Sensitive Saint Sacrifice

3,1415926535897932  * «Ты так долго не отвечаешь» «Завал на работе?» «Бомгю?» «да, прости, кое-что произошло» * На Юпитере — 45.16.36 Их планета поворачивается к солнечным лучам, но заметить этого не позволяют плотно закрытые шторы.  Горизонт событий пересечен вдоль и поперек — исчерчен линиями жизни на ладонях как дорогами, и переплетен трассами, точно как руки между собой. Его изрезали импульсами и смыслами как что-то физическое и осязаемое.  Желания подрезали случайности на поворотах.  Чунцину и не снились такие эстакады и развязки трасс.  Забавно же, что в космосе расстояние измеряется временем? Черная дыра находится в каждой вселенной, и именно она притягивает к себе весь возможный свет. Джонхану снится, что та, что внутри него, поглотила его самого вместе с крутящимися воронкой мыслями уже полностью и без остатка. А теория о том, что вынырнешь где-то в неизвестности, на другом краю космоса, — оказалась ошибкой ученых. Когда исчезаешь, — ничего не меняется.  Но значит ли это, что свет внутри него все еще есть? И он — та самая информация, которую не уничтожить притяжению небывалой силы.  Экспериментальным путем проверено свойство космоса, недоступное планете Земля: там встретившиеся два кусочка одного материала примагничиваются друг к другу насмерть. Ну, или на жизнь.   Скорость “убегания” от выталкивающей силы гипотетической белой дыры быстрее скорости света, и ничто во вселенной не способно больше двигаться настолько быстро. Но как же не хочется убегать.  Гораздо романтичнее воспринимать тот факт, что Черная дыра — скопление света, а Белая — его отсутствие, не оперируя законами физики.  Вместе со слабым дуновением теплого дыхания с запахом кедровой зубной пасты, Джонхан чувствует кончики пальцев на своей щеке, поэтому совсем немного, почти незаметно улыбается. Это выглядит просто так, будто уголки его губ нервно вздрагивают. Он предупреждает хриплым шепотом:  — Я сейчас открою глаза. Его еще не проснувшийся голос можно принять за сорванный или севший. Пересохшие губы с трудом отлипают друг от друга.  — И что мне сделать?  Джошуа хоть и звучит бодрее, но все равно поддается их общей сонной неге.  — Никуда не девайся.  Пальцы действительно остаются неподвижными. Глаза открываются медленно, но совсем несложно. Как будто на них лежит мягкая невесомая вата. Когда Джонхан медленно пытается сморгнуть беспокойный сон, широкая ладонь полностью ложится на его щеку. Джошуа мог бы так закрыть ему все лицо, поэтому длинные пальцы достают до того, чтобы зарыться в корни черных волос. Сжимаются несколько раз, заставляя Джонхана глаза закатить от щекотки пробегающих по голове мурашек, и вновь возвращаются на щеку. Тепло, спокойно и безмятежно. И это именно то состояние, которое, как думает каждый из них, он не заслуживает.  В тревожные времена непонятно откуда взявшееся спокойствие — угнетает.  До их матраса, раскинувшегося на полу в углу спальни Джонхана, через кольца планет в виде причудливого решения архитектора сделать карниз на высоте двадцатого этажа, не долетают даже звуки Земли: ведь в космосе царит тишина. Звуки выстрелов бластеров — то, за что так часто критикуют Звездные воины.   Длинные ресницы загнулись во сне, поэтому лицо Джошуа какое-то время видно через их окантовку. Не отрывая косящего спросонья взгляда, Джонхан медленно и боязливо поворачивает голову, чтобы губами коснуться центра чужой ладони. Проверить, не накрыла ли его иллюзия, вместо реального и теплого ото сна Джошуа рядом. Губы соприкасаются с грубоватой кожей ладони и отмечают, что на пальцах нет холодного металла кольца. А еще то, что от рук пахнет елово-мелисовым гелем для душа, что стоит в ванной за стенкой.  Джонхан в качестве ритуала смелости смыкает непослушные ресницы и скользит губами от центра ладони дальше — к запястью, на котором раскинулась полуклеверная развязка вен. Никаких сил сопротивляться порыву желания прикосновений. Джонхан пользуется тем, что Джису прикрывает глаза, и нажимает ласково на его предплечье, чтобы мягко уложить на живот и открыть для себя не заслоненную одеялом часть спины. Действует интуитивно и пытаясь отключить отрезвляющие мысли, но все равно очень осторожно, чтобы не напугать. Нет ничего более нелогичного и правильного одновременно, чем делать то, что он делает. И суть не в обоснованной весомой аргументации, на которую сейчас мыслительный процесс не способен при всем желании, а просто в том, что по-другому — невозможно.  Яблоко, сорвавшееся с дерева, не выбирает, подчиняться ли ему гравитации. Вероятность не целовать — сейчас также абсурдна в предположении как то, что магнит обладает свободой выбора: притягиваться ли ему к другому магниту.  