Sensitive Saint Sacrifice

* 3,141592653589793 * Понятие черной дыры не должно поддаваться человеческому мышлению, но интеллект — слишком пытливая и упрямая черта существа Холодно.  Уже почти три недели, независимо от температуры воздуха, осадков и облачности за окном. Холодно.  В любой из последних дней рассвет кажется мягко-пастельного, сиреневого цвета.  Как будто этот цвет перенесли сюда прямо с детских уроков по рисованию — когда мышление еще не забито стереотипами и правилами, и ты можешь изображать траву, небо и собаку на лужайке любых цветов, какие только придут тебе в голову.  На пенке кофе — такая же сиреневая лаванда. Если несильно подуть на засохшую веточку, по кофе разлетятся мелкие лепестки.  Отвлекаясь от стакана с кофе, который сжимает обеими ладонями, Джонхан поднимает взгляд на зеркало. Люди вокруг суетятся и мелькают невзрачными тенями. Только их отблеск остается под большими глазами в виде синяков и мелких ссадин капилляров. Глаза эти, круглые и ясные, обрамляют пушистые, чересчур длинные ресницы, из-за которых Джонхан кажется себе еще мягче и женственнее. Длинные волосы аккуратными прядками спадают на плечи.  Его можно было бы принять за куклу, если бы не по-мужски узловатые пальцы и полное отсутствие изящной округлости движений.  Сплошной диссонанс.  Но он ведь этого даже не выбирал.  Одна из веточек приделана “фишкой кофейни” сливсом к стакану. Аккуратно снимая ее, Джонхан заправляет цветок за свое ухо. И примирительно-грустно улыбается своему бескомпромиссно изящному отражению.  Он только что вернулся из библиотеки. Отдел религиозной литературы. Еще пять потенциальных подозреваемых. Бесконечно длящиеся допросы и попытки выяснить правду.  И пустота. Сплошное “ничего” на месте должного результата. Джонхан облизывает потрескавшиеся губы и достает гигиеническую помаду, которую наконец купил и себе, в аптеке, когда не хотел подниматься домой и изучал с непоколебимой внимательностью совсем неинтересные ему полки. Даже скольжение мягкого бальзама масляной консистенции отдается на прокусанных ранках щиплющей болью. Но оно хоть немного отрезвляет и возвращает в не затуманенную реальность. С помадой в руках, отставленным кофе с лавандой и с цветком в волосах Джонхан продолжает смиряться с собственным отражением.  Черная дыра — противоположность понятию пространства В какой-то из дней Субин привел к ним напуганную и ничего не понимающую школьницу.  Тэхен только что кому-то сказал, что это было только вчера.  Значит, это вчера впервые Джонхан видел как Мингю подходит к новоиспеченному лейтенанту полиции и опускает тяжелую ладонь тому на плечо, чтобы немного сжать в успокаивающем жесте. Глаза Субина мечутся из одного угла в комнаты в другой, никак не позволяя хозяину сосредоточиться.   Отвратительное чувство ревности вскипает изнутри. Настолько мерзкое, что хочется вырезать его из себя, и плевать сколько при операции заденешь жизненно важных органов.  Так вот какое космическое тело с таким свистом сквозило внутри Джонхан не помнит, сколько дней назад видел как Мингю тихо говорит о чем-то с Ли Чаном в углу, но точно помнит, сколько именно часов назад Мингю держал за руку его. И это отвратительно.  Тогда (то есть, видимо, всего лишь вчера) Джонхан с Минхао сидели напротив напуганной девочки в серой допросной комнате и пытались вычленить и понять хоть что-то из сбивчивого рассказа.  Ее семья просто исчезла. Оставила в доме все телефоны, документы и банковские карты. Все вещи, которые нашла младшая дочь, вернувшись из школы, были разбросаны по гостиной без единого следа борьбы. На фотографиях с места событий проглядывались одни только спешка и паника. Они уехали сами.  Последний раз автомобиль семьи Кан попал на камеры на заправке на самом севере, а после был найден в двух километрах к северу. Пустой. И как объяснить ребенку, что его родители и братья решили просто исчезнуть? Раствориться в воздухе.  Джонхан бы с радостью передал ей это ощущение желания развеяться в разные стороны, но знал, что она и так его понимает. Видел по подвижным, но неживым глазам.  После попытки выведать у девочки хоть какие-то предположения, Субин увел ее, чтобы отправить туда, куда требует этого от него регламент действий в подобных случаях.  Суд, интернат, принятие решения, опека. Джонхану ли не знать.  Ну и хорошо, что Субин ушел, только и думал тогда (видимо, вчера) Джонхан, потому что теперь все внимание Мингю снова было направлено на него. * Черная дыра — противоположность и времени Холодно.  В любой день последних трех недель полдень кажется апельсиновым. Как будто бы кому-то очень пожилому мерещится, что краски жизни постепенно выцветают, и хочется довести их все до гротеска.  Днем хочется веселиться. Крутиться на стуле, придумывать с Дино Ноксу семейное древо, состоящее из красок и оттенков, в результате которых получился вот такой вот он, надоедать своими шуточками Джихуну, напоминая при этом, что никуда он теперь от них не денется, хоть пусть завалит свои весы черными камешками.  Но почему-то именно на такое веселье Мингю смотрит с особой опаской. Попытка обратить на себя его внимание пастельно-сиреневым утром срабатывает.  В один из апельсиновых дней Джонхан получает наконец данные об автомобиле, который доставил в парк Сораксан килограммы свежих цветов. Чан убегает пробивать владельца грузовика по базе, а Джонхан, отрываясь от компьютера, поднимает голову на единственного оставшегося с ним в комнате начальника.  — Что ты на меня так смотришь? — удивленно спрашивает он. — У нас наконец появилась зацепка.  — Да, но… — Мингю останавливается, обдумывая, как сформулировать, — но ты работаешь двадцать часов в сутки, мне просто с точки зрения физики интересно, как ты еще на ногах стоишь? — Я сижу, — улыбается ожидаемо Джонхан.  Даже если он по своей вине потерял то, что так быстро стало самым важным на свете, это не значит, что он простит им то, что они сделали с тем, что стало для него самым важным.   Мингю всегда смотрит на него так, будто все и так уже знает. Иногда это вызывает чувство единения и уюта, а иногда ужасно раздражает.   — Ты мне не все рассказал, я же вижу, — утверждает вдруг он с безапелляционной интонацией. Как будто даже ответа не требует.  