Sensitive Saint Sacrifice

3,1415926535897932384626437_ Зеркальное дело. Протокол допроса N7 от 27 апреля. 05:20. — Привет, — говорит вдруг мужчина, буквально на глазах приобретающий свои черты: до этого Хоши было сложно даже сказать какого цвета его глаза. Казалось, что они переливаются разными оттенками и никак не могут остановиться на каком-то одном. Но сейчас окончательно застыли темно-карими.  Черты лица человека, прикованного наручниками к металлическому столу в допросной, невыразительные и невзрачные, но довольно симметричные: как пластилиновые. Из такого лица опытные стилисты смогли бы сотворить что угодно: актера второго плана и второго сорта, главного красавчика или икону андрогинности.  Его расплывчатость рядом с Сунёном становится многогранностью.  Неопределенность не становится определенностью, а только расцветает: сейчас ему, как и журналисту, идет множество масок и ни одна из них одновременно.  Человек в допросной, кажется, впервые в замешательстве. Его взбеленившиеся зеркальные нейроны не понимают, какой из образов на себя примерить. Какую испытать эмоцию и какому чувству дать закоротить в венах.  Что Сунён чувствует? О чем думает? С какими мыслями просыпается и засыпает? В какой эмоции пребывает в константе?  Как понять человека, который не особо стремится понимать сам себя, просто потому что так куда легче жить?  — Ты кажешься самым простым: поверхностным как единственная грань плоской фигуры. Но я не чувствую тебя. Ничего не могу уловить. Запахи смешанные, эмоции тоже. Кто ты? Ты ведь не из полиции, да?   Значат ли эти слова то, что Хоши единственный, с кем таинственный подозреваемый говорит хотя бы от своего лица? Или лишь то, что Хоши сам вечно пытается понять и прочитать собеседника?  Голова идет кругом.  Журналист косится на неподходящую допросной лампу, которая останавливается на бирюзово-синем свечении. Сейчас принято называть этот цвет лазурным, но в Древней Азии именно такой оттенок называли цветом цин. Он символизировал весну, молодость и зарождение новой жизни. Часто использовался в ритуалах, которые способствовали проводу старого и принятию нового.  Интересный у них тут выбор для освещения допросной.  — Ты хочешь участвовать в отношениях людей, — говорит мужчина, сам при этом оставаясь абсолютно внимательным и спокойным. — Но иногда тебе как будто нигде нет места. Ты не понимаешь как работают системы, но видишь даже мельчайшие взаимосвязи в человеческих взаимоотношениях. Ты первый, кто раскусил и подловил меня, понял что происходит, что со мной не так, стоило только услышать полицейский канал. Этот дар позволяет тебе открывать даже самые недоступные двери. Конечно, было бы странно, если бы ты не стал журналистом, — мужчина кивает на внешний карман серого пиджака. — Я заметил очертания диктофона, как только ты вошел. Что? — он ухмыляется совершенно открыто и загадочно одновременно. — Не хочется писать статью про себя самого?  Хоши передергивает от мурашек. Что такого он сказал Джонхану, что тот выпал из комнаты почти без сознания? И от чего так психует в коридоре Бомгю? Неужели от того, что кто-то разгадал его и так очевидную тайну?  Гребаная лампа. Интересно, а если сюда зайдет Мун Джунхви, она начнет блестеть светомузыкой?  — Ты говоришь мне “ты”, — медленно и настороженно протоколирует голосом Сунён, каждая его фраза сейчас как шаг на подвешенном между небоскребами канате, — не говоришь от первого лица, — идея приходит в его голову почти сразу. — Может, расскажешь тогда, как тебя зовут?  Мужчина поднимает на него взгляд и произносит цепочку из связанных друг с другом букв, принадлежащую только ему.  * Хоши выходит из допросной и аккуратно закрывает за собой дверь. Прошло почти полчаса и никто уже не слушал, о чем они говорили с обвиняемым в пьяном дебоше, даже замок на двери открыли, решив, что достаточно наказания за его длинный нос, вечно сующийся в их дела. Холодный бирюзовый цвет остается гореть над пустым металлическим столом. Журналист оглядывается по сторонам: полицейских уже нет, а суетящийся Мингю на его глазах обеспокоенно подходит к Ли Чану и разворачивает его к себе за плечо: — Может, хотя бы ты видел, куда Джису увел Джонхана?  Связист только испуганно поджимает уши и пожимает плечами. *** Руки подрагивают от остаточной болезненной слабости. Детские пальцы тянутся к краю белой футболки, чтобы одернуть ее вниз: вся одежда здесь ему ужасно большая, и приходится вечно ее поправлять, чтобы не выглядеть неопрятно и не нарываться на очередной выговор.   — Поставь ровнее, я кому сказала!  Джонхан поднимает большие глаза на медсестру, которая видит его кровать через большие прозрачные двери палаты со своего поста. А потом переводит взгляд на соседнюю больничную койку. Там молодая мама опускается перед сыном, чтобы аккуратно снять с его ног маленькие ботинки. Их только сегодня привезли на скорой, и мальчику предстоит пройти серьезное обследование. Его гладят по голове и целуют успокаивающе в макушку. Отсюда не слышно, но мама, хоть и волнуется сама, наверняка уверенно говорит:  «Всё будет хорошо» В этом же нет никакого смысла. Откуда она может знать?  — Заправляй кровать, быстро! Завтрак вас ждать не будет. Или собираешься остаться голодным?!  Снова недовольный крик медсестры. Джонхан спокойно ей кивает и аккуратно составляет рядом друг с другом пятки своих больничных тапочек. Он спрыгивает со слишком высокой для него постели и, уходя, проверяет, чтобы рисунок покрывала на заправленном пододеяльнике был строго ровным: края нарисованных на нем ромбов должны касаться симметричных углов кровати, иначе вынужденная “ухаживать” за ним медсестра снова разорётся и не разрешит принести из столовой в палату зеленое яблоко.  *** Глубокая ночь держит дом на острове в своих объятиях, не давая даже приблизиться ровному шепоту волн.  Сердце продолжает качать остаточную эйфорию по венам. Резко сев на постели, только совсем немного успокоившись от реалистичного сна-воспоминания, неподвижным взглядом Джонхан рассматривает пушистые гостевые тапочки в виде мишек, уставившись то ли на них, то ли в пустоту. Они стоят неровно, даже правый поменян местами с левым: теперь он оставляет их так всегда в знак протеста.  Рядом сопит во сне Джошуа.  Джонхан почти не помнит как посреди ночи теплые руки увели его из гостиной сюда: в спальню с зашторенными окнами и балконом с видом на море. Белые полупрозрачные шторы раскачиваются на ветру, то и дело открывая его сонному взгляду светящийся полумесяц луны.  Поворачиваясь к спящему рядом Джису, Джонхан медленно рассматривает не укрытые широкие плечи, аккуратно, как будто даже взглядом боится разбудить. Взъерошенные русые волосы раскинуты по подушке, напоминая о том, сколько времени прошло с момента спасения людей из пещеры на острове.  В свете луны всё кажется как в туманной дымке.  Тело перед ним горячее и живое. Его можно трогать, целовать, кусать и гладить — столько, сколько захочется. Джошуа лежит на животе, обняв подушку и почти полностью утыкается в нее лицом. Приходится довольно нелегко в попытках пробраться и попасть ему в щеку холодным носом. Улыбаясь слабо, Джонхан прикрывает глаза и касается губами виска. Плевать на кошмары, когда явь встречает вот так.  Он поддевает пальцами тонкую простынь, которая пыталась разделить его с теплом спящего тела. Ближе ближе ближе  Джошуа морщится и пытается поворочиться, чтобы удостовериться, что что-то начало мешать ему шевелиться, но замирает из-за шепота нежного голоса на самое ухо:  — Не отпущу. Он улыбается сонно, быстро понимая, чем таким прохладным и ёрзающим его придавили. Джонхан просто нагло лег сверху.  — Ты же понимаешь, что если я захочу, я встану с тобой?  — Ммм, — Джонхану приходится недовольно согласиться с этим фактом. — А ты хочешь?  Вместо ответа Джошуа чуть двигается, чтобы улечься удобнее. Он же не дурак, хотеть сейчас уйти. Его ответ больше похож на мурчание довольного котёнка, которому достается вся ласка, и он считает ее полностью заслуженной.  Джонхан лежит неподвижно совсем недолго. Он почти сразу начинает покрывать поцелуями позвонки на смуглой шее и спускается немного ниже, чувствуя как тело под ним напрягается.  — Джонхан.  Дыхание прерывается и перехватывается, когда Джошуа чувствует как губы касаются плеча на месте глубокого шрама. А холодные неумелые ладони опускаются на тазовые косточки.  Это. Очень. Близко.  Даже ближе, чем было в начале ночи.  Сейчас, при лунном свете, Джонхану видна каждая его царапина, хоть они и кажутся нарисованными акварелью.  Несколько часов назад его ладони хаотично соскальзывали с широких плеч, хватались неосторожно и необдуманно, также как рвано и обрывочно втягивался воздух, а сейчас он отдает себе отчет о каждом сантиметре своих прикосновений. Рассматривает своими вечно заспанными глазами внимательно и осторожно.  Все эти линии, бывшии ранами. Каждая из них несет в себе какую-то информацию о чужой жизни, о каким-то моменте, когда Джису было плохо и было некого звать. И Джонхан как будто каждым поцелуем пытается извиниться, что появился так поздно. Вся ночь — состояние эйфории, но сейчас они оба в сознании по сравнению с тем, что было пару часов назад. Джонхану видно все порезы на лопатках и ребрах — там, где, как они думали, их как раз никто никогда не сможет увидеть. Но теперь все они полностью ему доступны.  Он пропечатывает поцелуями каждую татуировку царапины. Словно это поможет им затянуться и больше не напоминать о себе.  Любое его неаккуратное движение вызывает шумной выдох. Кожа трется о кожу и электризуется как самая дешевая ткань.  Джошуа ерзает, потому что лежать, вжавшись в матрас, да еще и придавленным сверху хоть легким, но все-таки телом, становится окончательно некомфортно. Он чуть приподнимается, сгибая колени, чтобы уложить себя, свободного от белья, немного удобнее — так, чтобы хотя бы касаться простыни и чувствовать становящееся желанным давление. Перед глазами расплываются очертания комнаты.    Джонхан завороженно продолжает снимать отпечатки его шрамов губами. Ставит на каждом из них свой штамп, уже не отрываясь, а просто скользя губами от одного к другому.  — Ммм, — Джошуа мычит испуганно и протестующе, но это мычание срывается в жалобное и совсем не возражающее нытье, когда пальцы и губы спускаются на поясницу и ниже.  — Тшш. — Это… — щеки и лоб загораются багровым цветом, когда Джонхан скользит пальцами по коже и теряет их в изгибах. — Стой. Это больно.  Даже воздух вокруг начинает трепетать как при мираже среди горячей пустыни.  Джонхан чувствует как тело, которое он обхватывает руками, тяжелеет от страха. Хочется кричать от несправедливости. Но он только отрицательно мотает головой, чуть всхлипывая, чтобы как-то совладать с эмоциями. Нависает сверху и склоняется снова к стыдливо спрятанному лицу, закрывая его своими длинными волосами. Шепчет:  — Ни капли. Не должно быть больно, должно быть только приятно, — приближается губами к скуле, дыша в щеку совсем рядом с ухом. — Я покажу, если разрешишь.  От его откровенного движения Джошуа испуганно дергается, но Джонхан мягко удерживает его за руку. — Я клянусь, если ты хоть на мгновение замешкаешься, если скажешь стоп, я остановлюсь тут же. В эту же секунду.  Джошуа покорно расслабляет руки, вены на которых перед этим набухли от напряжения. И всхлипывает, закусывая губу, когда чувствует мягкое проникновение.  Как Джонхан вообще накопил столько выдержки, чтобы подготавливать так медленно и осторожно? Джошуа так сильно впивается пальцами в простынь, что она недовольно трещит. Его начинает разрывать изнутри неведомыми ранее и совершенно новыми, противоречивыми ощущениями. Он отпускает испуганно ткань и, не зная куда деть руки, заламывает их за спину, где их тут же находит и сжимает небольшая ладонь.  Сейчас Джонхан выглядит заботливым, мудрым, до невротизма ответственным. И даже подумать было страшно, что это будет так возбуждать и заставлять расслабиться в его руках.  — Приподнимись, — его высокий голос срывается, и просьба получается больше хриплым сопением в шею. Как будто ему доверили невероятно важный проект, от которого зависит его и чужая жизнь.  Джошуа сейчас такой податливо, покорно-разнеженный. С раскрасневшимися щеками и сбитым хриплым дыханием. Разрываемый между стыдом и простреливающим удовольстивием.   У него получается чуть приподнять себя на освободившихся руках и коленях, совсем немного, но достаточно для того, чтобы Джонхан просунул к его животу руку и погладил, а после обхватил член. Теперь даже лежа ощущается трение и необходимое как воздух давление.  Всё размазывается и расплывается в лунной дымке.  Фата Моргана — так называется редчайшая оптическая иллюзия, состоящая сразу из двух миражей. При ней взгляду становятся видны объекты над горизонтом, которые давно за ним исчезли.  Джошуа почти безвольно толкается, чувствуя себя полностью не в своих руках. Каждое его движение сейчас — управляемо. И с одной и с другой стороны рваного толчка его встречают пальцы Джонхана. Куда не двинься, он оказывается ближе и глубже. От одной этой мысли твердеет возбуждение и слабеют руки, а из горла вырывается сорванный стон. Лоб падает в подушку. Даже то как в какой-то момент Джонхан снова цепляет его запястья, удерживая за спиной, кружит голову. Он не давит и не применяет силу, просто дает почувствовать себя ведомым, расслабленным и полностью ему отданным.  Больше всего Джошуа возбуждает то, что ему дают свободу, а он все равно остается и отдается.  Поднимается температура и обостряются ощущения, даже слабое прикосновение отражается как солнечная вспышка на коже. Происходящее кажется расплывчатым и иллюзорным.  Фата Моргана — не просто мираж. Свет отклоняется и преломляется, создавая множество искаженных, перевернутых, увеличенных или уменьшенных изображений объектов, которые как бы "плавают" в воздухе. Сюрреализм в оптической физике.  Глаза закатываются от многогранности и новизны ощущения. Чужие зубы аккуратно прикусывают загривок: без силы, а от концентрации нахлынувших чувств. Джонхан выдыхает и шипит рядом с ухом от власти, которая вдруг оказалась у его пальцев. От каждого его аккуратного, но точного попадания Джошуа коротит: бьет приятным разрядом тока, который после расползается импульсами по венам, к сердцу, которое дрожит, грозясь такого Джонхана над собой не пережить даже в фантазиях, не то чтобы если повернуть к нему голову и убедиться в том, что мираж — вполне реальное и ощутимое явление. Его Фата Моргана.   Разве может быть что-то такое эфемерное как Джонхан быть настоящим?  Оргазм приходит со вспышками и обрывками иллюзий, в которых Джошуа растворяется, не думая и совсем не контролируя свое тело. С мыслями о мягких губах, как раз нашедших его собственные, своей покорности в этот момент, и сосредоточенном изящном и бледном лице, обрамленном ярко-черными волосами.  Чувствуя остаточную пульсацию и выдыхая, Джонхан валится сверху. Он роняет голову через чужое плечо, длинными волосами и лбом падая на подушку рядом с головой Джошуа. Тот хочет уже возмутиться и сказать что-нибудь про «придавить», но сил не находится и мягкая постель забирает всю негу себе. Джошуа чувствует как всё тело дрожит от напряжения мышц и последствий волны удовольствия. И как дрожит на нем Джонхан от еще не выплюснутого, но уже до краев наполненного возбуждения.  Мираж приобретает свои очертания, которые кажутся еще красивее чем слабый акварельный набросок.  Он поворачивает голову в попытке увидеть лицо. Прижимается губами к щеке и мажет по направлению к виску, закрывая глаза и впитывая особенный запах их близости.  Тонкие губы по-детски обиженно хмурятся. Джошуа смеется над этой совершенно неуместно растерянной мордашкой.  — Что? — мяукает он сорванным шепотом.   — А я? — недовольно спрашивает Джонхан. Между его бровей заламывается насупившаяся морщинка.  Так настойчиво и непокорно вечно заявляет о своей настоящести.  Джошуа укладывается обратно на живот, вроде как «ну пожалуйста» и смеется, когда слышит возмущенное и смущенное «эй!».  Не так уж долго Джонхан продержался в амплуа гуру-наставника. Джису изворачивается, чтобы притянуть его к себе и сгрести в объятия.  — Иди сюда.  — Ч… — что пытался сказать Джонхан так и остается загадкой, так как первая же буква срывается на стон, когда Джошуа размазано, почти лениво, начинает исследовать губами его шею.   — Да я просто думал, — горячий шепот на ухо, — что тебе ничего не нужно. Мингю говорил, что всё человеческо-тактильное тебе чуждо, помнишь? Никогда бы не смог подумать, что тебе так нравится секс.  Джонхан сжимает зубы. Гордость и раздражение в нем соревнуются с ужасным желанием застонать, жалобно заныть и попросить чтобы большие руки заставили его кончить. Ну вообще-то раньше ничего подобного с ним никогда и не происходило. Все эти чувства и желания — совершенно новые и от них все еще всё холодит и замирает внутри.  — Мне нравится не секс, — шипит он, кусаясь и напрашиваясь на трение, но одновременно краснея от того что приходится произносить. — А ты. И как же ты меня сейчас бесишь.   Что всё заставляешь и заставляешь говорить такие страшные слова прямо вслух.  Джошуа расплывчато улыбается. Он сам о себе даже представить никогда не мог, что получит в распоряжение тело, с которым захочется сделать столько всего. А главное… отдаться ему. Еще и еще раз.  Он сжимает пальцы на внутренней части чужого бедра, чтобы снова услышать стон сорванным высоким, самым красивым и завораживающим его, голосом.  Бывает ли у Фаты Морганы звуковое сопровождение?  — Мы сегодня вообще уснем дольше чем на два часа?  Джонхан тычется в его губы, напрашиваясь, чтобы Джошуа не переставал его целовать, даже если продолжит болтать.  — Я сомневаюсь.  Он откидывается головой на подушку, сосредоточенно закусывает губу и закрывает глаза, потому что к исследующим его лицо губам присоединяются руки, в которых всё его необъятное возбуждение помещается как в идеальном глиняном слепке.  Что-то определенно есть там — за временем и пространством, за горизонтом, за видимым космосом. Что-то, что сложно даже предположить и представить. Вне зоны доступа и без того непонятных Вселенных.  Что-то одновременно самое далекое, но что можно найти только внутри себя самого.   Говорят, что больше всего строение Вселенной похоже на строение человеческого мозга.  И где среди этих связанных ниточек электрических импульсов искать сознательное и бессознательное? Как отличить реальность от миража, когда кто-то смог стать для тебя и мечтой и фантазией, и самим воплощением жизни?  *** Все кофейни давно закрыты, поэтому в одноразовом стакане картонного цвета остывает отвратительная жижа из местного автомата. Ночью в Управлении толкутся только пара дежурных связистов и сосредоточенно печатающий что-то на компьютере, явно потерявший счет времени, Кан Тэхён.  Сегодня тихо, никаких убийств и преступлений. И такое с Сеулом, оказывается, случается. Как будто это и правда особенная и решающая что-то очень важное ночь, ради которой всё вокруг замерло.  Что если кому-то на планете именно в эту ночь посчастливилось увидеть редчайшую Фата Моргану?  — Думаешь, теперь Джихун примет отчет?  Мингю закрепляет степлером последнюю папку и устало потирает виски.  — Да, — кивает он, — теперь все в порядке. Материалы от одного дела попали в другое, и это запутало весь ваш отдел. Ничего, такое случается. Пойдем.  Он пропускает девушку перед собой и аккуратно, чтобы не потревожить сосредоточенного на какой-то задаче Тэхена, прикрывает дверь большого кабинета. В пустом здании лифт даже не покидал двадцать третьего этажа с момента его приезда и с громким звоном тут же раскрывает для них свои объятия.  — Мингю, — Лиз выглядит уставшей. Она без капли косметики на лице, так, что видно шрам над бровью, которому нет и года, вымотанная последним расследованием и путаницей с документами. Непривычно (уже) домашняя и уютная. — Спасибо большое. Мне не хочется это признавать, но я бы не справилась без твоей помощи. Сидела бы тут до утра… — она своим до боли знакомым Мингю жестом зарывается длинными ногтями в крашеные волосы и растрепывает их: всё равно на голове не осталось и намека на прическу.  Она делала так тысячу раз на кухне в его квартире, когда вечером никак не могла отпустить нераскрытое дело и сосредоточиться на ситкоме на широком экране.  За всю свою жизнь Мингю ведь ни разу не сделал чего-то по-настоящему плохого. Тогда почему сейчас он чувствует себя н а с т о л ь к о отвратительно? Как будто к коже прилипла грязь, которую хочется содрать ногтями.  Одним из преступников, что приводят сюда на допрос. И себя хочется запереть в холодной комнате, чтобы получить заслуженное наказание. Признаться обо всем на искусном допросе. Но вместо этого он вновь пропускает вперед на выходе в холл первого этажа сонную подругу.  — Не за что. Джиён, — сердце колотится как будто в горле. — Да? — Лиз поворачивается. Синяки под ее красивыми глазами оттеняются пафосной керамической отделкой холла первого этажа. — Послушай, нам надо поговорить. Мне кажется, Дж…  — Оппа! Вот ты где!  Приходится на мгновение прикрыть глаза. Мингю думает, что может, вся эта дурацкая Секта права, и духи вонгви массово переключились на его душу? Иначе за что ему это все?  Копна рыжих волос мелькает в дверном проеме главного входа. После – прямо перед глазами. Тонкие руки обвивают его шею, сжимая в объятиях так яростно, будто они несколько лет не виделись, а не пару часов назад Мингю имел власть входить в изящное тело. Они знакомы-то несколько недель, о каких годах идет речь.  — Дахи? Что ты тут делаешь?  — Ты так резко от меня сорвался. Я испугалась. Вдруг что-то произошло. Даже спросить толком не успела.   Мингю выпутывается из объятий, стараясь не быть грубым. Все его конечности и мысли сковывает отвратительное чувство вины и запятнанности. Он знает, что Лиз на них смотрит, но не смеет поднять на нее взгляд.  — И как бы ты мне помогла?  Рыжая Дахи улыбается кокетливо и кивает на пакет в своих руках.  — Ну, я принесла тебе ужин, ведь ты так и не доел мясо. И поцеловала бы тебя. И пообещала бы, что приготовлю завтра твою любимую лазанью. Сказала бы, что ты у меня самый умный и смелый. Что еще я могу сделать, когда ты на работе? — она так глупо хихикает, что на долю секунды Мингю хочется ее ударить, и он сам отшатывается в ужасе от своих же мыслей.  — Дахи, — теперь ощущение что эта грязь с кожи начинает проникать уже куда-то вглубь. И разрастаться вирусом: заражением, отравляющим кровь.   Лиз стоит и совсем непривычно для себя хлопает удивленными и растерянными глазами. Переводит взгляд с одного участника сценки на другого. Ей всегда куда лучше удавалось скрыть истинные эмоции и показать именно те, что уместны в заставшей врасплох ситуации.  Дахи, видя реакцию Мингю, виновато опускает глаза.  — Прости, я не вовремя, наверное я помешала вам. Подумала, вы уже закончили. Я еще не знакома с твоей коллегой? — она разворачивается на пятках и улыбается.  — Нет-нет, все в порядке, стой, — делая адское усилие над собой, Мингю опускает руки на ее хрупкие плечи, когда она поворачивается к нему спиной. — Дахи, это Джиён, моя коллега. Джиён, это Дахи… — Его девушка, — кивает та.  Лиз изгибает одну тонкую бровь:  — Не знала, что у тебя есть девушка.  — А вы, наверное, не очень близки. Он уже всем про меня рассказал, — снова хихикает Дахи, но Мингю придумывает себе немного злорадскую интонацию в ее сладком голосе. Наверное, он просто хотел бы ее услышать, чтобы не так винить себя. — Нет, мы.. работаем в разных отделах, — говорит Лиз дружелюбно и отстранено. — Ну что ж, не буду вам мешать. Спасибо за помощь еще раз, — она как ни в чем не бывало поднимает на Мингю взгляд и улыбается. В этой улыбке ему не мерещится гордость. — Спокойной ночи. — Рада была познакомиться! — кричит ей вслед высокий голос.   *** Лучи утреннего света пытаются проникнуть сквозь прозрачные шторы и закрытые веки. Всё тело ломит приятной истомой. Картинки ночи пробегаются как слайд-шоу в кинотеатре закрытых век. Заставляют поерзать и выдохнуть.  Простой мираж появляется при прохождении света через одну границу холодного и теплого воздушного потоков.  Фата Моргана же является более сложным явлением, поскольку включает в себя несколько таких слоев и создает множество изображений, которые быстро меняются, напоминая кадры из фильма. Как вспышки-воспоминания о прошедшей волшебной ночи.  Джошуа с закрытыми глазами протягивает руку, ощупывая простынь на предмет прохладного сопящего тела, но тут же резко поднимается.   — Джонхан?  Любое его отсутствие воспринимается паникой.  Джису торопливо выпутывается из одеяла, заворачивается в махровый халат, который оставлен здесь для гостей, и быстро, даже не обув стоящие неровно у кровати тапочки, выходит из комнаты. Однако к гостиной, соединенной с кухней, он подходит уже аккуратно и спокойно: шум чайника и звон посуды успокаивает испугавшееся сердце за несколько шагов до.  Джонхан здесь. Напевает что-то себе под нос, крутится у столешницы, неуклюже пытается достать разделочную доску с самой верхней полки в шкафу и выбрать подходящий нож. Он вертится почти на месте, спиной к остальной комнате и совсем не замечает то, что за ним начинают наблюдать.  Он настоящий.  В каждом его движении еще отражается слабость, заторможенность и дрожь. Пальцы срываются с рукояти и помидор оказывается порезан на шесть совсем неровных частей. Но он шипит, сжимает губы и решительно принимается за следующий, словно объявляет войну каждому простому действию, возвращающему его теперь в реальность.  Так сильно старается.  Джошуа подходит аккуратно сзади и успевает схватить запястье, держащее опасный предмет, раньше, чем Джонхан вздрогнет.  — Тшш, тшш, это я, — только убедив сглаживающими интонациями своего голоса. — Отдай мне нож, он тебя побеждает. Давай я сам.  Джонхан щурится и только сильнее сжимает пальцы на рукоятке.  — Я… хотел сделать что-нибудь, — упрямо объясняет он. — Я уже неделю чувствую себя совсем бесполезным. Можно я… Джошуа разворачивает его, чтобы мягко, не сжимающе обнять. Думает о том, что еще вчера Джонхан плакал у него в руках от обиды на него же, но сейчас уже всё по-другому. Всё изменилось, и его задача – теперь еще надежнее это оберегать.  Джонхан ведь удивительно легкий: и телом, и словами, и своими реакциями. Невесомый и отходчивый, совсем не умеет долго обижаться и злиться. Джошуа шепчет “доброе утро” в длинные волосы, а потом аккуратно забирает холодное оружие из его рук.  — Ты не должен ничего делать. Вообще ничего. Просто будь, ладно? — просит он, откладывая нож и обнимая уже двумя руками. — Дай мне о тебе позаботиться.  Джонхан разочарованно косится на свои руки, зажатые между ними.  — А если я о тебе не смогу?  Но Джошуа совсем не так серьезно улыбается и поддевает пальцами выточенный подбородок:  — Тогда я справлюсь за нас обоих. Ты уже так делал, теперь моя очередь.  Джонхан наконец улыбается тоже и поддается мягкому поцелую, в который его утягивают. Джошуа берет его лицо в свои ладони. Касается несколько раз поверхностно и так невесомо, словно держит хрупкую драгоценность. Согревает губами веки, которые еще чудятся ему заплаканными. Хочет настоять на своей помощи, но останавливает себя, понимая, как важно Джонхану сделать сейчас что-то самому.  — Ладно, уговорил. И что мне делать? — спрашивает он послушно дальнейшие инструкции. — Просто ждать? Джонхан сосредоточенно-серьезно кивает:  — Уйди куда-нибудь и не мешай мне. И вообще сделай вид, что ты не просыпался. Джошуа прикладывает два пальца к виску и салютует, соглашаясь со всеми условиями. Однако вместо спальни он аккуратно выходит из домика и усаживается на прохладный песок у кромки моря. Вглядывается какое-то время завороженно в волны, как в детстве, зависает в пространстве и мыслях о миражах на горизонте, пока не слышит скрип входной двери.  В этот момент он валится драматично на песок, нарочито наигранно делая вид, что спит, под недовольное ворчание приближающегося Джонхана. Приоткрывая один глаз, Джошуа видит, как тот несет, увязая голыми ступнями в еще прохладном песке, две кружки с чем-то горячим. Сжимает их как пойманных светлячков, весь сосредоточенный на том, чтобы ничего не разлить и не испортить.  Слишком трогательно.  — Так это завтрак в постель? — Джошуа спешит протянуть руки и забрать одну кружку, пока ее содержимое не оказалось у него на голове.  — Ну не совсем завтрак, — вздыхает Джонхан, плюхаясь рядом. — Чай на пляж тебя устроит? Яичница сгорела. Да и ты уже не в постели, так что…  Джошуа улыбается:  — Конечно. Я потом приготовлю нам что-нибудь на обед, хорошо?  Шум моря успокаивает и убаюкивает.  Джонхан, устраиваясь под чужим боком, молча смотрит в пустоту, но его глаза не блестят уже постоянно, как это было вчера. Уже не нужно так невротично следить за его дыханием и наблюдать ночью за тем, как он дрожит во сне и жмется ближе.  Вся эта сцена напоминает Джошуа со стороны что-то из любовных сюжетов, которые он смотрит взахлёб с того момента как вырвался из Храма и узнал как работает Нетфликс. Но все еще так и не увидел ни один плот-твист лучше собственного.  Осталось еще столько проблем. Что если историю, о которой Джонхан боялся рассказать ему даже в темноте спальни, Хоши сделает достоянием общественности? Что если заставит его снова смотреть глаза в глаза своим страхам и всему что пришлось пережить?  Джошуа сейчас как никогда подмечает самые мелкие детали, стараясь уследить за всем и подхватить в любой момент. Но Джонхан спокойно делает несколько глотков и отставляет кружку, круговыми движениями закапывая ее в песок для равновесия.  И тогда Джошуа выдыхает с облегчением и укладывается головой на острые коленки. Прохладные пальцы тут же зарываются в его волосы. Эти движения ощущаются как спетая этим же самым, до невозможности нежным голосом, колыбельная.  Джонхан гладит по голове и впервые хочет сказать что-то только спустя несколько особенно высоких волн, что чуть не достают до его босых ступней. Стоит ему открыть рот, как Джошуа поворачивается на спину и смотрит в его лицо, чтобы показать, что готов внимательно слушать. Всё еще ждет обвинения, заслуженного оскорбления, обиды, ссоры. Но Джонхан не произносит и слова из ожидаемого набора, а лишь хитро ему улыбается. *** В Сеуле можно найти много чудес, если знать, за кем идти.  Бомгю неловко мнется на пороге огромного просторного помещения, переделанного из завода: тут то ли фабрика по пошиву модной одежды, то ли молодежное модное лофт пространство.  Он не в форме и не на службе, а вокруг скорее пахнет трудоголизмом, чем марихуанной, но все равно не покидает дурацкое ощущение, что он совсем сюда не вписывается.  Ёнджун сначала не видит его. Бегающий между столами работников он выглядит непривычно сосредоточенным и серьезным. Раздает какие-то указания, со стороны смотрящиеся больше добрыми советами, всем по очереди, пока привычные сережки-скрепки звенят в его ушах. А голос только напоминает о проведенной с ним ночи.  Бомгю складывает руки на груди и опирается спиной на дверной косяк, продолжая наблюдать, пока в его кармане козырь невидимости. Это огромная роскошь: иметь возможность смотреть на то, как человек ведет себя, не подозревая о твоем присутствии.  После разговора с отчего-то очень расстроенным пареньком Ёнджун несколькими легкими, будто он совсем ничего не весит, шагами вдруг запрыгивает на импровизированную сцену посреди большого зала фабрики и хлопает в ладоши, чтобы привлечь всеобщее внимание. На его рваных джинсах привязаны ярко-розовые, контрастирующие с волосами, платки и несколько разноцветных цепей. Бомгю фыркает от вида этой хуманизированной цветомузыки.  — У нас всё получится, слышите? — Ёнджун даже сейчас удивительно не похож на оратора-лидера, скорее на спокойно-уверенного в своей правоте друга каждого здесь собравшегося. — До дедлайна сдачи коллекции еще целые сутки. А мы однажды за сутки сделали всё от начала до конца, помните? — А скрепки в его ушах все звенят и звенят и звенят. Бомгю под этот звук завораживается и затихает. Так Ёнджун способен успокоить не только его, он вообще на всех производит такой эффект. — Так что еще можете даже сделать перерыв на кофе, а потом за работу. Завтра мы будем лучшими!  И как ему удается быть таким сосредоточенным и таким мягким одновременно? Лидирующим, но подстраивающимся и иногда даже подчиняющимся. Удивительно. Продолжая думать об этом, Бомгю направляет взгляд внутрь себя и зависает, уже не видя как Ёнджун замечает его и спрыгивает со своей импровизированной ораторской кафедры.  — Эй, — первая попытка позвать проваливается. — Эй! Влюбился?  