Джошуа ерзает на матрасе, пытаясь найти для себя менее уязвимое положение под подрагивающими пальцами, но не вырывается. Оказавшись в ловушке, он впервые чувствует себя в ней свободнее, чем без нее. Знает, что может уйти в любой момент, и поэтому остается.   Сетки вен на его смуглом запястье — те самые эстакады-развязки большого города, причудливо изгибающиеся и путающие водителей своими вихрами. У Джонхана нет навигатора, он губами следует то по одному пути, то по другому, чтобы найти нужный и нарисовать в голове интуитивную карту.  Через три невесомых прикосновения поверните направо, и вы на месте — у выпирающей косточки на лопатке.  Хочется исследовать в постепенно открывающемся мегаполисе каждый поворот и каждую вероятность событий: каждую толику информации о мелких сонных поцелуях, что уже нельзя будет стереть или уничтожить, сославшись на нервное потрясение или прижимающий их друг к другу коварный ветер карниза.   Джошуа, тихо поскуливая в подушку, думает только о том, как это может быть возможно — чтобы губы проникали под кожу? И целовали почти прямо в идентичные мыслям желания.  Джонхан обещал себе не целовать — но целует. Сжимает несильными ладонями слишком тонкие для таких больших рук запястья и расставляет их немного в стороны, открывая себе больше пространства и стараясь не задерживать взгляд на порезах.  Джису дергается всем телом и сжимает челюсти, когда пораненные губы касаются шрама на его лопатке. Джонхан отпечатывает несколько прикосновений и прикладывается щекой к коже, укладывая голову на чужую спину, пока рукой обнимает за талию. Медленно скользит губами к другому шраму. — Джонхан, — непонятно как из выдохов способны складываться слова и буквы. Хоть именно и эта их комбинация равна глубокому вдоху.   Длинные волосы щекочут до мурашек, пробегающих по позвоночнику.  В тоне Джошуа нет ни малейшей частички от просьбы перестать, поэтому Джонхан прижимается губами к почти зажившей царапине на плече, но не спешит спускать одеяло дальше — оно закрывает все, что ниже сведенных костей в форме крыльев на рельефной красивой спине. И пока Джису сам не откроет новые части скрытой карты информации о нем, залезть туда своими исследованиями-путешествиями Джонхан не посмеет. Ему должны выдать пропуск в еще закрытые части города, таящего в себе световые года информации.  Горизонт событий еще не доступен, но ему бы в том, что имеется в его распоряжении, не раствориться и не взорваться сверхновой от накатывающей эйфории и попытки держать себя в пределах разумного.  Джонхан ластится головой между напряженных лопаток и уже обеими ладонями обнимает за талию, проникая под тело и цепляя руки друг с другом на чужом животе. Буквально ложится всем легким весом сверху и закрывает глаза. Джошуа от этого давления наоборот расслабляется и в его голосе даже слышно слабую улыбку:  — Если ты пытаешься меня раздавить, кушать надо было начинать заранее.   «Впитать» тут подошло бы больше, но Джонхан улыбается так, чтобы кожей Джису почувствовал движение его губ.  — Ты спал только три часа? — почти неразборчиво бурчит он, носом исследуя нежную кожу на задней части шеи, где только начинает расти пушок новых волос.  — Нет, — Джошуа от этих ласк дышит громче, но говорит все еще со слабой ухмылкой, — я просыпался, принял душ, сделал завтрак и снова уснул, — полу хихикнув полу выдохнув, он добавляет. — Никогда раньше бы не подумал, что можно лечь спать в 9 часов утра и проспать еще четыре часа.  — Сколько?! — Джонхану приходится расцепить руки на окутанном одеялом животе, чтобы посмотреть на экран блокировки своего телефона. — Час дня?!  — Ну да, — Джису елозит под одеялом, боясь слишком открыть кожу при дневном свете, но все-таки поворачивается, пока Джонхан с него чуть привстает, пытаясь осознать, сколько проспал. — Ты долго не отдыхал, надо было спать еще больше.  Джонхан подозрительно сводит брови к переносице. — Откуда ты знаешь?  — Ну, — Джошуа улыбается и протягивает руку, чтобы убрать за ухо мешающие ему смотреть на красоту бледных щек и губ волосы, — ваш отдел тот еще клубок сплетен.  — О нет, — Джонхан качает головой, и пользуясь этим, как бы ненароком ластится щекой к ладони, — тебе точно всё Хансоль разболтал.  — Не уверен, что Хансоль помнит как тебя зовут, — пока Джису смеется, вспоминая лицо патологоанатома, который пытается вспомнить, кто он вообще такой, приятная тяжесть делает попытку исчезнуть, но теперь наступает уже его очередь обхватить широкими ладонями тонкую талию и притянуть обратно. Голос становится серьезным тут же и заставляет навострить внимание и напрячься. Опасность вот-вот стартануть стометровку не заставляет стыть в жилах кровь так, как осознание тем, что вот-вот будут подняты. — Джонхан.  — На этот раз ему отвечают коротким «мм», как будто Джонхану ужасно хочется, чтобы его имя не переставали произносить, но ужасно лень отвечать. Бледные пальцы сжимаются на запястьях, держащих его за бока, — кольцо.. ты ведь забрал его не только потому чт…  — Тшш, — одну руку Джонхан резко освобождает, чтобы зажать чужой рот, — не произноси, — щеки вспыхивают от вероятности повторений своих откровений. Он неуклюже забирается выше по лежащему под ним телу и наклоняется над ухом, пока Джошуа щурится и фыркает от щекотки длинными волосами, — я, — Джонхан становится уже серьезнее, хотя вместо того, чтобы продолжать не давать говорить, ладонь его перемещается на затылок и забирается в волосы. С губ Джошуа срывается заставивший их обоих замереть стон,  — я хотел, чтобы ты понял, что кольцо это просто защитный механизм, за который в детстве зацепилась твоя психика, понимаешь?. Что на самом деле оно… — Джонхан удивленно останавливается. Он ожидал какой угодно реакции, но только не… смеха? — Чего ты ржешь?!  Джошуа дергается под ним, пытаясь скинуть с себя, но Джонхан только крепче вцепляется в плечи и волосы.  — Ты такой херовый психолог, — с улыбкой, граничащей со смехом, говорит он. — А то я так не знаю.. Эй! Прекрати, йа!  Он невольно заливается смехом и пытается отбиться, потому что за издевку пальцы, аккуратно держащие его за плечи, вдруг впиваются в кожу меж ребер. Пытаясь защекотать, Джонхан оказывается-таки сброшенным на кровать и придавленным к ней. Попытки вырваться заканчиваются полным фиаско, и он надувается совсем по-детски. — Пфф, — фыркает, пытаясь укусить за руку, которая его держит, — я же не психолог, к которому садятся на кушетку и рассказывают о своих проблемах с отцом. Я криминальный профайлер.  Нависнув над ним, Джошуа снова убирает длинные волосы с красивого лица, чтобы ничего не мешало обзору. И думает, что этот ритуал, который приходится повторять постоянно, ему никогда не надоест. Он перестает смеяться и смотрит несколько секунд в глаза, пока не дожидается, чтобы Джонхан тоже угомонился и закончил ёрничать, пытаясь извернуться и укусить его за то, что попадется под острые зубы.  Одеяло спадает с плеч, но все еще закрывает поясницу, да и их положение не позволяет Джонхану разглядеть чужую спину.  — Прошу, не лечи меня, — Джису говорит настолько серьезно, насколько позволяет не располагающее к серьезным разговорам утро. Им бы целоваться до онемения, а не говорить о страшном, но кто здесь спрашивал об их желаниях. — Только не ты, — словно подкрепляя свою теорию практикой, он наклоняется, чтобы поцеловать в бледную, но покрывшуюся тут же смущенным румянцем щеку. — Если ты начнешь это делать, мы не сможем быть на равных. Джонхан, — приходится снова позвать по имени, чтобы обратить на себя все уплывающее в негу прикосновения внимание. — Я не хочу быть жертвой. Плевать что со мной случилось, я не хочу быть еще одним любопытным для изучения делом на твоей полке. Тогда… ничего не получится.  Джонхан чувствует как внутри заедает механизм аналитики. Как будто причины того, что говорит сейчас Джошуа на самом деле прозрачно ясны по тому, с каким трепетом к нему прикасаются, но собственное сознание не дает их осознать и принять. Облизывая губы, он тихо спрашивает: — Что не получится?  — То, чего я хочу. Быть с тобой.  Произносить такое настолько страшно, что пересыхает гортань и немеют губы, которые так еще и не получили чужие. Все поцелуи проходили по касательной, все еще не позволяя достаточно утонуть друг в друге и забыть о всех важных и неотложных темах для разговора.  Дыхание перехватывает. Джонхан не успевает сделать судорожный вдох, как путь кислороду наконец перекрывают мягкими губами. Джошуа целует аккуратно и растянуто, совсем не теми размашистыми движениями, на которые сорвался ночью. Почти не отрываясь, прямо в рот пытается сбивчиво объяснить свои слова, пока Джонхан ловит вертолетики на обратной стороне зажмуренных век.  — Я имею в виду, потом. Когда-нибудь. Если я смогу вылечиться и стать нормальным, и ты тоже этого захочешь…  Джонхан слишком резким рывком дергает за затылок к себе, чтобы съесть все собирающиеся вырваться следом глупые слова и оправдания. Сам раскрывает рот, превращая поцелуй в глубокий. Чтобы если не словами, то действиями, достать эти дурацкие убеждения и забрать их все себе. Лучше пусть живут в нем в двойном экземпляре, чем достанутся тому, кто их не заслуживает.   Но как только он чувствует, что тело начинает недвусмысленно реагировать на перешедшие границу утренней неги ласки, тут же немного испуганно отстраняется.  Не выпуская его руку из своей, Джошуа грузно скатывается на бок. Под прорвавшийся через вакуум космоса саундтрек шумной улицы, они надолго замирают на разных подушках, лицами друг к другу. Во впадине между подушками лежат их сцепленные ладони. Смуглые пальцы зациклено поглаживают кожу на бледных костяшках. Дыхание постепенно выравнивается.  