Ну как не всё, и про кольцо рассказал, и про заклинившую дверь, упустил из виду только пару маловажных деталей. Но лучшая защита — нападение козырем, давно припасенным в кармане.  — Ты мне тоже, — все-таки отвечает Джонхан, делая оборот на крутящемся стуле связиста. — Тогда, после библиотеки, — наконец прямо говорит он, хотя прошло почти четырнадцать апельсиновых полдней, — ты сказал мне вечером, что у меня дома возможно кто-то есть. И ты был прав.  Мингю отводит взгляд.  — Блин, лучше б ты так свою зп профайлера на нашем деле оправдывал, — невпопад нервно хихикает он. Хотя, куда уж больше оправдывать, с такими внеурочными.  — Но ты приехал утром, значит знал, что я один, — не сжаливается Джонхан. — Как ты понял? Таро? Гороскопы?  Мингю откладывает свои рабочие бумаги и протирает ладонями лицо, пытаясь не обращать внимания на явный сарказм. В последнее время им так редко удается остаться наедине, что тут в любой разговор влетишь с ноги, без ненужных этикетных прелюдий.  — Ладно, — сдается он и поднимает в подтверждение этих слов наверх согнутые в локтях руки, — мне писал Сынкван, я его попросил. Я знал, что Джису поехал к тебе. А потом знал, что он вернулся к Сынквану ночью.  — А.. — тянет как-то совсем безразлично Джонхан и кивает чему-то в своей же голове, — понятно.  — Джонхан, — собственное имя заставляет вынырнуть из процесса обработки поступившей информации. Впрочем, все равно ни сил, ни ресурсов на то, чтобы выдать эмоциональную реакцию, нет. Типа “о, как ты мог, ты следил за мной”, “о, как ты мог, ты мне не доверяешь”, “о, не мог что ли следить получше, чтобы я не натворил всей этой хуйни”. — Пожалуйста, ты можешь быть осторожнее? Не езди больше к подозреваемым один.  Джонхан делает еще один оборот на стуле и улыбается бесяче приторно-сладко в своей обычной манере, прикрывая покрасневшие глаза.  И кивает.  * Черные дыры — понятия одновременно и пространства и времени, вместе с этим оба эти явления опровергающие  Это первый день из последних почти трех недель, когда закат кажется кроваво красным.  Как будто бы кто-то взрослый и здравомыслящий просто вывернул себя наизнанку.  И все еще очень холодно.  Для того, чтобы Храм вонгви торжественно захватил мир и превратил небо в свой символ, не хватает только нарисованного в багровых облаках угрожающего иероглифа.  Джонхан сидит на подоконнике в управлении, поджав под себя одну ногу и завороженно вглядывается в небо, покрытое резными разводами.  У него под круглыми черными глазами синяки такие, что ему впору косплеить смерть. Подушечки пальцев нажимают на воспаленные веки. В образовавшейся черноте проблескивают два ярких пятна, из тех, что всегда остаются, когда долго смотришь на свет.   Протягивая руку в сторону кипящей смыслами улицы, Джонхан рассматривает ее, пытаясь справиться с головокружением и дереализацией от недостатка сна. В собственном пустом доме находиться невыносимо, а здесь, в управлении, хоть немного легче дышать.  Кто бы знал до этого, что пустота умеет расти в геометрической прогрессии. Ничто внутри может умножаться на ничто бесконечное количество раз.   Тяжелые длинные ресницы тянут веки вниз.  В темноте разума буквы складываются узорами. Сковывают наручниками запястья. И заставляют пошатнуться чуть вперед, как ведомого нелогичным, но узаконенным притяжением.  Определение влюбленности из множества вариантов приходит к одному единственному: образ, который априори возникает рядом, стоит только на один маленький процент разгрузить вспухающую догадками, схемами, именами, теориями и делами, голову, просто так из нее уже не выкинешь.   Джошуа совсем редко появляется в управлении, но живет в мыслях так нарочито, что пора бы уже дать ему вторую прописку. В какой-то момент Джонхан даже думает, что он уехал к маме на остров, но сегодня утром отросшая темная челка мелькает в управлении прямо перед ним.  — Я тут подумал, — расслабленно говорит Джонхан, когда Мингю подходит к нему и раздраженно-заботливо, как умеют только ворчливые, но любящие матери, прикрывает одну из двух створок распахнутого окна.  — Смотри только не выпади, нам и так дел достаточно, — ворчит Мингю. — В твоем случае пойди разберись суицид или случайность.  Он ничего не говорит, но всегда находится рядом. Джонхан поклясться готов, что если прямо сейчас подастся к оконному проему навстречу семидяситиметровому полету, Мингю среагирует быстрее пули, хватая его за локоть. И это мило, хоть никуда выкидываться Джонхан и не собирается.  — Я тут подумал, — повторяет он, устраиваясь поудобнее: так, чтобы спиной опираться на створку окна и поджать под себя ноги, которые можно обнять руками. — Вот ты гуглишь человека в интернете. Или слушаешь, как кто-то рассказывает о нем историю. И для тебя это микроскопическая часть твоей жизни, а может быть, эта история — всё, что от этого человека осталось. Что-то, чем он больше всего гордится. Маленький эпизод из… сорока двух миллионов минут, — на вопросительный взгляд, он со знанием дела объясняет, — это средняя продолжительность жизни в минутах, я посчитал, пока тебя ждал. Секунды еще не успел умножить. Мингю опирается на подоконник с левой стороны так, что закрывает от ветра собой. И слушает внимательно, даже не думая пошутить какую-нибудь глупую шутку.  Могут ли люди испытывать эмоции настолько яркие, что после них остаются истории с привкусом ощущений?  — Что это у тебя? — интересуется вместо ответа начальник, косясь на книгу, зажатую между поджатыми коленками и грудью, закрытой длинной черной рубашкой.  Джонхан опускает взгляд на корешок, будто правда забыл, что такое только что читал:  

“Сумерки богов”

