Sensitive Saint Sacrifice

3,141592653589793238  * Однажды в космосе потерялся спутник.  Американский Vanguard-1, выведенный в 1958 году на орбиту, в 1964 году приобрел статус “космического мусора”, когда ученые вдруг потеряли с ним всякую связь. В данный момент Vanguard продолжает летать в невесомости и пробудет там еще сотни, если не тысячи лет, потому что не имеет возможности вернуться домой. Вероятнее всего, за это время мельчайшие частицы его затормозят, а притяжение Земли доделает работу и уничтожит его в своей атмосфере.   Если, конечно, никто не найдет его раньше.  * Подушечки пальцев касаются полки в кабинете журналиста, к компании которого еще предстоит привыкнуть. Здесь стены обшиты деревом, а за стеллажами, как из детской фантазии, прячутся двери, что ведут в еще несколько разных комнат, каждая из которых предназначена для своего секретного расследования. За какой из них Нарния — еще не понятно. Здесь все такое, будто Хоши до сих пор не может перестать играть в свою профессию, и поэтому у него так хорошо получается.  Джошуа не спит уже несколько дней Подушечки пальцев прикасаются к холодному камню стенки совсем небольшой кельи. Здесь темно, сыро и ужасно холодно. Еле как шевелящиеся пальцы прижимаются к каменной кладке, чтобы почувствовать хоть какую-то опору в пространстве.  Джонхан приходит в себя только насильственно. Чтобы после снова провалиться в болезненную пустоту.  Джошуа ведет указательным пальцем сверху вниз. Джонхан скользит по камню — снизу вверх. В какой-то момент их руки замирают и останавливаются. В Корее 17:58. Первое мая. Ветрено и солнечно — тем, кто видит свет.  Квантовая запутанность – доказательство того, что частицы, которые однажды переплелись, влияют теперь друг на друга, где бы ни находились Словно чувствуя чужое прикосновение, Джонхан сжимает руку в кулак — не до конца, настолько, насколько позволяют не двигающиеся от холода суставы. Из тонких губ вырывается пар вместе со всхлипом и в темноте кажется, что он, трупно белый, немного освещает пространство.  Джошуа сжимает кулак, физически ощущая в нем холодную ладонь. Та выскальзывает, но он пытается уцепиться за нее и силами и сознанием, пока вдруг не раздается хлопок двери.  Он вздрагивает и приоткрывает воспаленные глаза. Провалился в дрему всего лишь на долю секунды, но ему снова успела присниться возможность взять Джонхана за руку.  Такая глупость, а как на яву.  Хоши заходит в свой кабинет, за большим рабочим столом в котором сидит его новый самопровозглашенный коллега, и снимает черное драповое пальто, чтобы довольно небрежно закинуть его на вешалку.    Мир снова приобретает физические очертания, воздух становится теплым, в отличие от пары секунд назад, когда Джошуа щекой чувствовал ледяное дыхание.  Как бы научиться греть мыслями на расстоянии?  — У всех сегодня начался май, — говорит журналист. А после ставит на стол прозрачный пакет, в котором просматривается коробочка из пекарни с милыми рисунком и два стакана кофе в специальной подставке с изображением сакуры. — Поэтому я решил принести тебе пирожное. — Он смотрит с минуту на пустой взгляд Джошуа, не понимая, как тот вообще еще что-то видит, и вздыхает.  — Спасибо. После сухой благодарности одними губами, Хоши раздраженно вскидывает плечами.  — Ты не спал несколько дней, — и толку от констатации факта? — Поэтому чтобы работать дальше, я не говорю “поспи”, я говорю “просто залей в себя этот ебаный кофе”, ладно?  От такой постановки вопроса Джошуа чуть оживает. Каждые несколько часов у его организма срабатывает перезагрузка — несколько минут отдыха, в которые можно представить, что все получилось, и рука Джонхана снова в его руке.  — Да, — говорит он и мотает головой, чтобы очнуться. — Да, посмотри, пожалуйста, пока тебя не было, — он шелестит пакетом и достает оттуда четвертной, походу, эспрессо, но даже не особо чувствует его вкус, — пока ты уходил, я сопоставил записи об удаленности от города с маячка арендованного грузовика, который привез цветы в заповедник Сораксан, и то, что рассказывали тебе Сынчоль и остальные. Совпадают несколько мест, но я еще только начал…  — Вау… — Хоши наклоняется над спутанными рукописными записями и рисунками. — Клянусь, я бы не додумался. Получается, владелец грузовика сдал его в аренду и НБР еще не знают об этом?  Джошуа пожимает плечами.  — Думаю, знают. У этой папки наверняка есть копии, хоть мне об этом и не докладывали.  Он все еще молчит о том моменте, когда перестал чувствовать биение сердца, и просто смотрел на папку, лежащую на безжизненном столе Джонхана. Отвечая Мингю, что ничего не брал, он сжимал в руках рюкзак со спрятанными документами. И несмотря ни на что, сейчас благодарен себе за это больше чем за что-либо другое.  Любое наказание, но только после того как он успеет.  — Получается, следующие несколько часов нам проводить в качестве нарисованного человечка на гугл картах? — пытается подтрунивать Хоши. Уставший и заспанный, он кажется уже совсем не таким очерченным в своих контурах и орлино-сосредоточенным, глаза не подведены и от этого совсем теряются на, впрочем, довольно типичном азиатском лице. Он кажется куда мягче и круглее, и даже голос становится ниже и тише.  И таким он нравится Джошуа намного больше. Визуализация такая мощная, словно прямо перед ним с журналиста слой за слоем отваливается мишура и штукатурка.  — Что? — Джошуа поднимает на него глаза с красными белками, пытаясь вникнуть в смысл сказанного.  — Я имею в виду, что нам нужно просмотреть каждую точку. Те, что находятся рядом с фермами, про которые мне говорили все, кого прятали в Храме, и найти каждое место, что могло бы служить церемониальным залом. С квартирами, используемыми для того, чтобы держать людей взаперти, будет намного сложнее, но мы можем попробовать найти их святилище… — Да, — Джошуа моргает несколько раз, пытаясь избавиться от словно забившегося в глаза песка, и кивает, — да, ты прав, давай начнем с того места, где могут быть спрятаны кельи и где у нас проходили молитвы.  Хоши кивает, открывает свой кофе с характерным щелчком пластикого мини-затвора на крышке и огибает стол, чтобы раскрыть зашифрованный на три пароля ноутбук.  Только спустя полчаса молчаливых поисков, он вдруг поворачивается к также сосредоточенному над бумагами Джошуа и поджимает губы, явно не сразу решаясь спросить. — Джису.  — Мм? — тот даже не отрывается от попыток сопоставить старую газетную вырезку о коровьей ферме со следами GPS. — Зачем тебе так понадобилось найти Храм прямо сейчас? Спустя столько времени и так срочно? Джошуа переводит на журналиста взгляд, в котором совсем не скрывает оценки. Хоши сейчас совсем другой, но все еще не вызывает доверия. И говорить нужно так осторожно, насколько это только возможно. Любая информация откроется ему только в случае, если это поможет найти Джонхана.  — Я просто хочу отомстить.  *** Разноцветные огоньки гирлянды мигают и мешают сосредоточиться. Настолько, что Субин отвлекается от своего очень важного занятия и, цокая языком, с кряхтящим звуком тотального недовольства поднимается с дивана, чтобы переключить режим.  Лампочки покорно загораются и больше не выключаются. А новоиспеченный лейтенант победно улыбается.  — Что с тобой? — пока его сосед сражается с разноцветными огоньками, обеспокоенно спрашивает Ёнджун, поворачиваясь к Бомгю, что откладывает ножницы в сторону и потирает запястье, прищурившись, как от боли. — Что-то случилось?  — У него ручка болит, — обыденным, немного раздраженным тоном кидает Субин, уже возвращаясь к дивану и небольшому столику с прозрачной крышкой перед ним. — У него всегда то ручка, то ножка, не обращай внимания.  — Молчал бы, — шипит Бомгю, потирая руку, — почему мы вообще проводим предпраздничный вечер, вырезая твои дебильные виноградинки? — Сам ты дебильный, — обиженно Субин надувает свои и так пухлые губы. — Потом посмотришь как весь отдел за них сражаться будет. И вообще, видишь Сынквана? Правильно, его здесь нет. А мы все здесь, потому что у нас нет личной жизни, и если бы мы сейчас втроем не вырезали мои дебильные виноградинки, мы точно также и здесь же и в таком же составе рубились в мои дебильные игры на плэй стэйшн.  — Ну ты за себя говори, — улыбается Ёнджун, огибая ножницами фиолетовую ягодку так старательно, что высовывает кончик языка, — лучше убейте меня, чем заставлять играть с вами вот в эти вот ваши, — он пытается изобразить что-то стреляющее занятыми руками, но быстро сдается.   Все это время он продолжает украдкой кидать взгляд на Бомгю, который разминает ноющее запястье и крутит им поочередно в правую и левую сторону. Это всего лишь их третья встреча с одним из лучших друзей Субина, но странное чувство зарождается маленьким трепещущим комочком в животе, заставляя вести себя еще глупее, чем обычно. То есть, еще внимательнее, еще мягче и еще заботливее к окружающим.  — Ну хватит, — неожиданно для них обоих говорит вдруг Субин. — Я же не какой-то виноградовый деспот. У тебя реально болит рука, отдохни. Спустя несколько минут Ёнджун находит себя в уютной атмосфере предрождественского вечера общей гостиной. Бомгю уже довольно долго копошится с чем-то на их кухне, откуда то и дело слышится грохот посуды и тихие ругательства, а Субин, задолбавшись вырезать виноградинки, складывается в клубок на диване. Позвав его несколько раз, Ёнджун убеждается в том, что сосед заснул.  И надеется, что ужасы всея Сеула никогда не узнают, какие им противостоят причмокивающие во сне полицейские.  Только закончив порученные ему листы с наклейками (свои, плюс те, что не закончил, забив, Субин), Ёнджун аккуратно укрывает уснувшего друга его же мохнатым пледом (ощущения, что такие размножаются у Субина почкованием, как растения при самых благоприятных условиях — такого как он очень приятно укрывать, вот они и оказываются во всех, даже самых неожиданных местах их квартиры), а сам выходит в коридор, скрипя по дороге половицами ламината.   На длинных мелированных волосах мельтешащего у раковины Бомгю отражаются блики от огоньков теплых фонариков с улицы. Там, за окном, идет пушистый снег и слышен его хруст под ногами редких прохожих.  Бомгю замечает вошедшего Ёнджуна боковым зрением и улыбается не ядовито, а уставше и разнежено всей этой атмосферой, что вдруг закрутилась вокруг них троих. Говорит что-то совсем бытовое про то, что чайник у них слишком долго кипит.  Ёнджун уже даже сейчас понимает, что он всегда возмущается, поэтому обращать внимания на бубнеж смысла нет. Он решает сосредоточиться совсем на другом: Когда голос Бомгю негромкий — он проникает глубже. Обычно у людей наоборот: им требуется закричать, чтобы их услышали, Бомгю же нужно, напротив, в противовес себе самому затаиться и стать тише, заставить прислушиваться к себе, задержав дыхание. Он говорит про то, что вкус у них, видимо ужасный, если в холодильнике два вида пирожных, бутылка виски и… — Аккуратнее! — в попытке взять чайник правой рукой, совсем, видимо, забывая о потянутых связках, Бомгю шипит и чуть не опрокидывает тару с кипятком на себя. Ёнджун подскакивает вовремя и толкает чайник обратно, обжигая только подушечки пальцев. — Ну вот, — улыбается он, отправляя большой палец в рот, чтобы остудить обожженное место, — зато обошлись без ожогов десятой степени.  — Нет такой степени, — Бомгю хмыкает, но смотрит внимательно и не отрываясь на перезвонивающие друг с другом длинные разноцветные серьги в чужих ушах. В его темных зрачках пляшут огоньки гирлянды, которую начальник отдела полиции повесил и тут, а на волосах все еще отражаются теплые огоньки улицы.  Он сам сейчас, в дурацком свитере со снежинками, в странных, слишком ретро для его возраста, бежевых штанах, похож на огонечек: со своими резкими чертами лица, сглаженными природной мягкостью линий. Ёнджуну кажется, что образ перед ним чуть плывет, окруженный невидимым, но опасным и неприступным ореолом, и то разгорается с новой силой, то затихает — точно как фитиль от свечи.  Являясь дитя самой опасной стихии в природе, он боится легкого дуновения ветра.  Однако Ёнджун замечает не только это. Отворачиваясь, чтобы достать с верхней полки три кружки (Субин сейчас проснется на запах и начнет бубнеть, что ему не достался чай с зефирками), он прокручивает в голове снова и снова момент, когда Бомгю схватился за чайник и то, что вскрикнул он слишком поздно: лишь тогда, когда Ёнджун подался вперед, подумав о его ноющей руке.   Пахнет гвоздикой и кардамоном.  Тишина нарушается потрескиванием хлопьев снега под ногами кого-то, кто не особо спешит домой. Свет совсем тусклый: только от гирлянды и фонариков с улицы — его хватает лишь на то, чтобы попасть кипятком в кружку, и отскакивать бликами от длинных мелированных волос.  Сейчас Бомгю, который здоровой рукой опирается на подоконник и запрыгивает на него, похож на что-то маленькое и хрупкое. Но стоит только приглядеться, как Ёнджун замечает, даже в темноте, прослеживающиеся в нем стройные и статные, даже грубоватые, черты только-только повзрослевшего парня.  — Что случилось с рукой? — как бы невзначай интересуется Ёнджун, сдувая с лица ярко-розовую челку и звеня своими скрепками-серьгами как колокольчиками.   — Потянул где-то, — Бомгю болтает ногами в воздухе и внимательно прослеживает каждое движение рук с тонкими запястьями и длинными жилистыми пальцами, увешанными раноцветными браслетами и кольцами.  — Ну, ты же полицейский, — хмыкает Ёнджун, — у вас опасная работа. И не уследишь, где поранился.  — Это да-а, — тянет Бомгю, опрокидывая голову на бок, — столько виноградинок вырезать для злого начальства — тут и запястье легко потянуть.  — Смотри не переусердствуй. Тшш, — Ёнджун вдруг прикладывает к губам указательный палец, хочет прищуриться хитро, но получается только разъебаться в улыбку. — Твое начальство, в тапочках в виде огромных зайцев, спит за стенкой. Вдруг услышит.  — Укутанное в тот белый пушистый плед? — все еще играя серьезность, уточняет Бомгю подробности про злое начальство.  — Укутанное в белый пушистый плед, — кивает Ёнджун и делает шаг навстречу. Бомгю замирает. Перестает болтать ногами в воздухе и даже опускает взгляд, хотя выпрямляет голову и вытягивает шею, как птица, которая чует опасность. И где же эта распиаренная Субином и Сынкваном наглость и дерзость? Ёнджун ставит пол-литровую кружку с мелиссовым чаем на подоконник рядом со своим полуночным предрождественским собеседником и зовет по имени, но Бомгю откликается не сразу. — Йа, посмотри на меня, — тон Ёнджуна звучит как что-то между шуткой и серьезностью, смехом и злостью, точно как он сам — хитросплетение разноцветных ниточек цветов и эмоций со своими дурацкими браслетами и скрепками-серьгами. От неожиданности Бомгю резко поднимает глаза и вперивается прямо в находящееся совсем близко инопланетное, четко очерченное линиями, лицо, — бэйби, — добавляет, не удержавшись, Ёнджун и прыскает от смеха. — Я раскрыл дело, — он протягивает руку и рукавом небрежно стирает с чужой щеки крошки от шоколада, — кто-то довольно симпатичный, но очень противный, втихую тырит у нас зефирки. Возьмёте теперь меня в команду?   — Это к серьезному начальнику, — голос Бомгю становится немного выше, и это забавно — теперь он больше сочетается с тонкими чертами первого впечатления. — Он там, — кивает головой в сторону гостиной. — В тапочках в виде зайцев и под пушистым пледом. Может, порекомендует тебя для НБР, там как раз не хватает кого-то, — Бомгю окидывает слишком близко стоящего Ёнджуна рядом взглядом и пожимает плечами, — а, нет, именно таких как ты там и полно.   — Какой прекрасный отдел, — все также беззубо улыбается Ёнджун. — Ну ладно, пойду протолкну вашему злому начальству свое резюме. Заодно принесу сахар, ладно? Помню, что ты пьешь с ним, а Субин вечно его к компьютеру тащит.  Бомгю удивленно округляет глаза. Сам факт, что Ёнджун помнит о том, какой он пьет чай, хотя они собираются делать это вместе всего лишь второй раз в жизни, его удивляет как только что открытый научный факт, переворачивающий знания о мире.  Люди и такими бывают?  — И откуда ты взялся такой внимательный? — свое искреннее удивление Бомгю пытается спрятать за ёрничаньем и уколом.  — Тебе просто ужасно не повезло, — Ёнджун делает драматичную паузу, чуть приподнимает подбородок и объясняет. — Я всегда такой, когда влюбляюсь, — и уже уходя, из дверей в гостиную добавляет куда громче, — Бэйби.  Он скрывается за дверями, боясь почему-то увидеть реакцию Бомгю на свою безобидную шутку, но вдруг останавливается из-за резко пришедшей в голову идеи и бесшумно, сжав губы, отклоняется назад, чтобы только совсем чуть-чуть выглянуть из-за дверного косяка обратно в сторону кухни.  Где той самой больной, правой рукой, Бомгю спокойно поднимает тяжелую пол-литровую кружку, и переносит ее за кухонный стол, грузно падая на ближайший к нему стул.  Ёнджун опускает взгляд в пол, и бесшумно оказывается в гостиной.   А спустя пять минут задремавший на диване Субин просыпается и начинает бубнеть, что ему не достался чай с зефирками, пока грозному начальству не предоставляют все вещественные доказательства обратного.  *** Джошуа не хочет никому мстить. Он просто хочет вернуть своё и больше никогда не вспоминать о пронзающем ужасе.  В кабинете на девятом этаже центрального телевизионного канала уже несколько ночей не выключается свет.  С каждой минутой справляться с напряжением и безысходностью все сложнее, но каждая минута, приближающая их к правде, кажется потраченной хоть немного не зря.  — Готово, — Хоши победно вскидывает руки и тут же капризно скулит от того, как затекли суставы. — Мы сопоставили даты всех убийств с традиционными праздниками и фестивалями Японии. Не сходится только одно.  Колени саднит от того, что, составляя карты и схемы, они оба ползали по полу, склеивая и соединяя нужные данные, но сейчас тело совсем не подает об этом никаких сигналов в мозг. Джошуа смотрит на раскинутые перед ними на полу крылья ватмана сквозь скопившуюся в глазах влагу. Он уже сейчас прекрасно понимает, о чем говорит журналист.  — Одно… — почти шепотом повторяет он, сжимая кулаки, чтобы не выпустить впервые за пять дней слезы из глаз.  — Одно, — в третий раз повторяет Хоши. — Тридцатого апреля убили мужчину на острове. Но после этого… идет целая череда государственных праздников. Период с двадцать девятого апреля по пятое мая считается…   — Золотой неделей.  Джошуа уже все прочитал, пока Хоши вымолил у него час на сон. Золотая неделя — праздничная неделя Японии. Двадцать девятого апреля он не нашел Джонхана дома. И то, что они все это время бездействуют, наводит на самые страшные предположения.  До этого они не пропускали ни один праздник с начала года.  — А что если все это время они совершают одно преступление? Всю неделю? — озвучивает Хоши вслух чужие мысли. — И готовят что-то к… пятому числу? Днем Детей заканчивается золотая неделя. Это…  — ..Завтра, — получается сказать это только шепотом, пытаясь сдержаться. Джошуа роняет голову, но Хоши, сосредоточенно смотрящий на ватман, видит только то, как на их надписи падают две соленые капли.  Руки сводит тремором не от страха, а от физической невозможности существовать так долго без сна и еды. Подкатывающую к глотке истерику встречает огромное количество внутренних стоп-сигналов: они расставлены там уже на всех путях вен на привычных дорогах, с самого момента попадания в Храм.   