Говорить не хочется еще долго. Только смотреть, смотреть и смотреть, чувствуя, как постепенно начинаешь моргать заторможеннее. Джонхан считает прожилки светлых молний в черных глазах Джошуа, обрамленных как будто детскими припухлостями, чего тот так глупо стесняется, пока чувствует, как взгляд расширенных от света зрачков раз за разом соединяет родинки на его щеках.  Видя, как и так вечно усталые глаза начинают прикрываться отяжелевшими веками, Джису чуть сильнее сжимает миниатюрную ладонь, которую держит в своей, и все же говорит:  — Я тогда решил, что кольцо было способом поставить надо мной психологический эксперимент, и спрятался, чтобы обо всем подумать. Я столько всего успел себе накрутить: и что ужасно напугал тебя тогда на карнизе, и что противен тебе. Что я не более чем объект для изучения по работе, а полез куда не нужно было..  Джонхан тут же распахивает свои круглые глаза, разрез которых с тянущимися вниз уголками, придают ему вечно уставший вид.  — Так ты…  — Понимал, что делаю? Мне, по-твоему, тринадцать? — Джошуа грустно усмехается, поднося к своему лицу их сцепленные руки с совсем не сопротивляющейся чужой. Прижимается губами к тыльной стороне ладони, собираясь силами, чтобы сказать. — Я с самого начала понимал, что к тебе чувствую. Если я тебе не нужен, ска…  — Не нужен? — Джонхан спрашивает почти обиженно. — Я из-за тебя творю такую адскую хрень… — Так может для тебя это нормально. Звонкий смех оживляет Юпитер, отталкиваясь от одних его стенок с белыми обоями и ударяясь о другие. Планета продолжает движение.  — Нет, серьезно, — Джошуа пододвигается ближе, подтянув по дороге одеяло, чтобы оно закрывало их почти до плеч, но останавливается так, чтобы между их лицами оставались только крепко держащиеся друг за друга руки. — Зачем тебе больной мальчик из секты? Если просто интересно…  — Не льсти себе, — Джонхан улыбается и берет на себя инициативу, опуская клубок из их рук под одеяло, в темноту и тепло. Джошуа ему подчиняется. Но когда сцепленные ладони случайно касаются его подтянутого живота, он испуганно дергается, и приходится успокаивающе погладить его пальцы, а после завести их за свою спину, минимизируя прикосновения, пока сам Джонхан неуклюже двигается ближе. Так хочется успокоить, но приблизить к себе максимально невозможно. — Ты просто красивый.  Джонхан пытается свести в шутку возникшую паузу и вспыхнувшую неловкость на чужих щеках, но Джошуа не слушает. Опускает глаза, приводя в порядок дыхание даже после такого невинного, а самое главное — желанного, прикосновения.  Все равно не бояться не получается.  — Я же говорил, — понуро говорит он, — зачем тебе это.. ты ведь можешь просто..  Джонхан, оставляя между ними одеяло как защитное поле, двигается вплотную, заставляя интуитивно себя прижать:  — Эй, слышишь, — сбивчиво, совсем не умея говорить что-то подобное, шепчет он. — Все будет постепенно, хорошо? Мы ведь никуда не торопимся.  «мы» Вместо ответа Джису утыкается носом в холодную шею, пока тонкие руки оплетают его плечи.  Объятия выходят удобные и растворяющие в себе. Всё вокруг болезненно хрупкое, шаткое, вязкое и эфемерное. Хочется спать, есть, гулять у озера в парке и немного исчезнуть, чтобы не иметь дело с самим собой и своими предательскими неконтролируемыми реакциями.  Эйфория поднимается от поясницы к груди. У нее еще нет никаких четких границ и определений. Интуитивной поступью без всяких рамок она заполняет тело как предназначенный для нее сосуд. Под боком копошится и сопит теплый клубок, грозящийся вот-вот заснуть снова. Но Джошуа его тормошит, немного встряхивая в своих руках:  — Есть хочешь?  Джонхан кивает, но отпускать от себя не спешит. Накручивает на палец чуть вьющуюся темную прядь волос, в которых сонно копался. Словно сам удивляясь количеству прошедшего пространства-времени, констатирует факт:  — У тебя уже так отросли волосы.  По сравнению с той вьющейся челкой, торчащей из-под капюшона, что он увидел возле кассы в круглосуточном 7/11. К его огромному удивлению, от этого замечания Джошуа напрягается и начинает выглядеть виновато, словно это что-то плохое или стыдное. Джонхан округляет глаза.  — Что? Мне очень нравится. Джису же выглядит так, как будто ушам своим поверить не может, и этим еще больше сбивает с толку.  — Ты серьезно? — переспрашивает он, не веря, что Джонхан не издевается. — Нравится?  Джонхан отрывается от соединения взглядом мелких покраснений на коже и удивленно смотрит прямо в глаза:  — Ну да, очень красиво. Джошуа отводит взгляд, пытаясь посмотреть в сторону или сквозь, но только не прямо. — Я просто привык, что так нельзя. Мне всегда хотелось попробовать отрастить волосы, хотя бы раз. Но учителя запрещали. Это же… — он осекается и смущается еще больше.  — Что? — Джонхан грустно усмехается. — Не по-мужски? Ну как скажешь, — он откидывается на спину, оставляя только свою руку в чужой власти. Пытается угадать растянувшееся как жвачка время, глядя в пустой потолок.  — Ты не понял, — почти обиженно Джошуа пытается объяснить, что имел в виду. — Мне просто нужно привыкнуть. А еще я всегда хотел их покрасить. Совсем немного. В какой-нибудь… каштановый? Мне бы пошло? Джонхан переворачивается на бок, снова заинтересованно заглядывая в блестящие от одной только мысли об этой возможности глаза. В его зрачках всегда можно наблюдать физически закручивающиеся идеи, и Джису пытается к этому привыкнуть, но раз за разом пригвождается взглядом к непрерывному и хаотичному процессу в самых живых глазах. — А что еще ты хотел сделать? Ну… из того, что было запрещено вашим мужчинам, — Джонхан  делает намеренный акцент на последнем слове и хитро прищуривается.  А Джошуа, смотря в сторону, неуверенно тянется к хрящику на ухе. *** Колени больно саднит от того, как долго пришлось ими упираться в холодный пол кельи. Зажмурив глаза, Джошуа читает заученные строки, на самом деле молясь лишь о том, чтобы не сбиться: — Всемогущий вечный Боже, всем сердцем благодарю Тебя за все благодеяния и благодати сегодняшнего дня, за все печали и радости, за достижения и неудачи. Всё прими ради великой славы Твоей. Прими все приятные Тебе мои поступки, молитвы, тихие воздыхания, благодарно перенесённые страдания. Прими моё уважительное отношение к образу Твоему в каждом человеке, заботу о том, чтобы всегда следовать заповедям Твоим. Прими мои сны…  От удара наконечником по полу Джошуа вздрагивает. С ужасом понимает, что перепутал слова.  — Ошибка! Удар.  *** Джонхан прячет улыбку, пытаясь обхватить невольно растягивающимися губами трубочку из-под лимонада. Он с ногами сидит в свободном парикмахерском кресле, пока не заметили и не дали нагоняй, и большими глазами наблюдает за каждым мазком кисточки по выпрямленным уже волосам. Где-то внутри даже поднимается иррациональное чувство ревности к тому, что прикосновения достаются не ему одному, а еще и лучшей подруге Лиз, умело управляющейся с кисточкой для волос в своем салоне.  А когда женские пальчики в перчатках и вовсе зарываются в отросшие пряди Джошуа, чтобы распределить краску, а тот прикрывает от этого жеста глаза, Джонхан обиженно фыркает и отворачивается.  Надо будет научиться разводить краску, чтобы делать все самому.  — Я очень глупо выгляжу? — из размышлений выводит неловкий голос. Оказывается, пока Джонхан строил планы на следующую покраску, стилистика ушла искать нужный фен, и они остались вдвоем перед большим зеркалом студии.  — Тебе правду или… — хихикает Джонхан, смотря на то, как прилизанные тяжестью краски волосы обрамляют ставшее действительно глупым лицо. Салонный свет и застегнутая по шею накидка мало кого красит в выгодную сторону, но по совсем нелогичным законам природы в случае Джошуа это только добавляет ему очаровательности.   — Йа, — подаваясь с шутливым вызовом вперед, Джису пытается успеть урвать поверхностный поцелуй в щеку, но по неопытности задевает намазанными волосами кончик чужого носа. Он смеется, когда Джонхан начинает фыркать и пытаться смазать с себя коричневый пигмент, только больше размазывая его по лицу, и еще и заляпывая рукав слишком длинной ему светлой рубашки.  — Что у вас тут происходит? — удивленно спрашивает вернувшаяся девушка, разглядывая измазовшегося Джонхана.  — Дайте ему пожалуйста средство, чтоб оттереть краску, — заговорщически Джошуа поднимает на стилистку светящийся взгляд, — он понюхать хотел.  — А Лиз ведь предупреждала, что ты странный, — говорит почти про себя девушка, пока Джонхан возмущающимся взглядом окидывает Джошуа за ее спиной.  Джису усмехается, проворачиваясь на кресле, демонстрируя таким образом, что шалость полностью удалась.  Иногда теплота и спокойствие это просто теплота и спокойствие, и не нужно ждать монстра, поджидающего тебя за углом.  *** — Господи Боже, помоги мне весь этот день провести в Твоём присутствии. Молю Тебя, Господи, чтобы все мои сегодняшние дела, все радости и огорчения послужили во славу Твою. Да хранит… — Ошибка! Удар ***  Неловко находиться в полуподвальной андеграундной студии тату и пирсинга, да еще в таком виде. Поэтому воспользовавшись первой же возможностью, Джонхан с трудом открывает тяжелую металлическую дверь, наваливается на нее всем своим весом, чтобы выбраться от орущего тяжелого рока к прохладному лестничному пролету, что ведет на свободу. На него в этой студии странно посматривали, хотя, вероятнее всего, это просто искажение его же восприятия, которое заставляло тянуть длинные рукава и вжимать голову в плечи.  