Бомгю моргает. Осознает себя и обращенный к нему гнусавый голос в реальности. И почти уже кивает. Но Ёнджун снова исчезает из его поля зрения, бросая второпях:   — Ой, подожди еще. Я сейчас.  Даже отреагировать не успевает, как розовые волосы и разноцветные цепи бренчат уже рядом с кем-то другим. Бомгю цокает языком и подпирает своим вопиющим недовольством облупленную стену. Уже 20:15. Ёнджун сказал, что освободится в восемь.  Для него.  Что в восемь он будет принадлежать ему.  Прождав так еще десять минут и удостоверившись, что Ёнджун и вовсе забыл про него, Бомгю делает несколько шагов вглубь хипстерской обители корейского местечкового бренда одежды, хватает за руку говорящее со швеёй розовое недоразумение и тащит его за собой. Запихивает в первую попавшуюся каморку, закрытую от чужих глаз, впивается руками в воротник белой рубашки с жабо и утыкается губами в губы. Он вжимает Ёнджуна в стену, не давая и слова произнести и пытается перевести поцелуй в размашистый. Но тот не отвечает, а потом и вовсе толкает его в плечи, заставляя отодвинуться от себя.  — Ты что творишь?! Бомгю растерянно хлопает глазами.  Берет то, что ему принадлежит? То, что ему пообещали сегодня в восемь и что должно быть ЕГО. — Ты был… очень секси, когда там решал все эти вопросы, и я… — Бомгю ухмыляется, зная как на Ёнджуна подействуют комплименты от него и снова пытается поцеловать, проводит пальцами по шее, чтобы зарыться в мягкие розовые пряди, но его отпихивают еще грубее.  — Ты что, не видишь, что я занят?! У тебя глаз нет?  — Я...  Бомгю каменеет. Он никогда не встречался еще с таким холодным тоном Ёнджуна и никогда еще не слышал от него подобных слов. Но сейчас он хотя бы получает от него вниман… — Иди домой, — выплевывает тот, поправляя рубашку. — Я не смогу сегодня.  Бомгю глупо хлопает глазами, которые начинает щипать: — В смысле?  А белье он тщательно сегодня для кого выбирал? Не для своего желания ли, чтобы его снова и снова ласково трогали, как вчера?  — В прямом, Бомгю. Если бы ты видел хоть что-то дальше своего носа, принял бы к сведению, что у нас завтра показ коллекции, а ничего не готово, — Ёнджун кривит рот и облизывает губы. — В моей жизни есть работа. И ты мог бы это заметить, если бы спросил про нее хоть раз, — Бомгю пытается что-то сказать, но Ёнджун его снова прерывает. — Работа, которую я очень люблю, и которая сейчас — самое важное в моей жизни.   Что-то очень болезненно впивается в ребра.  — Самое? — совсем потеряв запал агрессии, переспрашивает Бомгю.  Ёнджун кивает, расширяя злые глаза: — Самое. Я её работаю и она отдает мне зарплату, знакомства, реализацию и признание. А ты что отдаешь мне взамен? — Бомгю в ответ на это молчит, потупив взгляд. Ёнджун хищно облизывается и кивает. — Вот и я об этом. Увидимся.   Следующий звук, который он издает, оказывается хлопком тяжелой двери.  Когда Бомгю выходит из кладовой, Ёнджун на него даже не смотрит: улыбается какому-то еще парню поддерживающе и обнадеживающе. И снова сбегает в один из скрытых за лабиринтами стен кабинетов.  Исчезает и забирает вместе с собой весь тот план на их вечер, который Бомгю успел нарисовать в своей голове. Он даже вчера ушел из квартиры. Не лёг спать рядом, а просто исчез.  Сквозь пять облезлых лестничных пролётов оказываясь на улице, Бомгю бредет по ней без разбора дороги. Вжимается сам в себя, хотя и понимает, что снаружи совсем не так холодно. Но всё равно кажется, что прохладный воздух обвивает тело и липнет к кожаной куртке. Даже плакать и истерить не хочется.  Меланхолично поднимая от земли чуть покрасневшие глаза, он видит перед собой указатель на госпиталь Северанс при университете Ёнсэ.  В кармане кожанки самого классического фасона из всех возможных начинает играть приевшаяся мелодия АВВА. Бомгю удивленно поднимает брови, косясь на высветившийся на экране определитель, который не справился со своими прямыми обязанностями.  А вдруг это Ёнджун передумал, схватил первый попавшийся телефон, чтобы набрать выученный наизусть номер?  — Алло? — Приветик, Чхве Бомгю? Это Квон Сунён, не думаю, что нужно вдаваться в подробности, откуда у меня твой телефон. Есть разговор. *** Горячая сковородка упрямо шипит и будто сопротивляется возложенным на нее по долгу службы обязанностям. Вручную приготовленный соус заливает шипящее мясо, затапливая кухню с гостиной пряным горчичным ароматом.  Джошуа заканчивает с готовкой, вытирает руки о полотенце, поворачивается и замирает.  — Всё гото…  Джонхан сидит на полу, согнувшись в три погибели над низким столиком. Кусает и так растерзанные губы и бегает быстрым-быстрым взглядом по разложенным перед ним страницам. Одна прядь его волос так смешно выбивается, что торчит почти как импровизированные рожки.  Ну конечно.  Утром им пришлось идти в местный полицейский участок и светить упоминанием НБР, чтобы попросить распечатать присланные Мингю материалы. Благо, Джонхана там запомнили с первого визита, потому что никаких корочек и значков у него с собой нет. А в полиции, помимо школы, здесь единственный в городке принтер.  Еще на пляже Джонхан показал сообщение от начальника отдела: 

“Я знаю, что у тебя еще два дня незапланированного отпуска, но подумал, что тебе может стать интересно”

И теперь понятно, что вызвало у него ту заискивающую ухмылку.  Джошуа улыбается, не отрывая от него взгляда и оставаясь полностью незамеченным. А Мингю и правда хорошо знает своего друга: во всяком случае, он наверняка знал как снова зажечь в нем жизнь.  Джонхан сейчас вовлеченный, сконцентрированный, настоящий. Он — четкая картинка, а не акварельный мираж. Глаза увлеченно бегают по строчкам, пока верхние зубы кусают нижнюю губу. Иногда, именно в такие моменты, Джошуа кажется, что Джонхан может слышать мелодию там, где для остальных звучит только шум. Что ему по силу решить любую загадку, а его живому уму – раскрутить любую логику, разгадать любой шифр.  Разгадал же он тот, что Джошуа ему оставил. И именно в это не оставалось никакой возможности не влюбиться.  Даже если все эти мысли — просто аффект от влюбленности, хочется только, чтобы он никогда не заканчивался. А еще — навсегда оставаться самой интересной загадкой, которую Джонхану удалось разгадать.  Даже множественный мираж Фата Морганы состоит, на самом деле, из удачного стечения реальностей. Джонхан сейчас, домашний, в очках, ужасно похож на рисованную анимешку: чуть поехавшего лохматого персонажа с горящими от чего-то глазами. Джошуа подходит и садится на пол позади него , укладывая голову на хрупкое плечо.  — Можно мне тут посидеть? — Джонхан только сосредоточенно кивает, и на секунду заводит руку, чтобы сжать чужую ладонь. — Этим ты занимаешься на работе чаще всего? Перебираешь бумажки?  Было страшно спугнуть его концентрацию, но Джонхан одобрительно хмыкает: — На самом деле, профайлинг это очень скучная работа, я же тебе говорил. Составление психологического портрета преступника это муторная и монотонная, поэтапная система: нужно на основе всех данных просчитать его моральный кодекс, психо-сексуальные мотивы, девиации. Вычислить персонализированный модус операнди. Динамично это выглядит только в кино.  Да, Джошуа разобрался как работает Нетфликс.  Но думает он только о том, что Джонхану с его невротичным ёрзанием и оголенным острым плечом сейчас бы очень пошло определение “психо-сексуальный мотив” — И тебе так нравится всем этим заниматься? — спрашивает он, удобнее укладывая подбородок и уже подползая ладонями к бокам.  — Мне нравится решать загадки. Это такое приятное чувство, — «Так ты ощущал меня в самом начале?» «Задачей, что нужно решить?» — Искать закономерности, соотносить на первый взгляд совсем не похожие случаи, понимаешь? Ничего не сравнится с чувством, когда пазл из разрозненных частей вдруг складывается в общую картину.  Джису хмыкает.  — Расскажешь что у тебя тут? Мингю прислал что-то интереснее меня и говядины в горчичном соусе. Я хочу знать с насколько сильным противником придется бороться за твое внимание.  Джонхан кивает совершенно серьезно и тут же показывает ему через свое плечо какой-то листочек: — Убит один из соучредителей Сеульского Музея современного искусства. Его нашла вызванная по адресу проститутка. Вот смотри. Последние несколько дней он ночевал в своем офисе в Музее из-за ссоры с женой.  