Старое издание в черной обложке, что он забрал из библиотеки больше пятнадцати кровавых закатов назад.  Там, на “Эссе об абсурде” Альбера Камю карандашом написанная одна единственная заметка, таким же острым орлиным почерком как пронзительный взгляд. “ну какой же бред”  Маленькая частичка закончившейся жизни, которая по иронии судьбы осталась у Джонхана в руках.  И так похожая на ту, что лежит на письменном столе у него дома.  — Не ну всё, читать философию это последняя стадия, — иронизует Мингю. В ответ Джонхан — громко хохочет. Вполне жизнерадостно для того, кто только что прочитал пять эссе, обосновывающих, что в жизни нет никакого смысла. — Рабочее время закончилось, ты вообще что-нибудь сегодня ел?  Джонхан кивает механически. Нет, он не ел, но есть совсем и не хочется. Где-то в голове продолжает играть мелодия из слов, которые окутывали разум еще пять минут назад. Забавно, как для него из букв может сложиться чей-то визуальный образ. Самых мягких согласных в Джису было бы больше всего.  Смягченных в звучании его еле пробивающегося акцента, но сильных и стойких, не дающих гласным слишком растянуться.  Спрыгивая легким движением с подоконника, Джонхан идет следом за Мингю, напоминая ему о том, что нужно бы сделать еще два звонка по поводу исчезновения семьи Кан, о котором они узнали сегодняшним пастельно-сиреневым утром.  Глаза отчего-то начинают слезиться. Наверное, от искусственной попытки не думать о том, о чем на самом деле так сильно хочется думать.  О всяких там твердых гласных и нежных согласных.  Откуда-то справа слышится спокойный, прямо как весь этот вечер, окликивающий их голос.  Все это слишком напоминает штиль перед бурей.  — Ты, конечно, его прямой начальник, и тебе решать, но может заставишь его немного поспать?   Джихун уже даже не думает, что Джонхан способен на обработку какой-либо информации кроме рабочей, и говорит прямо при нем, только что пальцем на него не показывая. Но с него бы сталось, если бы не были заняты руки.  — Я собираюсь использовать его по максимуму, пусть работает, — говорит безапелляционно и тоже совсем не стесняясь друга, находящегося в непосредственной близости, Мингю. — За последние три недели он раскрыл четыре дела, и это благодаря ему завтра сюда привезут водителя того грузовика с цветами, — хмыкает неопределенно и добавляет. — Понимаешь, он полезнее всего, когда непонятно, то ли сейчас сделает нобелевское открытие, то ли вскроется.  Джонхан состоит из информации. Данных, дат и статистики. Всего, что задвигает чувства на самый дальний из планов.  И еще ему очень холодно. И ужасно хочется понять, как что-то может быть понятием и времени, и пространства одновременно.  Как черные дыры Джихун одобрительно цокает языком и исчезает в неопределенном направлении. В общей зале остается только закончивший свой здоровый перекус Минхао в черной длинной накидке, расшитой серебром, и пара бегающих туда-сюда секретарей, пытающихся закрыть задачи сегодняшнего дня, чтобы уже наконец-то спокойно уйти домой.  Вместе со звоном лифта и женским голосом, оповещающем о прибытии на двадцать третий этаж, в фокусе взгляда уставших круглых глаз оказывается Чхве Сынчоль. Удивление тоже не входит в функции, доступные энергосберегающему режиму, поэтому Джонхан даже не удивляется. Просто смотрит на то как изумляются все остальные, а Сынчоль подходит к ним, расхлябанно держа руки в карманах спортивных штанов.  — Тебя так давно не было, — спокойным, но все равно претенциозным тоном, констатирует Минхао факт. — Я уже и не думал, что ты придешь.  Но все равно оставался каждый день в управлении допоздна, надеясь на встречу.  Мингю тоже отвлекается на их разговор, поэтому очередной звоночек лифта слышит только Джонхан. Джошуа, оказывающийся на пороге общего зала, поднимает взгляд сначала на него, а после — на спину Сынчоля. Распахивает большие глаза и скрывается обратно в лифте еще перед тем, как тот закроет свои раздвижные двери.  Джонхан успевает только на пару сантиметров податься вперед, прежде чем табло над лифтом сообщает ему о том, что тот доставил своих пассажиров на этаж выше.  Внутри каждой вселенной находится черная дыра, поглощающая пространство и время.  *** Редко удается открыть утром глаза с чувством наполненности энергией до краев. Слово “выспался” вообще как будто эфемерно недостижимое, пришедшее из искусственных языков и мистических сказок, но сейчас Сынчоль внезапно чувствует его на себе.  А, может быть, так влияет адреналин, не перестающий последние недели выбрасываться в кровь, уютная постель на втором этаже ветхого дома и звук колышущихся деревьев, переплетающийся с потрескиванием дров в традиционном корейском дворе. Совсем не так, как бывало в клетках-кельях для изучения молитв. Но очень напоминающе почти беззаботные дни в общине.  Откидывая привычным для себя, резковатым жестом, одеяло в сторону, Сынчоль опускается босыми ступнями мимо аккуратно стоящих у кровати тапочек (которые он туда не ставил). Привычка чувствовать голыми ногами холодный пол, как некую опору и чувство реальности, осталась с ним с самого детства.  Так, босиком, он и спускается по деревянной скрипучей лестнице, не заботясь о возможности посадить занозу.   Пожилой мужчина на стуле у кухонного стола, заправленного пожелтевшей ажурной скатертью, кряхтит что-то себе под нос, пока листает бумажную газету и выдыхает изо рта столп дыма с критической для жизни концентрацией никотина. Сынчоль брезгливо морщится и начинает размахивать руками, чтобы хоть как-то побороть дым.  — Харабоджи, ты всегда курил в доме?  На него устремляется недовольный, но не суровый взгляд.  — Это мой дом. Я могу собирать тут хоть ядерную боеголовку, и ты ничего мне не скажешь. Голос пожилого мужчины — присущий, как будто, любому, кто отработал на военному посту всю свою жизнь. Вымуштрованный даже в светской беседе, четкий и не требующий сослагательных наклонений, несмотря на старческую хрипотцу.  — Да я просто, — откашливается Сынчоль, — спросил.   — Вечно ты что-то спрашиваешь.  Этот недовольный тон заставляет резко окунуться головой в недавние воспоминания. “Они запрещали вам задавать вопросы” — проносится в голове кажущийся надменным из-за акцента голос полицейского психолога.  “Они заставляли вас верить, но не думать и искать свою правду”  В попытке выгнать претенциозный тон из своей головы, Сынчоль, прилипая к полу с каждым шагом, добирается до заляпанной кофеварки и разливает оставшийся черный кофе по двум кружкам с чуть оббитыми краями. Тянется к дверце гарнитура, чтобы достать резную сахарницу с чайной гравированной ложкой.  Ни одна из деталей сервиза здесь не подходит друг к другу, и когда Сынчоль только приехал сюда, просто потому что в Сеуле ему было некуда больше деваться, родной дедушка рассказал, что симметрия — это то, что ненавидят японцы больше всего на свете.  Они считают это издевательством над законами прекрасной в своей хаотичности природы.  