Даже непонятно кому страшнее было отдавать Джису на растерзание: стильной подруге Лиз в рваных джинсах на длинных ногах или амбалоподобному лысому мужику в татуировках, обещающему сделать все быстро и по первому разряду.  Придирчиво искать тату салон им бы точно не хватило терпения. Поэтому пришлось забежать в первый попавшийся, увидев рекламную вывеску рядом с кофейней.  Поворачиваясь назад, чтобы посмотреть на сконфуженно скуксившееся лицо вышедшего сразу следом за ним Джошуа, Джонхан хихикает: — Ну ты только не плачь, сам же хотел.  — Больно, — обиженно хнычет Джису, пытаясь показать на ухо, но вздрагивая еще сильнее даже от самого поверхностного прикосновения. — Ай!  В темноте подвальной лестницы он выглядит совершенно по-новому. Отросшие волосы выпрямлены, уложены и покрашены в светлый русый цвет. Это подчеркивает миндалевидный разрез почти черных блестящих то ли слезами от боли, то ли радостью перемен глаз.  Джонхан цокает языком в попытке выдать беспокойство за ироничность.  — А что ты хотел? Это же хрящ, а не мочка, тут больнее прокалывать. Покажи, — он аккуратно убирает пальцами непривычно светлые волосы и дует на воспаленную кожу. — Все красное. Скоро заживет, не переживай. Я запомнил как обрабатывать, зайдем сейчас в аптеку и…  Его планирование будущего прерывает звонок телефона. Видя имя звонящего, Джонхан выдыхает так, словно вся тяжесть человеческого бытия свалилась вот так разом к нему на хрупкие плечи.  Раз ему пообещали выходной, надо было просто выключить телефон. Сразу же было понятно, что ничем хорошим это не кончится.   После разговора, даже не скрывая досады в голосе, он вздыхает и пытается поймать все еще сконфуженный от болезненных ощущений взгляд:  — Съездишь со мной? Посидишь у Сынквана, не думаю, что я надолго, а потом можем поехать… — Джонхан замирает. Его глаза расширяются сами собой от осознания того, что он сейчас чуть не сказал. Или даже найдет в себе смелость сказать через три два.., — …домой.  Расстояние между ними становится меньше. Джонхан даже не понимает, в какой момент оказывается почти прижатым к холодной сырой стене.  Они тут резко превращаются в сцену из молодежного фильма: в каком-то подвале со смазливым крашеным красавчиком с сережкой в ухе надо постараться спрятать краснеющие щеки и еще сильнее закутаться в рубашку, в два раза больше родного размера.   — Знаешь, — Джошуа чуть толкает его локтем и подмигивает, — я бы на твоем месте не отпускал меня так часто к Сынквану. Он такие ужасы рассказывает, — наклоняясь, он прикасается к раскрытым от неожиданности губам, — про отношения, — и с улыбкой целует еще раз, пока Джонхан не успел придумать ответ.  Какой-нибудь, вроде, “как же хочется все эти ужасы поэтапно испробовать на себе” *** — Сокмин-а! — Хён! — Сокмин поворачивается через плечо с солнечной улыбкой. Его поразительное свойство: в анфас его лицо кажется удивительно мягким, а в профиль — орлино-острым. Но губы тут же поджимаются, не оставляя и следа улыбки, когда друг присаживается на траву рядом с ним.  — Что это?  Джошуа натягивает на плечи порванную рубашку, чтобы закрыть порезы. Его руки и губы мелко дрожат. Хочется кинуться к другу в объятия, чтобы хоть где-то найти  защиту, но тот все равно снова ему не поверит.  — Это они.  Сокмин отрицательно качает головой, выбрасывая в пруд перед ними поднятый с травы камень.  — Я расскажу отцу Харин, он разберется, клянусь.  Харин. Харин. Харин.  С момента знакомства с дочерью настоятеля Сокмин совсем перестал понимать, что вокруг них происходит.   *** — Расскажите поэтапно, что с вами случилось.  Приходится занимать пиджак у Тэхена, чтобы не выглядеть на допросе совсем как подросток. Женщина лет пятидесяти сидит перед Джонханом с Минхао, и они оба поспорить готовы на что угодно, что такую растерянность — не сыграешь. Она явно пытается связать слова между собой, но путается в определениях и собственных отношениях к произошедшему.   — Я сразу поверила мужу в том, что за нами следят. Я не знаю, почему, я… была в этом абсолютно уверена. Сначала мы собрали документы и деньги, но потом муж сказал выкинуть это все, потому что в устройствах и бумагах могут быть жучки. Ведь нас хотели убить.   Джонхан, мимолетно поворачиваясь, ловит такой же озадаченный, но осознанный взгляд Минхао. Перед допросом он успел спросить, в порядке ли тот, учитывая многочасовой допрос в полиции после произошедшего вчера с ним и Сынчолем, но на удивление, психолог снова выглядит как с иголочки, а его взгляд олицетворяет сосредоточенную прямоту. Убедившись, что он не одинок в своих подозрениях, Джонхан снова сосредотачивает все свое внимание на матери потерянного семейства, самостоятельно вышедшей из леса к Северу от Пхочхона, и привезенной к ним в отдел пару часов тому назад.  — Но что насчет вашей дочери?  — Мы были уверены в том, что в школе ее схватили, и ее уже не спасти. Нужно было спасать сыновей, я… — женщина начинает плакать и закрывать руками искривленное рыданиями лицо, пока Джонхан с Минхао снова переглядываются.  *** — Пап! Послушай меня, пожалуйста. Просто послушай.  Высокий мужчина заворачивается сильнее в свое одеяние и вглядывается в темноту между деревьев, чтобы не смотреть в застланный пеленой умоляющий взгляд своего сына.  — Джису, что ты хочешь от меня услышать? Мы всё уже обсудили. Ты должен быть в келье, пока настоятель не изгонит всех бесов.  Даже любимым именем его не зовет, не желая признавать в этом дьявольском порочном отродье своего подаренного богом сына.  — Пожалуйста, послушай. Они не просто… — голос срывается, и Джошуа зажмуривается. У него не получается рассказать о таком позоре отцу. Хочется быть для него взрослым мужчиной, а не напуганным, униженным и сломленным мальчиком. Однажды он уже попробовал рассказать. Осекаясь, Джошуа вдруг поднимает строгий и нечитаемый взгляд. Склоняет в поклоне голову. — Да, отец. Я буду стараться лучше.  *** — Это Folie a deux, — говорит с почти идеальным французским произношением Минхао, когда они оба покидают допросную и останавливаются в общем холле, где за ходом их разговора следил почти весь отдел, — мы уверены.  — Серьезно?! — Тэхен вскрикивает единственный, выделяясь из кучки хлопающих в недоумении глаз.  — Нууу, — тянет нетерпеливо устроившийся на краю письменного стола со сложенными на груди руками Мингю, — никто кроме него не в курсе, о чем вы. Рассказывайте.  Прежде чем начать объяснять, Джонхан стреляет глазами в сторону, где Джошуа резко отворачивает голову и поднимает глаза к потолку, пытаясь усиленно сделать вид, что совсем он не слушает и совсем ему не интересно.  Улыбка неуместно растягивает края губ. Ее приходится слизать кончиком языка, и оставить в запасе до вечера.  — Симбиотический психоз, — в это время Тэхен думает, что действительно таким образом кому-то что-то объясняет. — Когнитивное искажение психического процесса обработки поступления информации из вне. Индуцированный психоз вызванный паттернами психической привязки. — А теперь с Тэхено-Табличного на наш человеческий, — взмаливается Мингю.  — Ты столько всего знаешь, — тихо растягивает слова Ли Чан, укладывая голову на свои лежащие на столе руки и поднимая на Тэхена рядом с ним свой восхищенный взгляд, — ты вообще спишь?  — На самом деле, — улыбается Тэхен, прикладывая к его губам указательный палец, — ты знаешь намного больше меня. Только тшшш.  Не слыша их тихого диалога, Джонхан-таки кивает Мингю и пытается сформулировать на ходу:  — Фолиа ду. Переводится как “безумство на двоих”. Редкое психологическое расстройство, при котором симптомы неадекватного поведения проявляются у двоих или более людей. Как правило, все начинается с кого-то одного, а от него — передается тем, кто в непосредственной близости. Чаще всего такой синдром проявляется у людей, очень много времени проводящих вместе. Супругов, запертых друг с другом, близнецов…  — Ахренеть какое бывает… — Отец семьи Кан давно запер жену и старших сыновей дома, почти не разрешал им выходить и общаться с другими людьми, — дополняет Минхао, — по-видимому, дочь спасла от его влияния школа. Социальная изоляция надавила на психику и усилила симптомы. Приступ наверняка спровоцировал какой-то сильный стресс или ссора. — То есть, семья Кан будет в порядке? — возвращается Дино в их разговор. — Все, кроме отца?  — Не уверен, — Минхао качает головой, — я отправил освидетельствование в клинику, где сейчас наблюдается господин Кан.  — Шизофрения является наиболее вероятным вариантом, — встревает Джонхан, не скрывая досаду в голосе, — но есть большая вероятность того, что госпожа Кан и сыновья на самом деле не были больны. Девочка побудет в интернате, пока сделают все нужные тесты.  Джошуа рассматривает издалека черные блестящие волосы и горящие азартом к работе глаза. И сравнивает их с теми, что сонно открывались ему навстречу в теплой постели. Больше всего ему хочется обладать и тем и тем: всеми сторонами многогранных серьезности и озорства, точного ума и хаотичных чувств, холодных ладоней и теплых улыбок. И сейчас, судя по кинотому в его сторону блестящему взгляду, всё так и есть. Остается только прикрыть глаза и попробовать запомнить во всех подробностях момент, который в любую секунду могут отобрать.  Иногда спокойствие это просто спокойствие?  *** За ударами всегда следует боль во всем теле и темнота.  Ничего не пугает так, как разносящийся заблаговременно запах крепкого алкоголя.  