Джошуа расширяет глаза от увиденных фотографий. Кажется, что человек на них просто спит, пока не приглядываешься к деталям неестественно раскиданных рук и ног.   — Проститутка убила своего заказчика?  Джонхан пожимает плечами.  — Она даже не смогла зайти в его кабинет, там было заперто. Увидела его сквозь прозрачные вставки в двери, списала сначала всё на внезапный инфаркт или просто опьянение, взяла оставленные ей на тумбочке в холле деньги и ушла, чтобы не связываться. Но ее найти не составило полиции большого труда, — Джонхан хихикает, представляя замеревший взгляд Субина в процессе. — Она, конечно, не хотела садиться в тюрьму за убийство, и рассказала как всё было. Время смерти тоже не совпадает со временем ее прихода, так что она не при чем.  Джошуа заинтересованно разжимает руки, которые обнимали хрупкую талию, и усаживается поудобнее рядом, чтобы лучше видеть бумаги. Он берет одну из них и вчитывается в отчет допроса кого-то из родственников убитого.  — Зачем ее вызвали? Убийца решил поиздеваться над своей жертвой? Или он сам вызвал и просто не дождался?  Джонхан победно мычит:  — Это как раз я уже понял! Мингю идиот. Вот посмотри на эти документы, — Джошуа обреченно вздыхает, рассматривая кипу бумаг. — Ладно, я так расскажу. Дело в том, что учредитель Мён имеет большую долю акций Музея, и его жизнь застрахована. В случае его смерти семья получает огромную компенсацию, и акции переходят его жене и сыну, переставая быть собственностью закрытого круга директоров. А они с женой были на грани развода… — То есть, его мог убить кто-то из близких. Жена? А проститутка как доказательство его неверности? Мотив?  Джонхан стукает папкой бумаг по чужому лбу.  — Дослушай сначала. У каждого соучредителя заключен контракт. Страховка от компании действует только в случае соблюдения всех его пунктов. И тут есть пункт о сохранении морального облика. Господину Мёну нельзя было, например, совершать суицид, тогда бы акции тоже остались у Музея, а также в случае, если бы его имя было опорочено. Таким образом они пытались оставить его долю остальным директорам. Незадолго до случившегося камеры музея засняли как господин Мён ссорится с другим соучредителем, и тот угрожает убить его, вот тут, — Джонхан достает из кипы бумаг распечатанную фотографию с камеры наблюдения, — прямыми словами.  — Теперь он главный подозреваемый?  — Да, только … что-то не сходится. Дело в том, что Господин Мён умер почти во сне у себя в кабинете, успев только понять, что задыхается и упасть с кровати. Только вот никто его не душил, никаких следов борьбы или насилия. Как будто просто перестал дышать и всё. Только вскрытие обнаружило вызванное искусственно удушье. А вот коллега, который ему угрожал, за несколько дней до его смерти пронес в Музей пистолет, его заметил Тэхен на одной из камер, — Джонхан снова указательным пальцем тыкает в распечатанный снимок. Выкладывает на стол очередные фотографии и отчеты. — Хансоль, конечно, бывает чутка медлительным, но думаешь, он мог до сих пор не заметить продырявившую человека пулю? Джошуа кивает:  — Его убили не из пистолета, который был в здании.  — А, еще смотри, — Джонхан почему-то хихикает и выкапывает из горы бумаг ксерокопию. — Если ты когда-то думал, что богатые влиятельные дяди очень умные, прочитай это. Ребята нашли в кабинете господина Мёна письма с угрозами от того самого заклятого врага, что орал на него в коридоре и приходил с пистолетом — директора Джерри Ким.  Джошуа вглядывается в ужасный почерк, прищурившись.  — Твоя имя… твоё… что? — от попытки прочитать ужасный почерк у него моментально начинает болеть голова. Получается разобрать только что-то похожее на “я тебя победю”. — Это же читать невозможно. Надеюсь, его поймают и будут судить за преступление против корейского языка.  Повисает пауза. Джошуа переводит взгляд на чужое лицо, когда слышит первый смешок. И вдруг Джонхан начинает хохотать в голос. Бьет ладонью по столу и падает на него, как в шоу по телевизору.  Джису, напротив, замирает. Он так давно не слышал, как Джонхан заливисто смеется, что сейчас, смотря на это недоразумение, понимает, что готов на что угодно, чтобы как можно чаще слышать этот дурацкий звук. Смех Джонхана обычно похож на злобное хихиканье, но сейчас он открытый и звонкий — как будто бы способный заставить стены немного вибрировать. И сердце заодно с ними.  Джошуа не выдерживает. Опирается ладонью на стол и резко подается вперед, чтобы вжаться губами в чужие губы. Целует тягуче растянуто, аккуратно, но глубоко, чтобы хотя бы попытаться передать вспыхивающие фейерверками изнутри ощущения.  Он валит Джонхана на ковер у стола. Не специально, просто к этому приводит цепочка их неуклюжих движений.  — Тебе так удобнее думать? — хихикают под ним. Джонхан сам не заметил как сжал листок в кулаке.  — Именно, — Джису прислоняется лбом к его лбу. — Так кто видел жертву последним?  — Судя по камерам, просто уборщица… Стой! — Джонхан так резко подскакивает, что бьется лбом о чужой. Джошуа хватается за ушибленное место, пока он сам кажется даже не замечает. — Стой, подожди, ты же прав! — В чем? — Джошуа обиженно дуется, чуть отползая. — Во всех фильмах задают этот вопрос, вот я и решил…  — Я тоже об этом думал, но до этого даже не предполагал что… — Джонхан вдруг оборачивается и прищуривается виновато. — Черт, прости. Я похож на психа, да?  Его глаза блестят азартом, а не слезами.  Джису снова подползает ближе. Укладывает большие ладони на бледную шею.  — Ты похож на психа, — он убирает прядь черных волос за ухо. Снимает очки с чужого носа и откладывает аккуратно в сторону, — в которого я до смерти влюблён.  Со второго раза говорить это слово легче не стало и вряд ли будет легче с двадцатого или двухстого. Все тот же рой бабочек вспархивает в животе, щекоча крыльями каждый орган.  — Джису, — Джонхан цепляется пальцами за его волосы и сам притягивает ближе. — Я хочу вернуться. Давай поедем в Сеул.  Джошуа кивает с закрытыми глазами, пальцами уже проникая под одежду и начиная гладить плоский живот.  — Да, но сначала моё желание, — прежде чем утопить их в касаниях и поцелуях, он останавливается в паре миллиметрах от уже раскрытых для него губ. — Только я обещал матери, что мы зайдем на ужин перед отъездом. Ты же не против?  — Странно, — лукаво прищуривается Джонхан, — не думал, что она тебя тоже позовет. Ау! *** — Ты узнаешь её? Сокмин? Сокмин! Мингю поворачивается к парню, на остром профиле которого осталась лишь мертвая бледность вместо обычно широкой улыбки.  Они стоят склоне горы Пукхансан, совсем немного в стороне от туристического маршрута. Солнце подпекает их спины, а позади слышатся разговоры ничего не подозревающих туристов, которые решили что сегодня отличный день для покорения вершины.  — Сегодня первое июля. Начало фестиваля Гион Мацури в Киото, судя по японскому календарю, — говорит Мингю, не дожидаясь ответа заледеневшего Сокмина. — Но что… — Первого июля начинается сезон восхождения на гору Фудзи, — встревает Тэхен безэмоциональным голосом, таким, который появляется у него только тогда, когда есть какие эмоции прятать. — Эта гора — священна для японцев, и всё это сделано здесь, чтобы очернить и осквернить ее имя. Фудзи — символ духовного очищения, также как… эта девочка. Задача Ордена — лишить ее чести.  — Это же ребенок, — впервые говорит Сокмин шепотом. Он опускается перед изуродованным телом на колени. Трясущимися тонкими пальцами убирает волосы с лица десятилетней девочки.  Изнасилование ребенка – для них очернение символа чистоты?  — А это не первый ребенок, которого убивает Храм, — Джису говорит так, словно его голос ковали из железа, ничуть не жалея друга.  Он отворачивается. Не смотрит на Сокмина и не прикасается к нему. Сегодня первое июля, и для него это значит только одно: он уже три дня понятия не имеет где Джонхан.   *** “двадцать третий. этаж” — произносит механический голос за закрытой дверью. Несколько пар любопытных глаз прикованы к монитору, что транслирует происходящее в допросной.  