Японцы. Дедушка, ребенком прошедший войну, начавшуюся из-за них, так просто использует сейчас их традиции в своей повседневной жизни. Вместо того, чтобы желать смерти, которую они все заслуживают.  Сынчоль добавляет сахар в черный как смоль кофе и зависает на секунду над чашками. Забирает себе ту, где напитка оказалось чуть меньше, а вторую ставит на стол перед дедушкой.  Облизывает губы, боясь оторвать от занимательного чтения, превратившегося в привычку за последние лет так сорок, и мнется на месте.   — Говори уже, — точным и резким, как совсем юношеским, движением мужчина стряхивает пепел в самодельную пепельницу из блюдца для соуса, и принимается за крепкий, немного остывший кофе.  — Вообще-то, — начинает Сынчоль неуверенно, — я хотел еще кое-что спросить. — Валяй, — господин Чхве усмехается подтверждению собственных слов про “вечно ты” и откладывает газету на стол, — все равно мне надоело наблюдать за этим цирком американских выборов.  Сынчоль сжимает друг с другом верхнюю и нижнюю губу, так, что от них остается только тонкая полоска. Но все-таки решается:  — А почему ты не забрал меня после смерти бабушки?  Ответ следует незамедлительно за горьким глотком.  — Ты не захотел ехать со мной, — отчеканив как военный отчет, мужчина замолкает на какое-то время. Но подняв взгляд, понимает, что его внука не устраивает такой ответ. Приходится откинуться на неудобном стуле и старчески прокряхтеть, прежде чем начать все тем же науськанным строевым опытом, но уже немного смягченным, тоном. — Знаешь, ты прав. Я был моложе, еще работал, у меня была своя жизнь. И я не то чтобы, — он неприятно, но искренне, усмехается и шмыгает носом, — хотел посадить себе на шею трудного подростка. Я сам захотел поверить в то, что там тебе будет лучше.  Сынчоль закашливается из-за вкуса ядреного кофе, и в ужасе отставляет его от себя. Машет на рот в попытке справиться с горечью.  На вкус как нефть, а совсем не как персиковый баббл ти с фестиваля в честь для рождения Будды. Наблюдающий за ним дедушка хрипло посмеивается.  Справившись с приступом, но не переставая морщиться, Сынчоль формулирует новый вопрос:  — На самом деле, ты так не считал?  — Я не пытался услышать тебя. Потеря дочери — худшее, что произошло в моей жизни. А ты так сильно на нее похож, — пытаясь скрыть капли эмоций, разбрызганные по своим предложением, мускулы лица совсем каменеют. — Я думал, что ты будешь постоянно напоминать мне ее, Сынчоль-а. Сейчас мне жаль.  Сынчоль кивает благодарностью за ответ. И встает из-за стола, пододвигая и свою чашку поближе к дедушкиной.  — Все в порядке. Спасибо, что разрешил у тебя пока что остаться. Я говорил? Минхао пообещал помочь мне устроиться в Торговый Центр.  — Не смей, — хрипит мужчина, подкуривая очередную толстую сигарету с коричневым фильтром, — не смей выливать этот драгоценный кофе, руки оторву.  Сынчоль улыбается.  Рассвет за окном отправляет его воспоминаниями в горящие огоньки фестиваля, на который было так запутанно добираться на автобусе 306 из Сеула.  В смеющееся лицо Мун Джунхви — само олицетворение этого рассвета, — и его шутку “Beer ma?”, а после недовольный тон Минхао, который пытается все объяснить:  Бирма — это такая страна “Ма” — это вопросительное окончание в китайском языке Бир — пиво по-английски Вот он сейчас увидел бирманское пиво и предлагает нам выпить типа Beer ma? Может, пива? Он так типа шутит А Сынчолю понравилось. Звучало забавно и остроумно, если бы он знал о такой стране как Бирма и о том, как формулируются вопросы в китайском языке.  — Дедушка, — вдруг зовет он, уже собравшись выходить, но вдруг останавливаясь. Страх ответа сжимает органы в животе в неприятный комок, — а ты веришь в бога?  — Если бы Бог был, допустил ли бы он войны? Пытки? Смерть моей дочери и твоей матери? Не неси чушь.  Сынчоль прикрывает за собой входную дверь одноэтажного традиционного дома и спрыгивает с высокой ступеньки. Выходя за ворота, застывает тут же при виде автомобиля, стоящего на улице.  Собственное тело в секунду тяжелеет на несколько центнеров. Неужели свою миссию нужно выполнить уже так скоро?  Оглядываясь по сторонам, только на долю секунды задерживаясь на окне со старой занавеской, в котором, если бы не она, было видно оставшегося в доме за газетой дедушку, Сынчоль быстро подходит к машине и дергает ручку задней дверцы.  Помимо водителя, чье лицо скрыто перегородкой, на переднем сидении сидит черноволосая девушка с острой линией плеч. Она не поворачивается лицом, на ее носу прикреплена черная вуаль, но ярко-подведенные, как углем, глаза с тонким разрезом сквозь зеркало заднего вида устремляются прямо на Сынчоля.  — Харин-а…  — Ты не имеешь права говорить со мной неформально, — осекает тут же женский голос. Его хрипловатая низковатость стала бы неожиданностью, не знай Сынчоль ее и так слишком хорошо.   — Зачем вы приехали к моему дому?  — Твой дом не здесь. Он с нами. Ты же понимаешь, это последний шанс стать частью Ордена.   Сынчоль прикрывает глаза. И представляет золотистые огоньки фейерверков фестиваля в честь дня рождения Будды.  — Я все сделаю, — кивает он. — Могу только задать один вопрос? Почему в храме мы всегда говорили о христиан… Даже под маской видно как искажается красивое лицо.  — Вопросы — корень противоречий. Твоя вера слаба.  — Я прошу прощения, — Сынчоль склоняет голову. — Я больше не посмею сомневаться во всевышнем, — он забирает из протянутой ему тонкой руки в перчатке бутылек, стараясь не сильно выдавать собственную дрожь.  — А спросить, как там Сокмин, я могу?  — Он тебя ждет.  * Материализовавшийся на пороге управления Сынчоль удивляет застывшего с одноразовой тарелкой Минхао. Китаец кидает взгляд на свои инкрустированные часы. Уже как две недели он не выходит из управления допоздна, надеясь на то, что его подопечный все-таки придет, и теперь сложно поверить в то, что его упрямство наконец оправдалось.  — Сейчас время нашего обычного сеанса, но я не думал, что ты придешь, — повторяет он еще раз свою фразу почти слово в слово, вместо обычного “здравствуй”.  От его внимательного взгляда не ускользает то, как Сынчоль нервничает. Как теребит пальцами в карманах спортивных штанов и неуверенно мнется на пороге. Он забывает о своем защитном механизме агрессии именно в такие моменты.  