Хоши молчит. Не смотрит, а только слушает как совсем тихо Джошуа справляется с собой и страшными мыслями, смысл которых начинает наконец складываться для журналиста в целостную картину.  Он поднимает нечитаемый взгляд на лицо, закрытое отросшей, покрашеной в русый цвет, челкой: во взгляде этом что-то между досадой и интересом.  — Джису. — Нет, — Джошуа мотает головой, вытирая ладонями щеки и делая глубокий вдох. Он с силой впивается пальцами в черное кольцо на своем указательном пальце и выдыхает. — Мы должны найти его не позже чем завтра. Место, где что-то случится. Мы должны найти его, иначе будет слишком поздно. У нас остался всего один день. “его” “его” “его” Хоши становится для Джошуа ближе постепенно и незаметно. В тот самый период, когда вообще не думаешь о тех, кто тебя окружает, утонувший в собственных мыслях и страхах, он — по иронии судьбы оказывается рядом двадцать четыре часа всех последних дней. И учится уже внимательно улавливать чужие интонации во вдруг загоревшемся стремлении найти “его”.  Джошуа уже несколько дней не звонил маме, не видел Сынквана, Чана или Тэхена и не отвечал никому из них на звонки. На то, чтобы жаловаться, просто не было времени.  Чувствуя, как щелкают все суставы, Сунён поднимается с пола и подходит к окну, у которого располагается набор первой помощи: небольшой чайник, вмещающий в себе воды на две чашки, несколько оставшихся в блюдце конфет и начатая бутылка дорогого и пафосного виски. Она стоит здесь для того чтобы выглядеть презентабельно перед коллегами и гостями — сам он знает, что прикасаться к алкоголю ему не стоит ни при каких обстоятельствах: терять здравый смысл и концентрацию — худшее, что может случиться в его работе.  На Сеул только-только опустились сумерки, еще с синеватым холодным оттенком — те, что бывают сразу после заката. Ливень идет стеной уже как полчаса, но они оба этого не замечали. Пятое число, знаменующее окончание Золотой недели, наступит уже через несколько часов, а секундные стрелки настенных часов тикают неумолимо, совершенно не собираясь давать им хоть какую-то фору.  Так и не прикоснувшись ни к чему из спасательного запаса, Хоши разворачивается к уже выискивающему что-то на их схемах Джошуа, и зовет снова.   — Джису, — но, не получив ответа, чуть повышает голос. — Джису, зачем тебе Храм?  Джошуа замирает. Хоши становится ближе постепенно и незаметно, а желание сорваться и рассказать хоть кому-то разрастается внутри, снося все стоп-знаки на дорожках вен.  Но ему все еще нельзя доверять. — Я хочу отом… — Хватит уже этой чуши, — огрызается резко Сунён. И это помогает вспомнить о нем с хитрыми подведенными глазами и безапелляционными интонациями. — Мингю вдруг ни с того ни с сего запретил мне приходить, пригрозив судом. Ты всегда был в НБР, рядом с Джонханом. Думаешь, я зря получаю журналистские гонорары, да? Думаешь, я совсем тупой? Джонхан ведь у них?  Джошуа ловит вертолетики даже перед открытыми глазами, когда просто отрывает от листа бумаги взгляд и поднимает его на журналиста. И тому все становится ясно.  — Пожалуйста, расскажи НБР о том, что я сделал, после того, как мы его найдем.  *** — У него какой-то диагноз? — спрашивает как бы невзначай Ёнджун, отлично привязав этот вопрос к тому, что Бомгю третью минуту размышляет над тем, как открыть его музыкальную шкатулку.  — Да, хронический долбаеб. Запущенный случай.   Нашел, конечно, у кого спрашивать — у Субина. Но, вздохнув, лейтенант все-таки добавляет:  — Вообще да, правда, и целый букет. По нему видно, да? И как его вообще в полицию взяли.  — Ну да, вы так рискуете жизнью каждый день, — Ёнджун уже сам перенял все шутки про опасную работу в полицейском участке.   Как говорится, с кем поведешься.. Субин в ответ только показывает натертую от ножниц для вырезания виноградинок мозоль на своей коже. Тычет в нее пальцем и кивает как заведенный болванчик.  Забавно, что Бомгю настолько сосредоточен на решении своей сложнейшей задачи, что даже не слышит, что они говорят про него. Ёнджун замечает это уже не в первый раз: стоит в карих зрачках загореться какой-то, пусть даже самой глупой, идее, без применения насильственных методов Бомгю от её реализации уже не оттащишь.  И это мило.  Субин уходит спать первый, поблагодарив за чай с зефирками и не забыв напомнить коллеге, что завтра в 8:30 они вызывают такси в управление (знает, что кто-кто, а Бомгю проснется, а ему еще надо успеть самого Субина вытолкать из теплой кровати с ворохом пушистых пледов).  Когда Бомгю здоровой рукой справляется со шкатулкой, он хочет даже потерять к ней интерес, но вдруг замирает на закручивающихся вокруг греческой буквы цифрах. Замирательно отставляет шкатулку на стол, а сам укладывает на столешницу подбородок и принимается неподвижно наблюдать за тем, как под классическую музыку цифры образуют водоворот.  Спустя пять минут Ёнджун не выдерживает:  — Тебя походу так можно на неделю занять, — снова в своей же тихой манере поддевает он. — Даже мой кот не так залипал.  — Твой кот ничего не понимает, — отмахивается Бомгю. — Я думал, там балерина будет танцевать или еще что-то банальное. А это что за странные цифры? Взламываешь чит-код вселенной?  Ёнджун улыбается и сползает с дивана на ковролин, чтобы сесть рядом. Почему-то он рад, что сейчас они здесь вдвоем. Бомгю, лежащий щекой на столе и внимательно наблюдающий за крутящимися цифрами, становится символом его предрождественской и предвлюбленной ночи этого года.  Ёнджун ложится также щекой на стол, чтобы оказаться лицом к лицу, и смотрит то на профиль Бомгю, то на успокаивающий танец из цифр в шкатулке. Он улыбается так, словно уже с послезавтра, с 1 января нового года не может случиться ничего плохого. Бомгю раздраженно сжимает нос, требуя ответа на свой вопрос: — Ну? Так что это все-таки?  Ёнджун не шевелится, продолжая только глупо улыбаться и рассматривать мелированные пряди:  — Знаешь, что такое число пи?  *** Квантовая запутанность — квантовомеханическое явление, при котором квантовые состояния двух или большего числа объектов оказываются взаимозависимыми Такая взаимозависимость сохраняется, даже если эти объекты разнесены в пространстве за пределы любых известных взаимодействий. Измерение параметра одной частицы сопровождается мгновенным (быстрее скорости света) прекращением запутанного состояния другой, что может находиться в логическом противоречии с принципом локальности, но при этом информация не передаётся и теория относительности не нарушается

Если ты умрешь, меня тут же не станет?

