикс?  — Ммм, — Ёнджун кривит лоб от щекотки и жмурится от удовольствия, — думаешь, откуда мне в голову пришла эта дурацкая идея с песней? Ну и название,— он зевает, и в этот момент, вместо того, чтобы прикрыть рот, утыкается в чужой живот.   Бомгю порывается оттянуть его за волосы из-за щекочущего нервные окончания положения, но он осекает себя и укладывает ладонь на щеку, разворачивает мягко-мягко, чтобы их глаза встретились.  Каждым движением и жестом учится быть ласковее и аккуратнее.  — Идем, поедим вместе рамен в какой-нибудь ужасной круглосуточной забегаловке? — предлагает он с нескрываемым удовольствием. — Если хочешь, можешь остаться сегодня у меня, тут намного ближе.  Его переполняет до краев, вот-вот начнет выплескиваться из берегов, ощущение возвращения самого необходимого и важного, тактильного, эмоционального и материального. Того, что ни за что больше не хочется терять. Хоть даже и сам не понял, как успел привыкнуть.  — Я весь в дизайнерской одежде. Мне можно будет надеть твою футболку? — интонации Ёнджуна настолько неприкрыто флиртующие, что Бомгю хочется пошутить, что с такими подкатами с ним бы никто не уехал из клуба. Но он говорит только — Нужно, — с теплой улыбкой.  — Бомгю.  — Ммм? — он тянется за привычным поцелуем и обиженно надувается, когда Ёнджун его отстраняет.  — Я не знал, что комикс стал популярен. Откуда они все о нем знают? Я, конечно, только что стал звездой благодаря тебе, но это странно… Бомгю вздыхает и берет его за руку, чтобы поднять с дивана и начать разговор, который грозится продлиться до самой рамённой:  — Мне недавно звонил журналист. Квон Сунён, слышал о нем?  *** Квантовый мистицизм — набор метафизических идей, направленных на то, чтобы связать сознание и мистические философские системы с идеями квантовой механики. Почему буддизм и физика так похожи?  Затишье страшнее бури.  Зрение расфокусировано так, словно снова резко упало, несмотря на сделанную еще в подростковом возрасте операцию. За большим окном гостиной дождь тарабанит по широкому карнизу. Он не прекращался уже несколько дней. Внутри квартиры так тихо, будто звуков и вовсе не существует.  Джонхан садится на пол, сняв с себя только наполовину неудобный удлиненный пиджак белого цвета, и смотрит на то, как красивыми узорами капли стекают по стеклу.  Батарейка совсем села, а нужно сделать еще несколько шагов до зарядки. Где-то найти силы, чтобы принять душ и залезть под одеяло к нагретому телу. Там эти силы сразу откуда-то берутся. Хотя бы на то, чтобы в полусне начать покрывать поцелуями смуглые плечи.   Работать почти без перерыва пришлось почти три дня подряд. С того момента, как Танабату прервал устрашающий голос.  Джонхан вздрагивает, когда большие ладони ложатся на его выпирающие тазобедренные косточки. Он отклоняется назад, закидывает голову, чтобы она оказалась на чужом плече, щекотать длинными волосами кожу на шее. Глаза закрываются сами собой.  Переносная зарядка касается всех каналов тока на его теле, присоединяется проводами ко всем проводкам. Ладони помогают стянуть пиджак до конца и берутся расстегивать пуговицы на черной рубашке. Джонхана будто не касается даже воздух, одни только аккуратные пальцы. — Я думал, ты спишь.  — Ты разбудил меня, когда пришел, — Джошуа клюёт носом за его ухом. — Научил меня спать ради того, чтобы теперь мешать, да? Джонхан принимает эту игривость за чистую монету, поэтому испуганно извиняется: — Я… прости, пожалуйста, я старался негромко.  — Все в порядке. Я очень хотел тебя увидеть и нечаянно заснул. Я… соскучился, — ладони скользят по бедрам, хотя это совсем не необходимо для того, чтобы справиться с рубашкой.  Джонхан вздрагивает в уже поймавших его в ловушку руках. Он уже и так понял это по всем сообщениям, что приходили ему сегодня в самые неожиданные моменты рабочего дня.  Щекочущие мурашки снова пробегают по коже от одного только воспоминания.    — Я только умоюсь и приду.  