Джонхан заставил приехать Джошуа сюда прямо с острова. В мягкой пастельно-розовой толстовке и с длинными волосами, что несколько дней не встречались с расческой (ее заменяли пальцы Джису) он сидит на столешнице, болтает ногами и предвкушающе улыбается, пока все собравшиеся гости смотрят на него с откровенным недоумением и презрением.  — Вы что, тоже из бюро расследований? Вы? А у вас значок есть? Джонхан широко улыбается и кивает на дверь позади себя, намекая на серьезный отдел:  — Простите. Я, в отличие от них, не фанат иконографии.  Перед ним, выглядящим совсем как подросток, сидит мужчина в строгом костюме, жена покойного господина Мёна в нарочито траурных одеждах и уборщица, по понедельникам и четвергам убирающая пятый этаж нашумевшего Музея современного искусства.  — Давайте к делу, — плохо скрывая блеск в своих глазах, Джонхан обращается сначала к мужчине. — Вы хотели убить соучредителя Мёна, господин Ким.  — Я же сказал! — мужчина срывается сразу на крик, но Джонхан останавливает его мягким жестом:  — Я сказал, вы хотели убить. Я не говорил, что вы убили. Вы просто не успели.  — Это возмути… — Мы нашли пистолет с вашими отпечатками. Тот самый, который вы пронесли на работу после ссоры с коллегой. Не отнекивайтесь, это видно на камерах. Несколько раз вы брали его с собой, когда оставались наедине со злейшим врагом, что пытался завладеть частью ваших активов. Но так и не решились на действия.  Джонхан достает из-за спины и кидает на стол упакованное в пакет для улик оружие. Соучредитель сдается:  — Да, хорошо. Пистолет был для этого. Но мне нужно было всё спланировать. Я не убивал его!  Джонхан хихикает, наблюдая за тем, какое искренне возмущенное выражение появляется на лице жены покойного.  — За ночь до того, как умер господин Мён, вы встречались на заправке с человеком, который должен был помочь вам замести все следы. Вы предложили деньги взамен на взятие вины на себя. Не отрицайте, — Джонхан отмахивается от попытки его прервать как от надоедливой мухи, — мы всё это уже знаем. Получается, что ваше алиби на убийство это то, что вы слишком тщательно готовились к этому же убийству? Верно я понимаю?  Мужчина вздыхает и откидывается на стуле:  — Да.  — Только вот, — Джонхан вдруг резко выпрямляется. — Вы возвращались к кабинету коллеги в ту самую ночь. Это объясняет ваши свежие отпечатки на пистолете и ручке двери. Увидев через прозрачные вставки то, что господин Мён лежит на полу и не дышит, вы обрадовались и решили осуществить хотя бы часть своего плана: вызвали проститутку, чтобы очернить его имя на работе и выписать его из дорогой страховки. Это было идеальное стечение обстоятельств: убивать никого не пришлось, а все акции достались бы вам. Пистолет прятать не было необходимости, ведь это не орудие убийства. Этим можно было только привлечь к себе лишнее внимание.   — Допустим, — шипит мужчина и складывает на груди большие руки. — Так кто же тогда его убил?  Джонхан лукаво поворачивается к сидящей поодаль уборщице.  — А я здесь зачем? Я просто мою полы!  — Вы вместе учились, — говорит он, обращаясь к двум женщинам и доставая из-за спины папку-фотоальбом с выпускного. — С самого колледжа вы были не разлей вода: до тех пор, пока госпожа Мён не вышла замуж за богатого человека.  Лица обеих бледнеют.  — Дверь была заперта изнутри, вы что, не слышали?! — вскрикивает жена покойного. — Он задохнулся во сне!  — К сожалению, наш судмедэксперт слишком хорош для этой сказки, — Джонхан так откровенно лыбится, что начинает раздражать даже Джихуна, наблюдающего за допросом. — Пристрастие господина Мёна к кондиционерам сыграло вам на руку, не так ли? — он вздыхает и откашливается для финальной речи. — Вы пронесли в его кабинет сухой лёд накануне, под предлогом уборки. Идеальное орудие убийства, не оставляющее улик и следов. Из-за того, какая температура была в помещении, лёд начал таять не сразу. Засыпая, он ничего даже не заподозрил. А задохнулся, как только лёд стал испаряться: пары углекислого газа в запертом помещении выталкивают кислород и вызывают мучительное удушье. Мы нашли чеки от покупки и выкинутую упаковку. У вас был роман, — говорит вдруг Джонхан, по-кошачьи улыбаясь двум ошеломленным женщинам. — Вы встретились снова спустя несколько лет. И планировали убить мужа госпожи Мён, а огромное наследство – оставить себе. Только вот он заподозрил что-то и захотел развода раньше запланированного срока. Пришлось действовать по обстоятельствам, а вы, — Джонхан обращается к мужчине, — хотели убить его и очернить его имя, чтобы все акции остались внутри компании, которой вот-вот вы могли бы завладеть почти единолично. Судьба сыграла с господином Мёном очень злую шутку: он закрывал на замок двери и жил в офисе, чтобы спастись от самых близких людей, но они настигли его и там. А вы трое, сами того не понимая, сработали как слаженная команда, — он спрыгивает со стола и разводит руками. — Даже не знаю, кто из вас победил, — не удерживается от того, чтобы изобразить небольшой реверанс, несмотря на отсутствие оваций.   Несколько полицейских заходят в допросную и надевают наручники на всех троих по очереди, чтобы увести их туда, где они будут ждать вердикта суда.  Джонхан выходит из кабинета и намеренно как можно выше задирает нос перед Мингю. Так у него появляется даже возможность достать до плеча начальника.  — Ну давай, — закатывает тот глаза. — Как ты вообще до этого додумался? — Увидел на фотографиях с камер как уборщица выбрасывает странный контейнер из пенопласта. И вспомнил последнюю вечеринку на твой день рождения, — смеется Джонхан. — В точно такой же был упакован сухой лёд для коктейлей.  — Хён! Ты уже в порядке? Ты же болел, — спрашивает подбежавший Тэхен. И делает это вроде бы даже без помощи методички.  Но Джонхан не успевает ответить.  — Для его здоровья нет ничего вреднее скуки, — все еще саркастично объясняет Мингю. — Могу тебя уверить: он в порядке.  Джонхан улыбается. Перекидывается парой слов с коллегами, по которым успел соскучиться, подмигивает заболтавшемуся с Сынкваном Джису и оглядывается по сторонам, чтобы найти резко пропавшего куда-то начальника.  С момента приезда в офис ему все навязчивее кажется, что Мингю его избегает. С чего бы это?  Приходится вооружиться большим стаканом и застать его врасплох.  — Ты чего? Устал? — спрашивает Джонхан, ставя перед Мингю на стол огромную порцию кофе, когда внаглую заваливается в его кабинет. — Пей, клянусь, это правда кофе. Не ромашка. И не чай Минхао.  Начальник отдела выглядит ужасно взволнованно: как будто изо всех сил старается убедить себя о чем-то поговорить.  — Джонхан. Но Джонхан пугается, словно что-то вдруг понимает, и перестает слушать:  — Спасибо, кстати, что отпустил меня. Мне было жизненно необходимо отдохнуть эту неделю…  — Джонхан…  — Зато смотри, ты за неделю не раскрыл ни одного убийства, а я раскрыл целое дело даже из отпуска. — Юн Джонхан! — Кофе со смородиновым сиропом кстати. Наслаждайся, а я пойду, меня ребята ждут, ну всё, пока.  Джонхан вылетает из кабинета и хлопает дверью. А сам прислоняется к ней спиной и несколько раз глубоко втягивает воздух. Мингю по ту сторону вздыхает и обнимает большими руками бумажный стакан. Всё как всегда: даже если Джонхан узнал самую страшную правду, которую Мингю от него так долго скрывал, поговорить с ним удастся только если связать его и вколоть лошадиную дозу успокоительного.  * — Ну и долго мы еще тут будем торчать? — спрашивает беззлобно Джису, который успел уже спросить как дела у каждого в отделе. — Великий Юн Джонхан раскрыл преступление, мы все поняли, может уже хватит купаться в лучах славы?  — Ты не понимаешь! — на закатанные глаза Джошуа Джонхан с другого конца холла начинает тараторить только еще быстрее. — Тэхен кажется изобрел систему подсчета уникальных слов в речи. Исследования показали, что если человек говорит правду, он использует гораздо больше разных слов и оборотов, чем если врет. Это же прорыв! Это намного надежнее измерение частоты сердцебиения на дурацком детекторе. — Да, он мне сказал, хотя я ничего не понял…  Их разговор прерывают влетевшие в холл Управления Бомгю и Субин в полицейской форме.  — Раз уж из-за вас нам пришлось торчать тут, салют мы все равно не пропустим, — Субин пытается говорить агрессивно, но от этого выходит только обиженнее и милее. Он улыбается, когда видит Джонхана, и кивает ему.  — Быстро разбираем стикеры, — Бомгю всучивает по очереди каждому несколько разноцветных бумажек, — а то начальник полиции вас арестует. Пишем желания и крепим вот на той стене, у вас пять минут.  — Чего? — Джошуа растерянно уточняет у оказавшегося с ним рядом Тэхена.  Хорошо всегда иметь под рукой справочник.  — Сегодня Танабата — фестиваль звезд, — объясняет спокойно Тэхен. — Праздник в честь влюбленных богов Орихимэ и Хикибоси, которых, по легенде, разлучил отец Орихимэ, разделив белой рекой.  — Млечный путь, — вспоминает сказку Джису, крутя в руках яркий стикер.  — Именно, — кивает Тэхен. — Говорят, именно этот день — единственный в году, когда им можно встретиться. Люди празднуют воссоединение звёзд, загадывают желания и запускают в небо фейерверки, чтобы поздравить влюбленных. Прости, нужно успеть загадать, — он убегает к столу, чтобы быстро написать что-то.  Интересно, о чем мечтает Тэхен?  — Бомгю устроился тамадой в наш отдел?  — А дадим написать им желание об одиночной камере?  — Ладно вам, дело раскрыто, можем и отдохнуть.  — Кто-нибудь, напишите чтобы суд скорее уже опубликовал вердикт по делу Сынчоля!  Голоса слышатся со всех сторон словно уже запущенные фейерверки.  — Что с тобой? — вдруг раздается прямо над ухом. Сынкван. — Чего ты завис?  — Я… — Джошуа заносит ручку над стикером, а потом снова опускает ее. — Я не знаю, что написать.  — В смысле? — удивленно вскидывает брови полицейский. — Такое бывает?  Джису оборачивается на совсем не изящно гогочущего над Минхао Джонхана. Окидывает взглядом Тэхена, а потом Чана, пытающегося то ли подглядеть то ли списать у него желание, выглядывая из-за плеча.   — Год назад я и мечтать не смел о том, что у меня есть сейчас.  Сынкван улыбается совсем для него непривычно, очень мягко и по-доброму:  — Тогда просто напиши звездам «спасибо». Раздается оглушающий грохот. Весь слабо освещенный холл вдруг орошается золотым светом. Внизу срабатывают сигнализации припаркованных у Управления машин. Следом — еще один взрыв. За ним — еще и еще.  Но Джошуа, не отрываясь, так и смотрит на янтарное сияние фейерверков в чужих зрачках, обрамленных длинными ресницами.  Думает о том, что оказывается, ураган может быть штилем.  Наглость может быть нежностью.  В какой-то момент эфемерная хрупкость становится преимуществом, а тени под большими глазами — светом.  То, что даёт почувствовать ему Джонхан, вымещает годы боли и страха, сожалений о моментах, которые не успелись прожить.  Он такой тихий в своих тонких реакциях и такой громкий в своих отчаянных эмоциях.  Показывает одним своим существованием, что слёзы обиды могут стать оружием, ласка и нежность – властью, а обычное стекло оказаться алмазом.  Когда Джонхан смеется, радуется, плачет или скучает — всё это Джошуа чувствует на себе, одновременно с падением в бескрайнюю бездну. Оказывается, черная дыра может стать укрытием и настоящим домом, а целое созвездие показаться по сравнению с ним – одиночеством. Все его реакции, мысли и фразы, формулировки и рассказы. То, что он любит и к чему испытывает ненависть и отвращение. Всё это становится общим, выводя их среднее арифметическое и создавая баланс.  Непоколебимость в мягкости, захлопнувшийся капкан в андрогинной и априорной красоте, нарисованный акварелью огонь, безмолвная песня, вечные оковы нежного шелка.  Все на свете контрастные, антонимичные определения сливаются в нем одном.  Как чувствуется прикосновение к орбите?  Оказывается, вечность может быть мигом.  А млечный путь — самой короткой дорогой домой.  — Ничего себе, — присвистывает Сынкван, глядя на замершего друга, — какое длинное у тебя наверное желание.  Но Джошуа его не слушает. Только подходит к Джонхану и аккуратно берет его за запястье, разворачивая к себе. Джонхан в ответ удивленно смотрит на застывший на нем взгляд лисьих глаз: — О чем ты думаешь?  Джошуа хихикает, сам еле осознавая, в какие дали его только что унесло.  — Не уверен, что ты хочешь знать этот бред.  Ему хочется растиражировать фотографию увлеченного и улыбающегося  взгляда Джонхана миллионами копий, а после оставить их все себе.  Его охватывает сносящая препятствия в голове и все заслонки влюбленность. Яркая и тихая, осязаемая и эфемерная одновременно. Разрывающая и успокаивающая.  Прикосновение к вечности он сейчас с легкостью поменяет на один легкий поцелуй. Чтобы отдать себя и забрать поровну.  Был бы Джошуа также безумно влюблен, если бы и Джонхан не смотрел бы так сейчас на него?  Этими заспанными и уставшими глазами с ярким огоньком.   Если Джонхан — не мираж, то что он такое?  Многогранная, многосторонняя, эфемерная, почти невозможная, но сотканная из разных слоев реальности Фата Моргана.   Явление, возникающее из-за температурной инверсии, когда теплые слои воздуха оказываются над холодными, создавая сложную систему воздушных линз, искривляющих световые лучи.  Тогда просто напиши звездам «спасибо» Джошуа обнимает и шепчет тихо-тихо на ухо, пока за окном раздается очередной “бам”: — Спасибо.  ***  Во всем городе раздаются удары фейерверков, и от них остаточно дрожит сырая земля. Сумерки сгущаются над высокими потолками каменного собора.  — Где ты был?  Сокмин, больно ударяясь, падает на колени, укладывает локти на ледяной пол и роняет на них голову в глубоком поклоне.  — Простите меня, отец. Умоляю. Я посмел усомниться. Это всё нечистый дух. Он отвел меня от правды.  Низкий голос проходит сквозь плотную маску:  — В чем же именно ты усомнился, дитя?  Сокмин снова сгибается в поклоне:  — Я увидел их жизнь во грехе, отец. Я не хочу быть таким как они. Всё, что вы говорили мне, правда. Я хочу попасть в Орден. Я сделаю всё что вы скажете. Я ушел от них, чтобы примкнуть к вам и вонгви на веки.  Слева от них вдруг раздается скрип деревянной двери.  — Сокмин?  — Харин! – парень поднимается с колен и порывом кидается к девушке, черные локоны которой струятся из-под вуали, покрывающей голову и всё лицо, кроме подведенных глаз. По его лицу начинают бежать неконтролируемые слезы, — Харин.  В ее взгляде скользит что-то психопатически пугающее.  — Я так боялась, что ты уйдешь, — говорит она почти идеально-спокойно.  — Я вернулся к тебе, ради тебя, — как в бреду повторяет Сокмин.  Из-за алтаря появляется высокая фигура. Оправа квадратных очков на миг сверкает из-под черного капюшона.  — Вону, ты не ушел, — удивляется настоятель, голос которого искажен закрывающей рот маской.   — Услышал шум, — говорит спокойно мужчина, оглядывая развернувшуюся перед ним трогательную сцену воссоединения. — Отец, – обращается он к настоятелю. — Я думаю, что Сокмин прошел испытание. Духи послали ему истязание грехом и сомнениями, но он вернулся к нам. Я бы мог тренировать его для вступления в Орден.  — Хорошо, дети мои.  Сокмин почти ничего не слышит, он только лишь со всей религиозной фанатичностью смотрит на темные подведенные глаза.  — Харин. Я люблю тебя. Я вернулся к тебе.  Девушка кивает и отворачивается.  *** Яркие фейерверки и радостные крики на улице вдруг прерываются оглушающим рёвом городской системы оповещения в случаях чрезвычайной опасности. Рёв этот затихает и на смену ему приходит звон церковных колоколов.  Как в самом страшном кошмаре.  Джошуа дергается назад так резко, что Джонхан еле успевает схватить его за руку. 

ДА ВОССТАНУТ ВОНГВИ 

ДА ПРИДЕТ ВОЗМЕЗДИЕ 

ДА ВОССТАНУТ УСОПШИЕ РАДИ МЕСТИ 

Начинает грохотать из всех громкоговорителей в городе.  Вокруг начинается хаос. Вскрики, переглядывание, непонимание.   — Как они смогли взломать сеть громкоговорителей?!  Телефон Ли Чана начинает разрываться звонками, в общую залу влетает Джихун.  Всё превращается в кашу из страха и боли.  Джошуа ничего не видит и не слышит из-за накрывающей его паники. Джонхан оплетает пальцем его палец на месте кольца и пытается поймать взгляд, хотя сердце у самого начинает колотиться в бешеном ритме:   — Тише, я здесь. Это не духи, это просто паника, слышишь? Всё хорошо, мы в безопасности, вместе. — Это.. — Джошуа отшатывается, — … его голос.