Оставшись совсем ненадолго один, Джошуа пальцами шагает по своей правой руке. Джонхан, приходя ненадолго в себя, медленно шагает подушечками пальцев по левому предплечью от локтя до запястья.  Кожу щекочет в местах прикосновений. Преодолевая расстояние, руки цепляются друг с другом. Через касание Джошуа хочет передать “я тебя найду”, но если бы он сам был уверен в том, что это обещание — правда.   Осталось так мало времени. Холодный метал кольца отрезвляет, когда Джошуа вцепляется в него с новой силой. Потому что Джонхан — оплетает пальцем и свой указательный.  Чтобы успокоиться, приходится вспомнить все уловки собственного мозга, выработанные за годы нахождения в Храме.  Чтобы найти силы, Джонхан вспоминает все то, чем руководствовался, когда медсестра, за спиной которой он прятался, передавала рюкзак с его вещами женщине в строгом костюме из социальной службы.  Так как прижимал к себе книгу с корейскими сказками, не разрешая убирать ее в рюкзак, он обнимает себя руками и пытается перевернуться на бок, чтобы перестать чувствовать острую боль в костях, натирающих тонкую кожу от соприкосновения с камнем.  Защитные механизмы психики вырабатываются годами, и по их прошествии, вероятно, выигрывают те, кто прошел через процесс формирования инстинктов простого выживания.  В темноте Джонхан пытается нащупать хоть что-то на каменной стене, и вдруг действительно натыкается на выцарапанную кем-то надпись. Порезы настолько глубокие, что он, зажмурившись, пытается на ощупь прочитать короткую фразу корявым почерком: 

dum spiro, spero

Пытается вспомнить, где уже слышал подобный, похожий на латинский, набор слов, пока не вздрагивает всем телом от того, как лязгает замок на металлической клетке.  — Ты проснулся, — говорит забивающий ушные каналы плотный голос. От этого тона как будто пахнет смрадом и сыростью хлеще, чем от всей кельи. — Какая неожиданность. Что, пытаешься прочитать послание? Ума не приложу, как он успел. Чтобы выцарапать такое на камне, нужно несколько лет. Знаешь, что здесь написано?  У Джонхана сил нет даже поднять голову, но он ухмыляется собственной придуманной шутке и кидает наглое:   — Окаэринасай За словом на японском следует разъяренный удар.  Джошуа выводит на столешнице пальцами чью-то надпись, которую выучил в холодной келье храма уже наизусть 

dum spiro, spero

*** Посреди ночи Субина будит грохот, доносящийся с кухни. Руководствуясь одним любопытством, он на автопилоте заставляет себя выбраться из постели и высунуть нос из дверного проема, скукоживаясь и щурясь от ударившего в глаза включенного света.  Ёнджун ползает по полу, собирая осколки, и только когда поднимается, замечает уже недовольно показавшегося из своей комнаты соседа.  — Черт, я тебя разбудил? Прости, боже, прости, пожалуйста, — начинает оправдываться Ёнджун, совмещая в хаотичной речи и черта, и бога. — Я нечаянно разбил кружку, смахнул рукой со стола. Надеюсь, это не твоя любимая?  — Моя, — говорит Субин, даже не глядя на кружку. Все его внимание приковывает горящий экран ноутбука и раскинутые вокруг него листы.  У Ёнджуна что, СДВГ, что он решил поучиться чему-то в три часа ночи?  — Я куплю новую. Черт. Я сейчас, возьму полотенце, все равно хотел его выкинуть. Или хочешь, помоем пол моей любимой рубашкой?  Не дождавшись ответа, Ёнджун убегает в комнату.  Субин оборачивается на захлопнувшуюся образовавшимся сквозняком дверь соседа и подходит ближе, чтобы наклониться над открытой вкладкой и пробежаться глазами по тексту статьи. «…По сути, синдром Мюнхгаузена — это антоним к ипохондрии. Если во втором случае человек боится заболеть и может придавать большое значение даже незначительной боли, то в первом пациент наоборот стремится заболеть любым путем…» «…кроме того, люди с синдромом Мюнхгаузена, как правило, обращаются за лечением в различные медицинские учреждения…» «…желание доказать всем, что болезнь настоящая, заставляет человека придумывать новые способы вызвать тот или иной симптом — часто они опасны для жизни. Многократные тесты, медицинские процедуры и ненужные лечения зачастую становятся реальными причинами проблем со здоровьем…» «…поскольку большинство людей с искусственными расстройствами отрицают, что симулируют или вызывают собственные симптомы, они не будут обращаться к специалистам за лечением самого синдрома Мюнхгаузена. По сути их лечение и выздоровление зависят от того, заподозрит ли пациента во лжи близкий человек…» «…привлечь к себе внимание, продолжая имитировать заболевание…» «..симптомы синдрома Мюнхгаузена включают: 1. драматичную, но противоречивую историю болезни; 2. непонятные проявления, которые невозможно контролировать. Симптомы становятся более серьезными или меняются после начала лечения; 3. прогнозируемые рецидивы после улучшения состояния; 4. пациент хорошо знает врачебную и/или медицинскую терминологию, а также описания болезней; 5. на теле человека много хирургических рубцов; 6. симптомы появляются только тогда, когда пациент находится с другими или под наблюдением; 7. пациент всегда готов пройти медицинские анализы, операции или другие процедуры; 8. человек постоянно обращается к разным врачам, в клиники и больницы, возможно, даже в разных городах 9. …    » Дочитать Субин не успевает, подскакивая и пулей оказываясь возле чайника, когда Ёнджун наконец находит нужную вещь и выходит из своей спальни, оповещая о своем приближении громким шумом и новым потоком извинений.   *** — Золотой неделей, — объясняет Тэхен, перешагивая сначала с ноги на ногу, а потом и вовсе принимаясь ходить кругами по конференц-залу, в котором собрался только их отдел и внимательно слушающий Джихун, — в Японии и некоторых других странах Азии называется несколько праздничных дней, объединенных с выходными. 29 апреля — Сёва но хи или “День Сёва” — государственный праздник в день рождения покойного императора Хирохито, императора Сёва. Отсчетная точка золотой недели. — Тэхен делает паузу и на секунду кидает на Дино взгляд, чтобы получить поддерживающий кивок. — Третьего мая японцы празднуют Кэмпо кинэмби, день Конституции. Дата вступления в силу японской конституции 1947 года. Четвертое мая — день зелени или Мидори но хи, праздник зелени и природы.  — Это сегодня, — озвучивает общие мысли Мингю. Ему приходится вцепиться пальцами в стол, чтобы не маячить подобно Тэхену по комнате, а спокойно сидеть рядом с Джихуном и слушать подведение итогов пятидневной работы.  Тэхен кивает.  — Это сегодня. И, наконец, пятое мая. Кодомо но хи, день детей. Раньше это был праздник маленьких войнов. Им заканчивается золотая неделя и череда выходных.  — Это завтра, — словно про себя констатирует Дино, почти не раскрывая губ. — Значит, Золотая неделя заканчивается завтра, да. Ваши предположения о том, почему они молчали с тридцатого апреля такие же как и мои? — Джихун оглядывает всех собравшихся внимательным взглядом, ища готового ответить на его прямой вопрос.  — Вероятно, — на эту роль вызывается Мингю возле него, — все это время они совершают или готовят преступление, апогеем которого будет завтрашний день.  Что-то происходит прямо сейчас.  Джихун кивает.  — Убитый водитель — необходимость, а не продуманный ход. Им нужно было действовать быстро. Вся неделя ознаменована только одним преступлением, раз праздники слиты воедино. Двадцать девятого они забрали Джонхана, значит завтра… — Джихун не договаривает, задумчиво кривя рот.  Дино аккуратно цепляет за рукав переставшего мельтешить и оказавшегося рядом с ним Тэхена.   — Что-то произойдет завтра, — кивает Мингю. — И нам нужно понять, что и где.  — И еще, — говорит Джихун так тихо, что вероятно никто кроме Мингю, к которому он обращается, его даже не слышит. — Боюсь, это ваш последний шанс. Если он вообще еще есть.  *** — Согласно теории конвергенции, толпа агрессивна, если кто-то выступает искрой и привносит агрессивную эмоцию. Масса податлива и ведома.  — И где ты взял такие слова?    — Гугл, — спокойно кивает Хоши, показывая Джошуа темный экран своего телефона для наглядности.  Днем ему впервые удалось вытащить Джошуа на улицу, уговорить влить в себя кофе при солнечном свете, а не за закрытыми дверьми кабинета. По дороге его новый коллега даже немного посветлел, несмотря на то, что все общее состояние выдавали дрожащие пальцы и бегающий взгляд.  Каждую слабую улыбку Джису Хоши хотелось записать на собственный счет — и так он казался себе еще полезнее, чем когда своей идеей помогал двигаться их общему делу. За эти несколько дней он привык к нервным перепадам настроения постоянно находящегося рядом с ним и на его рабочем месте парня, его попыткам держать себя в руках до последнего и к искрящейся решимости в его глазах.  И сейчас, когда они так близко к разгадке, он чувствовал ответственность и что-то, похожее на гордую радость, видя как на его глазах Джошуа оживает и снова наполняется волей, которую непонятно откуда уже черпает, учитывая количество суток практически без сна и нормальной еды.  — Просто пытаюсь понять, — говорит журналист, когда они возвращаются, потратив на перерыв не больше десяти минут, и снова склоняются над уже практически законченной картой. —  В том Храме, который мы ищем. Я имею в виду, в физической версии Храма, ведь много преданных послушников, так? Ты рассказываешь, что слышал молитвы и обряды. Это значит, что люди могут добраться туда и остаться незамеченными. И значит, что у них много последователей, возможно не подозревающих о темной стороне культе.  — Культа? — Так было бы правильнее говорить, — объясняет Сунён, съевший собаку на литературе о религиозных ответвлениях во время подготовки к статье. — Вообще, само по себе слово “Секта” изначально не несет в себе никакой негативной окраски. В переводе это слово означает “школа”, то есть, так просто назывались группы, которые чуть уходили от общепринятого учения. Только сильно позже Сектами стали называть что-то деструктивное и опасное…  Джошуа его вдруг прерывает:  — Ты мне сейчас напомнил…  Тэхена. — Кого? — недоумевает Хоши, не дождавшись окончания фразы.   — Да неважно, — Джошуа отмахивается, но немного улыбается, и журналисту снова хочется вписать это в копилку своих побед. — Все равно вы совсем не похожи. Итак, — он возвращается к карте и указывает по очереди на все выделенные ими красные точки. — Подходящие храмы у нас тут, тут и вот тут. Каменная кладка стен, сырость, что-то далекое от дороги или даже заброшенное, небросающееся в глаза, но доступное.  — Под наши параметры подходит слишком много мест, — качает Хоши головой. — Нужно еще что-то. Что-то, что бы сузило поиск.  Он подскакивает, когда Джошуа вдруг вскрикивает, кидая взгляд на основную карту  — Лес!!! — Что?  — Здесь, — Джошуа тычет пальцем в одну из множества красных точек, — это место прямо по дороге от остановки, на которой сказали выйти Сынчолю. И там, судя по географической карте, хвойный лес, — он поворачивается к Хоши, и тот аж замирает от вспыхнувшего огня в лисьих глазах. — Я помню запах хвои. Совсем скоро после того крутого поворота.  Нервы каменеют. Щекочущее ощущение близкой разгадки вскипает в венах, снося все стоп-сигналы. У них так мало времени и ошибиться в предположении нельзя.  — Это важная деталь, — кивает Хоши. — Нам нужно проверить, но для этого мне нужно написать заявку… — Какую заявку?! — Джошуа подрывается с места и тут же срывает с крючка свою куртку. — Я еду туда.   — Что?! — Хоши подскакивает следом, но разводит руками. — Ты с ума сошел?! Что ты один сделаешь?? — он второпях снова кивает на карту. — Ты прав, совпадает сигнал, пробег автомобиля в тот день, ваши показания, но…  — Что “но”? Ты со мной или нет? — нетерпеливо, Джошуа хватается за дверной проем и оборачивается на журналиста. — Быстрее! Что ты на меня так смотришь?! Хоши совсем непривычно растерянно для себя поднимает руку к шее. — Все еще не могу поверить, что ты выкрал папку прямо под носом у НБР, — вдруг говорит он. — Послушай, я поеду с тобой, дай только оставить информа…  — Как хочешь.  Сунён даже ответить ничего не успевает, как перед его носом с грохотом захлопывается дверь.  Он отходит к столу, потом снова к двери, потом снова к столу. Бегает глазами по раскиданным на полу бумагам, картам, планшетам и флешкам.  — Айщ, чтоб тебя!  Спустя несколько минут, он матерится, хватает с тумбочки ключи от своей машины и срывается из кабинета.  *** Сердце отстукивает в висках самые разные ритмы. Джошуа доезжает до севера Намъянджу на такси, потратив на него последние, что оставались, деньги. Оглядевшись по сторонам у опасливо и одиноко стоящей на обочине остановки, он спускается в лесопарк, чтобы продолжить путь вдоль узкой реки. В какой-то момент дорога, указанная на старых картах, прерывается и начинает сплошной поток густого, словно бесконечного, леса. Мелкие насекомые лезут в глаза и нос, забиваются в уши и жужжат над головой. Трава становится выше собственного роста и приходится с силой раздвигать ее руками, чтобы хоть немного понимать, куда идешь.  