Ему удается выпутаться из теплых сетей совсем ненадолго. Полученного заряда хватает на то, чтобы в расстегнутой рубашке дойти до ванной. Руки собираются в горсть и набирают холодную воду из-под крана над раковиной. Секунда. И прохлада обдает лицо, на котором почти физически чувствуется осевшая за день пыль.  — Никогда больше не ходи в таком виде, — Джошуа оказывается снова рядом (если бы Джонхан этого не хотел, он закрыл бы дверь ванной, а не оставил бы ее нараспашку), разворачивает на себя, и проникает ладонями под рубашку, чтобы они опустились точно на оголенную поясницу. Целует в мокрые ресницы и виски. Шепчет:  — Я соскучился. Мне тебя мало.   Каждое их прикосновение с момента ночи на острове срывается до одного и того же. Их цикличность застряла в круговороте множества вариаций поцелуев, прикосновений и проникновений, сводящихся к одному и тому же, доводящих до самой яркой вспышки единения. Только об этом получается думать все дни напролет, только на это реагирует тело и мысли. Как будто теперь от этого постоянного жара и желания никуда уже не деться.   А деваться совсем и не хочется.  Джошуа двумя пальцами аккуратно проникает между чужих губ и заставляет посмотреть на себя.  — Я мог только прикасаться к себе, думая о тебе. Но теперь я хочу тебя.  Джонхан снова вспоминает как расширились на конференции его глаза, когда на экране блокировки высветилось сообщение: 

“Я хочу чтобы ты сделал со мной это сегодня, еще раз” 

Сейчас как никогда жизнь кажется полноценной, наполненной во всех своих возможных гранях, раскрытой во все стороны и стремящейся к расширению как Вселенная. Джошуа повторяет уже наяву:  — Сделай со мной это еще раз. То, что ты сделал тогда. Я хочу еще.  — Шуа…  Внутри, как в космосе, бушующее море горячего газа. Он так изводился тут весь день, что Джонхан прикрывает глаза, стоит ему только представить иллюстрации, возникающие перед глазами.   Когда большая теплая ладонь скользит по его груди под рубашкой, Джонхан думает про себя совсем смешную мысль: о том, что его сердце ему больше не принадлежит.  Джошуа прекрасно осознает податливую тактильную реакцию на свои прикосновения. Ему не составляет никакого труда переступить через порог ванной и, держа за руку, потянуть Джонхана за собой. Он включает поток воды над их головами, поцелуй под которым заставляет их захлебываться, но сам умудряется еще и говорить:  — С тобой ведь можно делать столько всего. Столько пробовать, — он пальцами зачесывает мгновенно намокшие длинные волосы, откидывает их назад и поддевает подбородок, чтобы лучше рассмотреть зацелованные губы.  Снова гладит их пальцами, намекая на большее. Целуя в уголок губ, он усмехается, —  ты такой милый, когда усталый и сонный. Как котенок.   Джонхан распахивает глаза. Потом опускает их, начинает скользить по швам между кафельными плитками. Краснеет. Джошуа пугается такой реакции и немного отстраняется:  — Я видел пару вчера на курсах и слышал их разговор. Парень назвал свою девушку котенком, и мне показалось это таким милым. Прости, так можно только к девушкам? Джонхан усмехается, из-за чего вода заливается в рот и приходится смешно отфыркиваться:  — Нет, нет конечно, — объясняет он. — Просто это меня… смущает. Джошуа успокаивается и снова по-кошачьи льнёт ближе: — Так ты еще красивее. Для них сейчас нет ничего сексуальнее неопытности и нерешительности, неловкости в интимных прикосновениях и зажеванных губ в попытках не стонать слишком громко.  — Можно же делать это.. по-разному, да? Экспериментировать, — Джису медленно опускается на колени, не отрывая губ от кожи впалого живота. Джонхан пытается схватиться за кафель, но ладонь соскальзывает.  Он опускает глаза, и в них моментально темнеет. Джошуа послушно смотрит на него снизу вверх, и Джонхан инстинктивно опускает ладонь на его щеку, чтобы погладить по скулам. С губ срывается неконтролируемое: — О боже. Теплые пальцы Джису скользят по намокшему белью, чтобы прощупать не двусмысленную реакцию:  — Знаешь, думаю богу эта идея не очень понравится.  