Минхао молча указывает рукой на свой кабинет, а оставшиеся позади Мингю и Джонхан недоверительно переглядываются.  Минхао захлопывает за ними дверь кабинета, а после подходит к окну, чтобы раскрыть заново жалюзи, которые уже зашторил на ночь. Яркий красный свет закатного зарева обдает его лицо, странным образом не оставляя ожога.  Сынчоль присаживается на свое привычное место.  Руки трясутся. Пытаясь не выдать волнения, он рассыпается под внимательным взглядом психолога только больше.  — Почему тебя так долго не было?  — Я… мне нужно было время.  — Что-то случилось? — Нет.  — Хорошо. Минхао замолкает.  Хищный разрез его глаз скользит сквозь стекла очков по кабинету, намеренно не игнорируя ни одной детали кроме Сынчоля. Будто ему все тут еще предстоит изучить, но только с одним — всё уже давно понятно и просто.  Мог ли он обижаться?   На то, что к нему не приходили так долго.  Минхао молчит. И мог ли… Сынчоль соскучиться по их разговорам?  Минхао изводит молчанием. Каждая прошедшая в тишине минута давит на барабанные перепонки как превышающий человеческие возможности уровень децибел.  Сынчоль начинает громче дышать и сжимает бутылек, который держит в кармане. Но психолог наконец-то поворачивается. И вдруг становится немного, совсем чуть-чуть другим человеком. Сынчоль снова и снова и снова вспоминает неформальную обстановку фестиваля с тысячью горящих огней и фейерверками. Вспоминает забавные перебранки Минхао с Джуном, старающихся говорить только на корейском, чтобы их спутник их понимал.  — Разве не ты — наш моральный ориентир? — смеется Джунхви, когда вгрызается в сладкую вату у Минхао в руках.  — Зато у Джуна ориентация — только компасная, — заговорщически, совсем непривычно для себя, склонившись к уху Сынчоля, хихикает Минхао.  Дышать становится все сложнее, будто содержимое бутылька уже оказалось снаружи. Руки сковывает тремор.  Минхао откашливается.  — Раз уж ты пришел, мы можем начать. Я снова хочу задать тебе несколько вопросов, если ты не против.  Сынчоль кивает, сглатывая вязкую слюну.   — Мы говорили о наказаниях последний раз. Они были разными для всех в общине?  — Я… — теряется Сынчоль от такого резкого погружения в тему, — я не знаю. Нам было запрещено говорить об этом.  — Ты знаешь, что они делали с Джису? Джису Джису Джису Сынчоль хватается за голову.   — Я не знаю!  Он даже не смог защитить лучшего друга.  Не стоит ли это сделать только с самим собой — всего один раз кинуть невзрачную пробирку на пол и все закончить.   Минхао спокойным шагом подходит к окну и всматривается в алый, словно предупреждающий его о чем-то, закат. Пусть даже заметив чужую нервозность, он наверняка и близко не подозревает, что именно сейчас должно произойти. Сынчоль так просто может оборвать его жизнь.  Одно движение, и через несколько минут психолог не сможет сказать и слова, захлебываясь собственной кровью. Умрут все, кто не успел закрыться. Газ не имеет запаха, и они не смогут сообразить так быстро. Кинутся к Минхао на помощь, и исчезнут сами, следом за ним.  Сынчолю подвластна их смерть.  И того невысокого парня, который дергал его за рукав, пытаясь узнать, как они называли друг друг в Секте. И его странноватого друга, держащего в голове шахматные ходы.  И высокого техника, что пролил кофе на сидящего рядом Сынчоля и клавиатуру, которую чинил, вдобавок.  И длинноволосого, почти женственного парня, острого на язык и взгляд, который в первые встречи вызывал в Сынчоле лишь раздражение одним только тем, как ненормально выглядит для мужчины.  Лишь бы Джошуа сейчас здесь не было.  Может, умереть вместе с ними?  — Я видел Джису только что, — говорит Минхао, вызывая в Сынчоле приступ панического ужаса. Так угадывает, что заставляет забескопоиться насчет своего умения чтения мыслей. Учитель рассказывал о таких злых существах, — поэтому спросил. Вы общались в это время, ну, что тебя здесь не было?  Минхао делает вид, что совсем не замечает, как ходуном ходят руки и губы.  Напряжение выливается наружу. Слезы кипятком обжигают щеки. Сынчоль не плакал много лет, и сейчас, в попытке выполнить порученное ему задание для вступления в Орден, не может этого сделать.  Его хватает только на то, чтобы помотать головой в отрицании.  Минхао поворачивается и задает прямой вопрос: — Почему ты плачешь?  Минутная стрелка часов с усилием угрожает двенадцати, и Сынчоль совершает резкое движение.  Делает то, что был должен.  Но совсем не то, что было предначертано богом.  — Минхао! — кричит с надрывом.  Психолог, успевший отвернуться, резко разворачивается. И расширяет свои глаза с острым разрезом, когда Сынчоль раскрывает бутылек, который все это время сжимал в кулаке, оставляя его лежать на ладони. — Быстрее, нам нужно успеть!  *** Звон эвакуационной сирены заставляет Джонхана вздрогнуть и слишком резко прервать разговор с Тэхеном. Сильные руки Мингю хватают их обоих и тащат за собой.  — Бегом! — Эвакуация? Почему?! — пытаясь сориентироваться в пространстве, Джонхан перебирает ногами и оглядывается по сторонам. Их догоняет Ли Чан, успевший схватить с собой переносную гарнитуру для экстренных вызовов.  — Быстро за мной.  — Нет, стой. Мингю, стой!  У Джонхана ни единой возможности вырваться из сильной хватки. Хоть начинай царапаться и кусаться, но и это окажется бесполезным.  Пожарная лестница, принадлежащая зачастую одному ему, заполняется спешащими людьми, работающими на всех этажах управления. Джонхан пытается рассмотреть в толпе знакомые лица.  — Что происходит?!  — У Сынчоля был ядовитый газ. Фосген.  — Его распылили в здании? — Нет, он пришел рассказать о том, что должен был его распылить. Но в здании все еще может быть кто-то из террористов.  Без помощи лифта они выбегают на улицу уже совсем скоро. Мингю обхватывает пальцами чужие впалые и бледные щеки и чуть оттягивает их вниз, всматриваясь в белки глаз. Те и так все красные от недосыпа, но никаких признаков отравления нет.  Шум голосов, вскриков и машин спецслужб сливается в сплошной поток.  Джонхан судорожно оглядывается по сторонам. Испуганный Тэхен, Ли Чан, жмущийся к нему. Высокий светловолосый техник. Сынчоль садится вместе с Минхао в полицейскую машину. У него забирают что-то, убирая в стерильный пакет для улик. Хансоль, вышедший из здания только что.  