Под ногами из-за зарослей совсем ничего не видно. Несколько раз Джошуа спотыкается и валится сверху на острые и угрожающе недружелюбные корни растений. Джинсы пачкаются темно желтым соком и рвутся на левой коленке, ладони саднит от соприкосновения с обжигающей листвой. Задыхаясь и сдувая летающих у лица комаров, Джошуа просто продолжает пробираться сквозь лес в сторону указанной точки.  Пока он идет, начинает темнеть, и дорогу становится совсем не разобрать. Доставая из кармана телефон, Джошуа понимает, что на нем 7% зарядки. Он не подумал даже об этом, когда сорвался сюда из офиса телекомпании.  К горлу подкатывает ком истерики.  Снова падая, он рассекает руку от локтя почти до кисти, но даже не обращает на это внимания. Он идет так быстро для движения по темному и пугающему лесу, что у паники и дезориентации никак не получается его догнать.   В висках пульсирует чужое имя. Начинает мелко капать прохладный дождь, смывая с лица и рук грязь, но не помогая прилипающей теперь к телу одежде.  На поляну перед угрюмым зданием Джошуа практически вываливается, весь грязный, с рукой в крови от царапины и закашливающийся от концентрированного лесного воздуха. Знакомый запах хвои ведет его за собой. Именно этот запах он слышал ни один раз с завязанными глазами, когда в очередной раз был наказан и отправлен в кельи молитв и служений.  Каменный, выглядящий как заброшенный, собор, открывшийся перед ним, покрыт лозами диких и агрессивных растений. Он выглядит безжизненным, но, прислушавшись, Джошуа слышит совсем тихо доносящийся из него скрип — звук похожий на тот, когда двигаются длинные тяжелые скамейки по мраморной кладке пола. Тусклый огонь свечи вдруг мелькает в одном из окон. Услышав шум уже куда ближе, Джошуа прячется за толстый ствол старого дерева. Наблюдает оттуда за тем, как два высоких силуэта в длинных черных мантиях появляются с другой стороны и заходят в центральный вход. Весь почерневший, собор с заостренным шпилем, тянущимся к луне, воинственно наклоняется и раскидывает свою могучую тень на всю поляну перед собой.  Джошуа, прячась за деревьями от возможных новых гостей, огибает неприветливое здание и добирается до обычно имеющейся у таких строений боковой двери, которая, на его удачу, оказывается не запертой.  В нос ударяет слишком знакомый запах затхлости и холода. Этот Джошуа уже не перепутает ни с чем. Вместо свежей царапины на теле начинают болеть фантомные следы от ударов.  Он осторожно приоткрывает скрипучую дверь и проскальзывает внутрь, почти сразу останавливаясь в изуродованной временем библиотеке. Присаживается на корточки под один из столов, когда слышит из главной молельни не просто шелест, скрип и перешептывания, а громкий, до боли знакомый голос.  — Друзья мои! — громыхающе говорит мужчина, в котором Джошуа тут же узнает тон одного из своих настоятелей. — Сегодня наши враги снова празднуют жизнь, на которую не имеют права. — после каждой его реплики раздается не радостный свист и гомон. — Мы не можем позволить им этого. Все вы знаете, что Бог послал нам духов умерших насильственной смертью, чтобы помочь нам стать его войнами. Да прольется кровь грешников и да восстанут вонгви!  Джошуа закрывает ладонями уши от гула аплодисментов, отталкивающихся от стен.  — Братья и сёстры, мои друзья и соратники! Все мы знаем, что гнилая японская нация делала с корейским народом во время войны, которую мы никогда не забудем. Все мы знаем, как издевались они над нашими детьми, жгли и убивали их. И что теперь они не достойны иметь детей собственных.  Джошуа выдыхает и, убедившись, что вся благодарная публика собралась в молельне, а за ним никто не следит, проскальзывает дальше по темному коридору. На телефоне остаются жалкие 5%, но без фонарика, блуждая по витиеватым холодным коридорам, не обойтись.  Кельи, до которых он вскоре добирается, все оказываются пустыми. При одном взгляде на них воспоминания — как совсем свежие раны — ударяют адреналином в затуманенную голову. Сердце сжимается, когда на полу одной из маленьких каменных комнат Джошуа видит лежащую знакомую куртку.  Джонхан где-то здесь.  Он нашёл.  Каменная кладка собора впитывает в себя всё возможное тепло и всегда остается холодной. Страха за себя нет. Страх не успеть к нему расползается ядом по артериями и точечно соседствует с капиллярами.  Воспоминания-триггеры вызывает здесь абсолютно всё.  Сердце сводит болезненным спазмом. Кто же знал, что у него тоже могут быть судороги — как у мышц, слишком долго находящихся в стрессовом движении.  — Где ты где где ты где ты, — повторяя шепотом одними только губами, Джошуа выбирается обратно в библиотеку.  Он осмеливается выглянуть совсем немного из своего укрытия в молельный зал. И распахивает не привыкшие даже к тусклому свету глаза.  Никто из собравшихся не замечает его, потому что несколько десятков присутствующих — стоят в длинных, волочащихся по полу, рясах, лицом к распинающемуся оратору. Его высокая и статная фигура возвышается на подиуме, в плаще, расшитом черным кружевом, а лицо — закрыто позолоченной маской.  По две стороны от него стоят еще несколько мужчин, в одном из которых Джошуа с ужасом узнает собственные черты — даже сквозь скрывающую большую часть и его лица маску.  — Великие духи! — центральная фигура проповеди, — магистр, возводит к высоченному потолку свои руки и за ней тут же повторяют все остальные. — Позвольте принести вам в жертву это дитя и разрешите вселиться в его тело великому духу невинно погибшего. Скорбим мы вместе с вами по умершим не своей смертью и желаем, чтобы все виновные понесли наказание. Да будет возмездие! Под разразившийся крик толпы Джошуа переводит взгляд на каменный постамент у ног настоятеля. Колени подкашиваются и приходится вцепиться в резную арку прохода.   Хрупкое тело лежит безжизненно в центре зала, накрытое тонкой прозрачной вуалью, на которой раскиданы засохшие цветы. Из-под ткани выглядывает только свесившаяся с постамента, совсем тонкая рука, в изгиб которой воткнута грубая игла. Трубка, подсоединенная к ней, уходит вниз, из нее в резной позолоченный сосуд стекает медленно, капля за каплей, алая кровь.  Джошуа зажимает ладонями рот. Каждая капля может стать последней.  Он достает телефон, чтобы написать Мингю смс, умоляя помочь, но пальцы совсем не слушаются и тот выпадает из рук с грохотом оповещая о присутствии чужака.  Магистр мгновенно останавливается и вскидывает спрятанный под маской взгляд.  — Кто здесь?  Джошуа, не успев подумать и секунды, кидается вперед, расталкивая неподвижные высокие фигуры локтями, пока те не успевают сообразить, что происходит.  