У него ухмылка сейчас с прищуром, соблазнительная и пугающе триктерская. Один ее вид вызывает жалобный всхлип.  Кажется, он всегда знал, на какой он стороне.  Облизывая губы под попадающими на него каплями, Джошуа сам перемещает руку Джонхана на свои волосы.  — Покажи мне как сделать. Управляй мной, ладно? — прося всё это, он и не думает отрывать взгляда. Джонхан думает о том, что, похоже, отобрал у бога настоящего демона. Он боязливо накрывает чужую ладонь и ведет к самому чувствительному месту на своём твердом члене. Вскрикивает, когда Джошуа идеально сжимает ладонь.  — Да, здесь. Медленнее.  Джису замирает послушно и продолжает гладить пальцами, а губами задевает ощутимо набухающую под его прикосновениями головку члена.  Джонхан больше держится за него, чем пытается как-то направить. Устоять на ногах становится самой сложной задачей. Неужели, кому-то можно было так просто это сказать? Попросить там коснуться. И чувствовать себя приятно-уязвимо, доверительно, но защищено и в безопасности?  Бедра сами подаются на встречу инстинктам. Он чувствует улыбку комками нервов и дергается, сам же шипит, потому что Джошуа из-за этого задевает чувствительную кожу острыми зубами.  — Извини, — просит прощения, снова мягко целуя. — Ты покажешь мне как тебе нравится больше всего?  — Ты убить меня хочешь? — выдыхает Джонхан, запрокидывая голову. Он пытается хоть как-то отвлечь себя, чтобы это прямо сейчас не закончилось. — Это ты тоже гуглил?  Джошуа отрицательно ведет головой, продолжая медленно и старательно тереть подушечками пальцев чувствительное место.  — Нет, мне не интересно, как у остальных. Я хочу знать, что нравится тебе.  Но движения вдруг прекращаются. Это заставляет Джонхана открыть глаза и обнаружить себя в дымке горячего от воды пара и в совершенно поехавшим кругами мире. Джошуа шипит как от боли и поднимается с колен, опираясь на его руку. Он прищуривает один глаз, виновато ровняясь с чужим лицом.  Джонхан усмехается насколько хватает сил:  — А вот если бы загуглил, узнал бы, что стоять на коленях на кафеле будет больно.  Он задыхается от своей же улыбки и сгребает в объятия, чтобы поцеловать возбужденно и глубоко, и как можно скорее толкнуться в большую руку, сжимающую теперь оба их возбужденных члена друг с другом. Громкий выдох вырывается из гортани в податливый рот.  Движения и стоны зацикливаются во времени и пространстве. С ним рядом как будто всего мира не существует. Как будто завтра никогда не наступит и не нужно будет вставать через пять часов, чтобы поцеловать в сонное лицо и покинуть теплую постель, уходить туда, где снова и снова приходится слышать об убийствах и несправедливости.   — В моих руках, — Джошуа ловит ртом капли и размазывает слова о небольшую ушную раковину, — ты так быстро возбуждаешься. Прекрасно знает, что словами только приближает закатывающиеся глаза и взрыв удовольствия.  Джонхан находит его нижнюю губу, чтобы укусить, но получается совсем смазано из-за собственного стона. Он пытается объяснить, срываясь на всхлипы: — Когда ты меня трогаешь… у меня не получается остаться спокойным.  Вообще никогда. Даже если это просто прикосновение руки к руке на перекрестке — оно вызывает столько ассоциаций, эмоциональных вспышек и желаний одновременно, что по каждой такой можно написать отдельную энциклопедию. В нем нет ничего, до чего нет дела, что не интересно и что не хочется забрать себе.  Страшно любить и хотеть кого-то так сильно. До желания ограничить его мир своим. Сейчас, когда можно как в забытье толкаться в его руку, жизнь кажется полноценной и наполненной самыми яркими, разноцветными, разной текстуры и запахов красками. Как будто в нее наконец добавили то, что всегда должно было там быть.  