Все они здесь. Кроме..  Вдруг сирена включается во всем городе, прерывая хаотичные мысли.   Почти сразу же мимо пробегает отряд полицейских. Джонхан впервые видит Субина в полном обмундировании. Тот буквально на ходу пытается объяснить им с Мингю:  — Метро. Они распылили фосген в метро, было несколько очагов. Сынкван с ребятами остался сторожить задний вход. Спасатели осмотрят здание, но у нас не хватает людей.  Ощущения заворачиваются вихрем. Джонхан мечется из стороны в сторону, пытаясь найти знакомое лицо, но только сотни неприметных мелькают перед глазами.  Отпустив Субина, Мингю снова обращается к нему:  — Ты в порядке?  — Почему такая паника, — обеспокоенно не за себя спрашивает Джонхан, — в здании ведь ничего не распылили?   — Люди напуганы сиреной, — говорит подбежавший Ли Чан. — Хоши уехал к станции Дансан, уже четверо погибших.  Сирена, противная и скрипящая по слуху как ногти по поверхности учебной доски, усиливает городскую панику.  — По протоколу обязаны проверить здание, — объясняет Мингю успокаивающе. — Поэтому давайте не возвращаться, пока... Джонхан?! Твою мать! * Черная дыра провоцирует “скорость убегания”, что быстрее скорости света. Ничто во вселенной не может двигаться так быстро Притягивая, она отталкивает с максимальной возможной во всей вселенной силой С Сынкваном, стоящем у черного входа, Джонхан рассчитается после.  Лифтом пользоваться нельзя ни по каким правилам безопасности во время тревоги, поэтому когда Джонхан добирается до двадцать четвертого этажа, он падает на колени, хрипя остатками голоса.  Мышцы жжет огнем. Как будто все тело пытаются сжечь заживо за нескрепность восприятия мира.  Ноги слабеют и подкашиваются, но, еле как поднимаясь, Джонхан начинает по очереди распахивать все двери длинного коридора по очереди. Каждая комната отдает пугающей пустотой на фоне уже бордового заката в окнах.  Только одна дверь оказывается заперта на замок. Джонхан достает из волос невидимку, которой закалывает отросшую челку, чтобы не лезла в глаза.  И оказывается прав.  — Джису! Джошуа сидит, прислонившись к стене и поджав под себя ноги в углу неприметного рабочего кабинета. Пустым взглядом смотрит вперед себя и даже не реагируют на ворвавшегося Джонхана.  — Зачем ты закрылся?! А если бы газ и правда пустили, там в метро… — Когда началась сирена, — говорит Джошуа одними губами, совсем тихо, заставляя к себе прислушиваться, — я понял, что произошло. Я видел Сынчоля и машину у входа. Я хотел остаться здесь вместе с ним.  Громкий треск разрезает город как будто рвет некачественную ткань. Сирена затихает. Из-за перегрузки сетей, здание обесточивает. Джонхан подходит к окну и видит, что в соседних свет тоже гаснет. Хоть какое-то освещение остается дарить большой круг визуально полной луны и переливающиеся огни полицейских машин.  Джонхан наклоняется, пытаясь взять за руки.  — Пойдем, давай уйдем отсюда.  — Ммм, — отрицательное мычание. Джошуа прячет руки за спину, пока не убеждается, что Джонхан не собирается больше настаивать.   Вдруг раздается хлопок коридорной двери. Джонхан резко и бесшумно опускается на пол чуть поодаль от Джошуа, куда успел отойти, и затихает. Пытается не хрипеть тяжелым дыханием и все еще сорванным голосом. Тяжелые шаги проходят мимо по коридору, до сюда доносится только еле различимый спокойный писк прибора, идентифицирующего ядовитый газ в воздухе.  Когда шаги затихают, наступает тишина. Джошуа продолжает смотреть в пол, обхватив себя руками, и не шевелиться.  Джонхан смотрит на него, на уже отросшие темные волосы, линию носа и подрагивающие плечи, и не знает, где найти в себе силы и наглость снова потянуться вперед.  “Хаос — это порядок который нужно расшифровать” И Джонхан чувствует себя сейчас этим хаосом из чувств и желаний. Разложить бы только себя на верные атомы, чтобы заслужить хотя бы быть выслушанным.  Он вдруг протягивает замерзшую руку и достает с чьего-то рабочего стола потрепанный ежедневник. Плевать сейчас на хоть чьи-нибудь записанные дела, кроме их.  Джошуа не поворачивается, но взглядом с интересом прослеживает чужие действия.  Джонхан стаскивает со стола и ручку, а потом обводит ею несколько букв и придвигается по полу открытый на нужном развороте ежедневник. Джошуа опускает глаза, чтобы прочитать текст. На форзаце какие-то обозначения, список столиц государств и выделенное гелевой ручкой во всем этом простое: 

п р о с т и 

Какой-то зажим внутри расслабляется, несмотря на жалкие попытки оставаться хладнокровным. У Джошуа получается что-то между вздохом, смехом и всхлипом. Смотря на черное кольцо на своем указательном пальце, он тихо спрашивает: — Оно не работает. Почему?  Джонхан придвигается ближе, отодвинув ежедневник чуть в сторону. Пытается заглянуть в лицо.  — Ты сам знаешь почему.  — Даже если так, — говорит грустно Джису. — Зачем ты это сделал? Зачем ты его забрал? — нарываясь на чужое виноватое молчание, он невесело усмехается. — Решил поставить надо мной очередные эксперименты?  — Нет… я… — дыхание выровнялось после непосильного забега, и теперь легкие горят изнутри. Джонхан пытается объяснить, но выходят только хрипы. — Я просто хотел, чтобы ты остался.  Джошуа поднимает на него удивленный взгляд.  — Что? — Я не хотел чтобы ты уходил. Так сильно хотел, чтобы ты возвращался ко мне, что…  — Ты что, не мог словами сказать? — Джошуа наконец похож на обиженного ребенка. Будто вот-вот и толкнет капризно в плечо, надует пухлые губы. — Ты что, совсем дурак?  Джонхан кивает, смелея и одним указательным пальцем убирая чуть вьющуюся темную челку со лба.  — Полный. Я так старался, но опять только все испортил.   Он физически чувствует, как спадает флёр панической эйфории.  Джонхан двигается почти вплотную, а звуки кричащих внизу людей и сигналок автомобилей сливаются в ничего не значащий фон. Сейчас есть только выключенный свет, протянутая рука и сбитое дыхание.  — Это они сделали, — то ли убеждает, то ли спрашивает Джису. — Это они распылили газ. Это Орден.  — Да. Да, они. Но не ты.  Очередная громкая сирена явно приносит за собой новый приступ паники. Джошуа ногтями вцепляется в свои пальцы, пытаясь сжать кольцо.  — Это они сделали, почему оно больше не помогает?! — Ты же знаешь, — пытается говорить Джонхан спокойно, — это паническая атака, духи тут не причем.  — Почему оно не… — Джошуа начинает задыхаться и, испугавшись этого, Джонхан подается вперед. Он боязливо, совсем неуверенно в правильности собственных действий, снимает черное кольцо с длинного пальца. Медленно прикасается губами к самому центру ладони, а после оборачивает на месте, где было кольцо, указательный палец своим.  — Я здесь, — говорит тихо, каждую букву произнося как ступая острожный в клетке с хищником шаг. — Знаю, это всего лишь я, но я здесь.   — Так спокойнее, — тихо говорит Джошуа, выравнивая дыхание. Пытается даже улыбаться. — Бери теперь ответственность.  Джонхан кивает так быстро, будто вот-вот превратится в болванчик. И наклоняется, чтобы обхватить широкие плечи. Прижимается щекой к косточкам на плече и в ключицы и сопит что-то почти недовольно. Но на самом деле, лишь виновато.  Пытается одной только свободной рукой обнять всего Джошуа, прижаться как можно ближе. И ему отвечают, сгребая к себе. После нескольких минут молчания, Джису наконец говорит, опуская взгляд на оплетающую его палец ладонь: — У тебя руки дрожат.  Джонхан даже не открывает тяжелые веки:  — Потому что это ты.  — То есть, тебе не холодно? — недоверчиво уточняет Джису, а Джонхан усмехается, вжимаясь в него щекой еще сильнее.  — Уже нет.  Тишина и глубокое дыхание заполняют все незнакомое им обоим помещение.   Граница черной дыры называется горизонтом событий. Местом, где всё произошедшее преломляется, и больше не может повлиять на наблюдателя Горизонтом событий называется место, где перестает существовать то, что когда-либо имело значение — Я видел их, — тихо говорит Джошуа, — видел внизу машину, в которой меня возили. Мне кажется, я ее даже по звуку мотора узнаю. Я пошел к тебе, а потом заметил Сынчоля, и подумал, что что-то случится.  Пока Джошуа пытается еще что-то рвано объяснить, Джонхан старается хоть как-то прервать его успокаивающими фактами. Сынчоль остался с ними. Он сделал выбор, и рассказал обо всем, что знает. Он предотвратил то, что должно было случиться. Хотя бы здесь.  Крики на улице постепенно успокаиваются.  Джису срывается с попытки в нарочито-спокойный тон как с обрыва и, чтобы не сорваться еще и на слезы, сбивчиво шепчет:  — Я так хочу спать. Просто. Наконец-то. Уснуть. В теплой постели и в теплых руках.  Этими простыми словами будто вводит чит-код, пытаясь взломать и так неспокойное сердце.  Джонхан медленно, держась за ближайший стол, так как ноги после забега вверх его совсем не слушаются, поднимается, а потом тянет за руки за собой.  — Пойдем.  * Ничто не способно уничтожить информацию. Даже горизонту событий это не под силу Ученые думают переименовать границу черной дыры в “кажущийся горизонт”, чтобы дать ей определение работы точно как у человеческого сознания: информация падает в пропасть, но никогда не исчезает  К моменту выхода из здания и сбивчивых благодарностей Сынквану, на улице уже почти не остается людей. Только спасательные службы пытаются восстановить подачу электричества, и где-то далеко отсюда врачи борются за жизни отравленных фосгеном пассажиров зеленой ветки. Тех, кто спокойно возвращался домой.  Белая дыра — сестра-близнец черной дыры, поступающая ровно наоборот. Она отталкивает любую материю от себя, и гордо ничему не дает преступить через свои границы Джонхан ловит такси так, как будто бы крадет Джошуа у кого-то. Уже в автомобиле тот утыкается лбом в его плечо и тихо шмыгает носом. Джонхану ужасно хочется даже этот короткий звук разобрать на оттенки чужих эмоций.  А вот отпускать руку совсем не хочется.  Джошуа наблюдает какое-то время за тем, как его пальцы перебираются чужими, и потом с трудом разлепляет будто склеенные губы.  Джонхана пробивает осознанием того, что он снова позволяет себе быть рядом с ним уязвимым. И как же хочется не потерять это доверие еще раз.  Чтобы расслышать мычание, приходится наклониться ухом к губам, но их прерывает грубый тон таксиста:  — Вы видели, что сделали эти уроды?! Уже десять погибших, трое детей, столько людей в больнице, — водитель громко щелкает языком, ударяет ребром ладони по рулю и кажется, даже не ждет ответа.  Джошуа молча сжимает чужую руку, а Джонхан, ничего не отвечая таксисту, продолжает смотреть в окно. Они уже въехали в район, где высокие жилые дома подсвечиваются окнами с теплым светом.  Это почти похоже на вечерний уют, когда возвращаешься вдвоем. с кем-то домой.  Когда тебя кто-то ждет, и ты чувствуешь себя частью дышащей поверхности земли — частью такого же как у них ритма жизни. В незашторенных окнах видно, как обустроены чужие кухни. В каких-то из них проходит наверняка не самый веселый семейный ужин, в других — пара уставше обедает разогретым обедом из круглосуточного магазина. Люди, живущие вместе, пишут друг другу список покупок. Встречают у порога, чтобы помочь разобрать пакеты.  Джонхан проваливается в ощущение, о существовании которого никогда не знал наверняка: когда возвращаешься с кем-то вместе домой после тяжелого дня. То ощущение, которое он ловил, сидя на заднем сидении, когда Мингю за рулем и Лиз рядом с ним тихо переговаривались о каких-то совершенно бытовых вещах.  Нет ничего уютнее вечернего города. Даже после алого заката и пережитого им потрясения.  Сейчас сил нет даже на то, чтобы предложить зайти в 7/11 за молоком. Прощаясь с таксистом, Джонхан шарится в карманах в поисках ключей, и не обращает никакого внимания на черный неприметный автомобиль, припаркованный на обычно незанятом месте прямо напротив его подъезда.  Даже черная дыра не способна уничтожить информацию, только видоизменить ее В противном случае она была бы лучшим на свете психотерапевтом  Пиликанье кодового замка — как пароль к ядру Земли.  Шифр Цезаря говорит про Сатурн такую красивую цифру: 55.33.53 Сколько же световых лет Джошуа не было в этой вселенной. И как сложно поверить, что он снова здесь.  Только оказываясь за закрытой дверью, они примагничиваются друг к другу как два схлопнувшихся полюса. Джису, не переставая обнимать, стягивает с худых плеч несоразмерный пиджак. И позволяет снять с себя свою джинсовую куртку.  — Надо… — начинает он, думая о правилах поведения в чужой квартире: чай, телевизор, душ.. — Ничего не надо, — даже не дав договорить, Джонхан отрицательно мотает головой, пытаясь только не раствориться в руках безвозвратно. Чтобы не стать одной только информацией о влюбленности, которая никогда не изменится. — Давай просто ляжем.   Сбивчивые шаги прокладывают путь от одной планеты к другой.  Во Вселенной миллиарды триллионов звезд, и эта цифра — больше чем количество песчинок на всех вместе взятых пляжах земли  С планетами точно также как с окнами многоэтажек: все они, попадающиеся тебе по дороге, кажутся привлекательными, красивыми, теплыми и уютными, но у всех у них уже есть хозяева. Нужно найти только что-то одно, принадлежащее только тебе.  На Юпитере — 44.16.36 Молча Джошуа расстегивает пуговицы на чужой рубашке. Джонхан избавляется от ремня на прямых джинсах.  Давит всем своим весом, чтобы уронить на простынь и упасть сверху, придавив легким телом.  Видимая для человеческого глаза материя составляет 5% вселенной, все остальное — не поддающееся разуму и объяснению темная энергия Забытая трепетность взрывается искрами на поверхности кожи, как сотни маленьких фейерверков, когда руки сжимают в объятиях и тянут к себе.  Как же хочется поцеловать, хотя бы поверхностно, вложив в одно маленькое прикосновение все что только может вмещать в себя сакральный смысл слова “поцелуй” Но Джонхан не решается. Джошуа сейчас даже с фарфором по шаблонным метафорам сравнить нельзя. Потому что Джонхан никогда в жизни не обращался с фарфором так бережно. Да и вообще ни с чем не обращался.  — Подожди, — шепчет он сонно, — я только напишу Мингю.  Печатает что-то в телефоне, пока чужие пальцы гладят его по бедру и изгибу талии в смиренном ожидании.  Получив нужный ответ,  “Завтра у тебя выходной Пизды получишь послезавтра”  .. Джонхан коротко хмыкает, выключает телефон и поворачивается.  Оглядывает уже расслабленное во сне лицо и закрывает глаза.  *** Мы не знаем ничего о 95% космоса Все еще темно.  Сквозь сон Джонхан чувствует как его палец, окольцовывающий чужой, перестает управляться разумом и скользит по широкой ладони.  Джошуа подается, и пальцы сплетаются друг с другом.  Ближе.  Сон в пару часов (судя по тому, что за окном все еще черная ночь) после недель без него, кажется единственным правильным обстоятельством для того, чтобы на что-то решиться.  Джошуа жмется вплотную, и между телами неожиданно резко возникает приятное трение. Совсем не невинные нервные окончания заставляют закинуть голову и оголить для чужих глаз тонкую шею.  Как удар током.  Видимо, такой ощутимый, что Джошуа одергивает руку. Но Джонхан двигается сам.  Будь он чуть посмелее, тут целая тирада бы была наподобие “я больше никогда тебя не обману, я чуть с ума не сошел без тебя, хотя, кажется, все же сошел, и может ты мне сейчас мерещишься” Глаза никто не открывает, когда теплые губы не целуют, а лишь прикасаются к уголку рта. Джошуа думает, вероятно, что Джонхан спит, но интуитивно понимает, что пальцы его свободной руки сжимаются позади тела на простыни.  Даже один этот жест уносит из реальности на орбиту.  Джонхан тихо скулит в теплые губы.  Он подается вперед, совсем не соображая, что делает. Джису вздрагивает всем телом, когда небольшая ладонь проходится по его белью. Задевает выступающие тазовые косточки.  Организм реагирует сам собой, и Джонхан прикусывает губу, пытаясь не замычать. — Прости, я не хотел, — шепчет и повторяет. — Прости.  Внутри каждой вселенной есть черная дыра, поглощающее все сущее Притяжение черных дыр настолько велико, что покинуть их не могут даже объекты, движущиеся со скоростью света Это как будто тебя закручивают в самую мощную мясорубку во всем существующем мире.  Которая находится где-то в центре тебя самого.  99,86% массы солнечной системы составляет солнце, и только 0,14% — всё остальное.  99,86% мыслей Джонхана наконец заняты центром его образовавшейся новой вселенной.  В космосе, если два кусочка из одинакового материала соприкоснуться, они соединятся друг с другом навсегда.  Параметры возбуждения размываются как акварель под дождем. Мышцы напрягаются, тело натягивается теорией струн.  Джошуа отшатывается от этого жеста, но после льнет сам, создавая между телами до одурманивания приятное трение. Его губы скользят от подбородка к закрытым векам.  Лишь бы попасть губами в губы.  Наконец вслепую впервые Джошуа широко раскрывает ртом чужой. Теплота дыхания опаляет теперь все кружащиеся в космическом хаосе рецепторы.   Черная дыра, сливающаяся с черной дырой, — самое мощное, что есть во вселенной. Встречаясь, они сближаются спиралью вихрей, и становятся самым сильным единым целым Джонхан поворачивает голову, лежащую на чужой широкой руке, чтобы углубить мокрый поцелуй. Вместо секундных космических стрелок — тяжелые надрывные вздохи.  Сингулярность — точка внутри черной дыры, пробивающая отверстие в реальности Так долго думал, что потерял свою черную дыру, что сейчас хочется умолять скорее проглотить весь свой свет, все 99,86% своего солнца.  Джошуа обнимает, прижимая к себе, и скулит в поцелуй, когда бедра прижимаются к бедрам. Джонхан успевает только понять, что резким движением он переворачивается, оказываясь лежать сверху. Искусанные губы саднит от поцелуев без единого неаккуратного укуса. По коже расползается пронзающая нежность.  Пересечь тот самый горизонт событий — значит попасть в сингулярность — Стой, — шепчет Джонхан, осознавая наконец, как Джошуа под ним трясет от страха. Он отрывается от поцелуя, чтобы начать говорить. — Остановись. Стой.  Вместо настойчивого продолжения — только хриплые беспомощные всхлипы и тихое “прости”. Джонхан падает сверху, утыкается носом в щеку и гладит отросшие волосы. — Все нормально, — нужно какое-то время, чтобы успокоить колотящееся сердце и покалывающее чувство, скопившееся внизу живота. Отдышаться. — Все нормально, давай спать.  Последний невесомый поцелуй достается уголку рта. Нега долгожданного сна захватывает одновременно. Плевать в каком качестве информации, лишь бы пространство-время Джошуа было рядом с пространством-временем Джонхана.  Черная дыра способна поглощать предметы в разы больше себя, однако она разрывает их при этом на части  Мигнув фарами, под окном разворачивается и уезжает в сторону окраины города стоящий на парковке черный автомобиль.