Он падает вниз и склоняется над постаментом. Сорвав вуаль, рассматривает совсем белое как снег лицо. Глаза Джонхана закрыты, а на тонкой коже просвечиваются сетки трупно-синих, похожих на порезы, линий. Бледная щека измазана кровью, и Джошуа даже не сразу понимает, что ею нарисован иероглиф. Следы синяков рисуют ужасающую картину на шее и скулах.  От отчаяния Джошуа обращается к тому, что было когда-то родным:  — Пап!  — Джошуа?  Один из стоящих по правую руку настоятеля выходит вперед, пытаясь рассмотреть сына из-под мешающей маски.  — Пап! Мужчина хочет сделать еще шаг, но настоятель поднимает руку в повелительном жесте повременить: и его, и всех в недоумении собравшихся сзади.  — Здравствуй, мой мальчик, — Джошуа передергивает от знакомого голоса, — ты наконец-то пришел к нам. Ты один, верно? У тебя всегда было много отчаяния и мало ума. Ты пришел за своим другом? Можешь посмотреть на него, — магистр говорит громко, но его грубый тон превращается в довольно-мурлыкающий.  Джошуа скидывает жухлые, наводящие ужас, цветы, которыми усыпан Джонхан, и укладывает трясущуюся ладонь на его щеку. Сам Джонхан — цвета и температуры смерти. Опускаясь к его лицу, Джошуа улавливает совсем слабое дыхание. Он тут же тянется к игле в изгибе локтя, чтобы та перестала, капля за каплей, отнимать его любимую жизнь, но его останавливает резко направленный на них, вытащенный одним из охранников настоятеля, пистолет.  — Попробуешь вытащить иглу, и я скажу его застрелить, — ухмыляется магистр. — Он и его кровь нужна нам сегодня.  Джошуа инстинктивно закрывает чужую голову рукой, укладывая ладонь на длинные спутанные волосы, и вскрикивает, обращаясь в первую очередь к стоящему рядом с настоятелем отцу:  — Он же умирает! Пап! Пожалуйста, пап. Я вернусь. Прошу. Я сделаю что угодно, — начинает перечислять все что может, лишь бы не видеть как с каждой секундой Джонхан становится еще холоднее.  Его отец все же делает наконец шаг вперед, высокомерно-брезгливо поднимает подбородок и поджимает губы:  — Так это все-таки он? То, что нам рассказали, было правдой? Ты и он?  Его голос отталкивается от затаившихся каменных стен. Джошуа поднимает заплаканные глаза.  — Пап, прошу. Ему больно, пожалуйста. Когда не следует никакого ответа, Джошуа вдруг складывает руки в молящемся жесте и закрывает глаза, начиная шептать одними губами, к которым скатываются по щекам слезы:  — Боже, пожалуйста помоги. Ты знаешь, что для меня спасительно; не попусти мне грешить пред Тобою и погибнуть во грехах моих, ибо я грешен и немощен; не предай меня врагам моим, избавь меня, Господи, ибо Ты моя крепость и упование мое и Тебе слава и благодарение во веки, — он повторяет снова и снова заученные с детства строки, сжимая руку Джонхана в своих.  В зале раздается низкий издевательский смех.  — Ты вдруг начал молиться? — спрашивает настоятель, и за ним начинают смеяться и остальные. — Думаешь, Бог поможет?  Джошуа всхлипывает, прижимая холодные пальцы к своим губам.  — Ты говорил, он всем помогает.  Даже если так, пусть это будет хоть маленький шанс — он использует всё. Горячие слезы падают на безжизненное лицо и размазывают по щеке кровавый иероглиф. Джошуа снова умоляюще смотрит на отца.  — Что мне сделать? Пап! Я вернусь. Заберите меня, я вернусь к вам, только отпустите его. Я больше никогда его не увижу, клянусь. Только… Взгляд отца дрогает на секунду, но властный голос настоятеля его опережает:  — Тебе понадобилось пройти много испытаний, чтобы уверовать, дитя моё, — говорит он снисходительно. — Но сегодняшняя жертва должна быть принесена. Убей его сам и мы примем тебя обратно. Пытаясь перестать плакать, Джошуа приподнимает хрупкое тело и прижимает к себе, обхватывая ладонью голову, поверх которой снова смотрит на папу, пытаясь достучаться через слои лжи и самообмана:  — Прошу.  — Сегодня Кодомо но хи, — снова отвечает вместо замешковшегося на секунду отца магистр Храма. — И он должен умереть ради нашего будущего.  — Пап, я прошу тебя.  Джошуа не уступает. Он сжимает тонкие пальцы, обдавая их паром своего горячего дыхания. А потом кладет ладонь на морозно-холодную щеку. Наклоняется к чужому лицу и шепчет что-то неразборчивое, умоляет потерпеть, потому что Мингю обязательно успеет. Он всегда успевает.  — Открой глаза. Слышишь меня? Открой глаза. Посмотри на меня. Пожалуйста.  Уже сам весь в чужой крови, смешанной со своей, Джошуа не слушает вновь заводящего толпу на жертвоприношение лидера. Сжимает чужой указательный палец как оплетает кольцом. Прислушивается к слабому дыханию, припадая губами к уху.   Природа пустоты несоизмерима ни с чем, что имеет форму.  Ничто не способно уничтожить информацию  Ему нужно согласиться, чтобы выиграть для них немного времени.  — Чем мне это сделать? — спрашивает вдруг холодно Джошуа, оглядываясь по сторонам в поисках оружия. — Что? — спрашивает он на недоумение, которое позволяет себе даже настоятель. — Я не хочу смотреть, как он мучается. Я убью его, а после вернусь к вам. Я уже посмотрел на мир, которому не принадлежу, и меня больше ничего не будет держать там. Мой дом здесь.  — Сынок, — стоит только отцу гордо вскинуть голову, как громкий хлопок озаряет подвальное помещение храма вместе с яркой вспышкой света точечных прожекторных фонарей.  Все происходит в долю секунды. В момент, когда магистр выхватывает оружие и направляет в их сторону, Джошуа видит на незнакомом лице отблеск от квадратных очков, обладатель которых мешает тому выстрелить.  Пользуясь секундной паузой, он одним движением вытаскивает из вены катетер, и тянет невесомое тело на себя, чтобы под звуки выстрелов, криков о штурме и призывов оставаться на местах, упасть с Джонханом под каменный постамент и закрыть собой.  Пуля отскакивает от их укрытия с громким звоном и свистом.  — Они вооружены! — кричит голос с военной выправкой, а потом окрикивает еще кого-то по имени.  Остается только зажмуриться и сжать в руках Джонхана, повиснувшего на нем без сознания. Забираясь как можно дальше под выступ каменной столешницы, Джошуа оборачивается на звук и замирает.  — Ты посмел привести их сюда…  Слишком знакомое лицо одного из учителей, отпечатавшееся в памяти запахом холода и страха, откинутый капюшон и поднятая с пистолетом рука, направленная прямо на них.   Мир замедляется и замирает.  Джошуа разворачивается так, чтобы закрыть всего Джонхана, которого прижимает к груди, собой. И зажмуривается в ожидании выстрела.  Молится про себя только о том, чтобы пуля не прошла насквозь и не задела его.   Раздается оглушающий грохот.