Если бы Джонхану сейчас нужно было выбрать только одно занятие на всю свою жизнь, он бы выбрал всеми возможными способами вызывать подобные стоны. Оглушающая вспышка взрывается в зрачках, в голове и во всем теле. Нега смешивается со страстью и возбуждением в едином потоке. Джонхан приходит в себя уже только лежа на животе в теплой постели, когда Джошуа гладит его по мокрым волосам и сцеловывает последние капли воды с кожи на лопатках, а после накрывает одеялом.  Он укладывается головой на тонкую спину и закрывает глаза.  — Спи, тебе вставать через пять часов.  Управляет ли сознание материей — вопрос квантового мистицизма.   Но эмоция точно управляет материальным импульсом.  Чувство — это квантовая единица, на которую влияет только сознание. *** Некоторые близкие к квантовому мистицизму идеи существуют сейчас в виде разнообразных теорий квантовой психологии. Если у Вселенной есть психика, то Создатель — Великий психолог?  — Ты в пиджаке, выглаженном в химчистке. А свои вещи ты сдаешь только в ту, что возле дома, там порошок с твоим любимым запахом. Ночевал не у своей дамы? — вместо “привет” выпаливает Джонхан, и, пока болтающий до этого с Чаном Мингю не успел найти и кинуть в него самый тяжелый предмет в Управлении, почти бегом скрывается в их с Минхао кабинете.  — Опять ты над ним издеваешься? — спрашивает также вместо приветствия у него китаец, даже не отрываясь за письменным столом от кучи своих бумаг. Его лаковый черный пиджак скрипит с каждым, даже совсем мелким, движением, а в волосы вплетены серебряные нити.  — Прости, — легко отмахивается Джонхан, — я опоздал. Классно выглядишь. Какой-то рокер из 80-х заплатил нам залог своим гардеробом? — Не удивительно, что ты опоздал, — хмыкает Минхао, полностью игнорируя выпад про свой образ. — Тебе же ничего за это не будет. Мингю потакает тебе как капризной принцессе. — Я… что? — Джонхан тормозит, поворачиваясь к коллеге, будто не расслышал до конца. — Ты чего? Запонки в ювелирке подсунули с александритами вместо рубинов? Ты чего такой злой?  Обычно Минхао пытается потакать его игривой манере, но сейчас на его лице нет и тени улыбки.  — Ничего. У нас доклад, и нам некогда сейчас обсуждать твое поведение. С радостью бы это сделал, если бы ты пришел вовремя. Надеюсь, с твоей стороны всё готово. — Чего? Мое поведение? — Джонхан уже даже забывая, зачем пришел в кабинет, садится напротив Минхао, чтобы попытаться поймать его лицо в фокус. — Что на тебя нашло? Что случилось?  Тот поднимает на него раздраженный взгляд.  — Тебе диплом психолога в детском саду на уроке труда нарисовали? Джонхан от неожиданности откидывается на стуле, но складывает ногу на ногу и взмахивает волосами: — Ну, я закончил магистратуру экстерном если ты про это, но не думаю что ты умеешь в сарказм и гиперболизацию.  Чем делает, естественно, только хуже.  Минхао глубоко вздыхает, снимает с носа очки и протирает тыльной стороной ладони веки и переносицу.  — На меня ничего не нашло, — фыркает даже немного гротескно. — Я не виноват, что ты привык, что тебе все сходит с рук, и друзья тебе всё прощают. И что ты не понимаешь, что находишься в созависимых отношениях, несмотря на свою магистратуру экстерном, — передразнивает он, кривляясь.  Джонхан сводит брови к переносице: — Это не твоё…  — Не моё. Но я психолог. Твой коллега и твой друг. Ты какой раз опаздываешь на работу из-за него, и это мешает нашей общей работе. Всё логично. Складываем эти факторы и дело становится моим. — Да я же опоздал на пятнадцать минут… — от такого неожиданного напора Джонхан теряется и неосознанно пытается хоть как-то оправдаться.  — Ты простишь ему все угодно, лишь бы он оставался рядом, — говорит Минхао, пожимая плечами, будто это нечто само собой разумеющееся. — Даже если опоздаешь из-за него на час. Такое, кстати, уже было.  — Мне нечего ему прощать, — Джонхан пытается звучать твердо, но получается с трудом из-за того, как происходящее сбивает его с толку. — При чем тут вообще он?  — Ну да, — психолог вскидывает бровями и снова тяжело вздыхает. — — Джонхан, я не говорю, что Джису плохой человек. Я говорю тебе, что он поломанный. И что ты — не инструмент для чьей-то починки. Просто, пожалуйста, помни, что существует очень тонкая грань между «идеальных людей не бывает и нужно уметь принимать недостатки чтобы строить отношения» и тем, чтобы влетать в нездоровые ситуации. Я пытаюсь помочь тебе как друг.  Джонхан снова отшатывается от него на стуле, когда Минхао пытается придвинуться: — Я тебя об этом не просил. Ты ничего о нем не знаешь.  — Я знаю о Сынчоле. Их прошлое — одна большая травма. Их бил…  — Заткнись. Все, хватит, заткнись, — Джонхан встает, начиная второпях бегать глазами по кабинету, чтобы понять, куда кинул рюкзак с документами, нужными для презентации, — я в зале поработаю.  — Ты всегда так! Зачем ты убегаешь от разговора, если у тебя есть друзья, которые хотят помочь, — Минхао и не думает сбавлять оборотов, только продолжает говорить безапелляционнее и жестче.  — Да идите вы нахуй со своей нетоксичной средой! Когда хлопает дверь, Джонхан оказывается в коридоре, в котором Мингю все еще оглядывается по сторонам. Возможно, все еще ищет самый тяжелый в управлении предмет.  — Ты только что Минхао послал или мне показалось? Это новый этап в ваших отношениях?— спрашивает тот удивленно.  — Психологию, — кривится Джонхан.  — Ладно, неважно. Зайди ко мне перед докладом, пожалуйста, нужно поговорить.  Джонхан разводит руками в недоумении: — Да вы сговорились сегодня все?  Но Мингю на это только преграждает ему проход на излюбленную пожарную лестницу:  — Пожалуйста отменяется. Это приказ.  Джонхан с несчастным видом оборачивается на стоящих в недоумении Чана с Тэхеном, но, по-христиански перекрещиваясь под смешок последнего, заходит в кабинет начальника и закрывает за собой дверь.  Внутри всё отвратительно неприятно клокочет, врезает шипами-словами, произнесенными Минхао, в голову. Но времени на то, чтобы переварить собственные ощущения, не остается.  Мингю останавливается у подоконника, оперевшись на него руками позади себя. — Мы поговорим когда-нибудь или нет?  Джонхан закрывает ладонями лицо:  — О господи. Это точно не мой день, — он поднимает на друга взгляд. — Поговорим. Конечно. Когда ты перестанешь считать меня за идиота. И вы все перестанете обращаться со мной как с маленьким.  — Хватит! — обрывает Мингю.  — Я всё знаю.  — Я знаю что ты всё знаешь! И твой парень все еще не в тюрьме за то, как это выяснил, только благодаря мне, понятно? Поэтому ты сядешь и поговоришь со мной, — Мингю указательным пальцем указывает на стул.  Это пугает Джонхана и заставляет послушно сесть через стол от него.  — Не трогай Джису, — тихо просит он.  — Джису… Джису?! А тебя мне можно трогать?!  — Ты и не собирался? — спрашивает Джонхан растерянно. — Тогда в чем проблема? Я же ничего говорю тебе, не предъявляю, не ухожу, я… — В этом. В этом и есть проблема, Джонхан, — Мингю складывает руки идеально для удушающего захвата и тянется к его шее в недвусмысленном жесте. — В том, что ты всё знаешь, но уже неделю не можешь со мной поговорить.  — Почему мы не можем просто забыть об этом и жить дальше?  Мингю изображает что-то очень похожее на картину “Крик” Эдварда Мунка.  — Потому что мы друзья. — Друзья? — кривится Джонхан. — Ах да, я тот самый друг, которому ты не рассказал что познакомил Джиен со своей девушкой. Точно. Как я мог забыть. Я узнал об этом от нее. Она позвонила мне несколько дней назад. Я знаю, ты ей ничего не должен, но это же было… подло.  — Надо же, ты ее послушал? Увидел что-то дальше собственного носа и Джису?  — Ты…  Мингю отчаянным жестом заставляет замолчать. Набирает в легкие побольше воздуха:  — Мне нужно было поговорить с тобой. О Джиён и… Дахи. Есть кое-что, что я должен тебе сказать. Только тебе. А ты бегаешь от меня. Все, что тебе интересно, касается сейчас только его.  Джонхан сжимается, уже не понимая, в какую сторону ему следует обороняться над внезапно обрушившихся на него нападок:  — Что? Не так себя веду, да? Не так как в методичках у психологов, не как идеальный персонаж книги? Да как же вы меня задолбали.  Мингю успевает перехватить его за руку, чтобы не дать уйти.  — Я волновался за тебя, — он выдыхает, чтобы начать дышать ровнее и не повышать голос. — Слышишь? — Ага.  Вырываться все равно нет никакого толка, поэтому Джонхан тряпично падает обратно на стул.  — Умираете то ты то она. Я больше не могу этого выносить, — говорит Мингю вдруг настолько искренне, что у него получается завладеть чужим вниманием. — Я не сказал тебе о матери, потому что Джихун запретил и это был прямой приказ начальства, но… — Ах да, — выплевывает Джонхан. — Ты же получил благодаря этому повышение.  Однако он обнаруживает внутри себя, как неосознанно легче сейчас ему об этом говорить. В подобной ситуации еще пару месяцев назад он был бы готов выйти в окно, но не оставаться в контексте этого разговора. Один на один со слезами и паникой.  Но сейчас он даже не пытается вырваться.  — Это случайность. Пожалуйста, замолчи и послушай, — говорит Мингю, отпуская. — Дело не только в этом. Я не сказал бы и сам. Джонхан пытается посмотреть со злостью, а выходит снова только уязвимо-обиженно. Мингю продолжает попытки сбивчиво объяснить:  — Я сказал бы и вопреки Джихуну, если бы это хоть что-то могло изменить. Но она не помнит тебя. Вы бы не смогли встретиться, поговорить. Зачем было просто так ворошить уже давно прошедшее и причинять тебе еще большую боль? В этом не было смысла. Я пытался тебя защитить. Мы пытались.  Джонхан смотрит на него в упор и вдруг перед глазами как нельзя более отчетливо всплывают картинки полугодовалой давности. Там, в главном здании банка Кореи работа под прикрытием Лиз вскрылась спустя год идеально спланированной операции. Один из охранников, замешанных в сговоре, обнаружил ее, вскрывающую ячейку с украденными советом директоров драгоценностями. Он идеально помнит лицо Мингю в этот момент.  — И знаешь что? Ты злишься на меня, а Джису я уверен, не сказал ни слова, хотя это он нарушил закон и разворошил без разрешения то, что я пытался защитить.  Джонхан грустно и совсем без злости опускает глаза. Такое ощущение, что стены сжимаются вокруг него со всех сторон, грозясь раздавить:  — Да что вы сегодня все от меня хотите? — Чтобы ты услышал меня и помог мне. Так, как я стараюсь сделать это по отношению к тебе. Джонхан, — выдыхает Мингю. — Мне нужна помощь. Мне очень нужен ты. Я всё объясню. Всё совсем не так как ты думаешь.  * Новости обрушиваются сверху еще одной неподъемной стеной. Мозг отказывается перерабатывать такое количество информации за настолько короткий период. Забирая из автомата необходимый сейчас самый крепкий из всех возможных кофе, Джонхан рассматривает оранжерею в переходе между зданиями, в которой всегда прятался от всех проблем.  Но тридцать минут заслуженного перерыва обрываются срочным сообщением: 

“Поднимайся. У нас похищение ребенка” 

Джонхан выкидывает стакан в мусорку и срывается с места вверх по ступенькам до двадцать третьего этажа.  ***  Слишком узнаваемый голос в трубке, несмотря на одноразовый номер.  Джошуа одевается второпях, накидывает только ветровку сверху на пижаму, и быстро спускается вниз, где без колебаний садится в указанную машину.  Сунён, выключая фары, протягивает ему экземпляр бумажной газеты.  — Что это? — удивленно прищуривается Джису, пытаясь рассмотреть статью, на которую указывает палец с громоздким перстнем. — Хоши, что это?  — Экземпляр газеты, которая будет напечатана и развезена по Сеулу к 5 утра. Да, они все еще бывают бумажными, — усмехается Сунён. — Публикация в электронных источниках установлена на 5:15. Просто хотел чтоб ты знал, с чем вы проснетесь утром.  Джису неслушающимися пальцами раскрывает печатную газету, подобной которым не держал в руках уже несколько лет.  В глазах темнеет. 

“Трагическая история сотрудника правоохранительных органов…”

Он сквозь влагу в глазах скользит к первой строчке и раскрывает рот.  Квантовая частица может находиться сразу в нескольких взаимоисключающих состояниях. Как человек.