Вжимаясь в стену, Джошуа закрывается руками. Умоляет бога дать ему исчезнуть вместо того, чтобы слышать как со скрипом приоткрывается дверь.  — Поднимайся. Дай мне свою руку.  Ходящая ходуном ладонь протягивается навстречу учителю. Но гнетущую пустоту разрезает чей-то возглас. Сынчоль разворачивает настоятеля за плечо и врезается кулаком в его скулу. Заваливает его на пол и бьет еще раз, пока учитель пытается вырваться и зовет на помощь.  *** Во Вселенной есть место, признанное самым страшным. Войд Волопаса или Великая Пустота. Семьсот миллионов световых лет сплошного ничего Галактики не выбирают место и время рождения.  Что насчет тех небольших, что потеряны в вечной темноте и мерзлоте? Так, что до соседей не дотянуться, и остается только догадываться о их существовании. Это карма Вселенной или чистая, несправедливая случайность? Ведь планеты и их спутники должны греть друг друга. А в Великой Пустоте они даже не могут друг друга найти.  Вечерний Сеул кажется непривычно туманным.  То ли от испарений воды с теплой поверхности в холодный воздух после дождя, то ли от мыслей о том, что может происходить с психикой людей, которые ни в чем не виноваты, как случилось с детьми господина и госпожи Кан.  То ли от теплого дыхания Джошуа, который на темной улице берет за холодную руку.  От осознания, что это все сейчас действительно происходит, затмевается взгляд и способность строить логические цепочки и просчитывать вероятности. Джонхану очень хочется выкинуть из головы несколько часов, проведенных в участке, и снова вернуться к единственному дню, в котором он позволил себе спокойствие, влюбленность и безмятежность.  Идея такси единогласно отметается. Туманный Сеул подразумевает собой исключительно пустой поздний автобус. И последние места, на которых можно положить голову на плечо и отдать свою замерзшую ладонь в карман чужой теплой толстовки.   Раствориться усталостью и тишиной в каждой трещинке на смуглой коже.  Войд Волопаса — это настоящая кромешная тьма. Космическая аномалия. Источники света находятся там друг от друга на расстоянии сотен миллионов световых лет Великое ничто нашей Вселенной Каким же крохотным по сравнению с ней кажется спокойно идущий по своему последнему маршруту сеульский автобус.  Идея выйти на нужной остановке также единогласно заменяется вариантом проехать еще на две дальше, чтобы пройти через узкие освещенные буддийскими фонариками шумные улочки к ночному рынку.  Сесть там под первый попавшийся хлипкий брезентовый навес и заказать кимчичиге с десятком разных панчанов. Джонхан то и дело теряет нить разговора, чтобы просто прислушаться к чувствам и ощущениям. Они вместе провели целый день, и сейчас медленно движутся обратно в сторону его квартиры, чтобы провести вместе вечер и, возможно, ночь. Заснуть на не самом удобном матрасе и проснуться от мягких отметин губ на своих скулах.  И чем он это вообще заслужил?  Джошуа задает вопросы сплошным потоком, непонятно, как вообще есть успевает: правда ли рынок работает всю ночь напролет, почему тут вкуснее, чем в ресторане, в который его как-то завели Тэхен и Ли Чан, как обращаться правильно к тетушке за стойкой… Отвечая на все невпопад и глупо улыбаясь, Джонхан рассматривает только окрашенные в русый волосы и синяки под красивыми глазами, слышит куда отчетливее медленные и плавные звуки низковатого голоса, чем складывающийся из этих звуков смысл.  Сколько длится их сегодняшний день, сколько километров прошагали ноги в кедах, сколько домов мелькнуло перед глазами и сколько сказано слов — все становится относительным, мутным и не поддающимся счету и определению. Как в тумане.  Перемены Джошуа так сильно идут. Почти также сильно как уверенное спокойствие и любовь.  Вечерний город, готовый к встрече первой летней жары, пышет утомлённостью длинным днем. Большой парк, через который проходит путь в сторону дома, обрамляют, как узорчатая ступенчатая рамка, жилые дома разных высот. Джонхан заглядывается на горящие теплым светом окна так, что спотыкается несколько раз о собственные ноги. И продолжает глазеть по сторонам, понимая, что упасть ему не дадут.  Джошуа наслаждается возможностью каждого полноценного вдоха. Прогоняет из головы мысли о вечере, ночи и прошлом, мешающем будущему, изо всех сил возвращая себя в настоящее, где Джонхан увлеченно рассказывает о принципах работы современной криминалистики и держит его за руку.  На взаимодействия хоть каких-то частиц в Великой Пустоте уходят эпохи  Сколько времени и сил нужно на самом деле на то, чтобы так близко к себе подпустить?  Джонхан от усталости, которую сам не осознавал, практически падает на лавочку в парке. Тянет за собой и запрокидывает голову к небу. В Сеуле редко когда можно увидеть звезды, и так можно представлять, что они — на одной из потерянных в Войде одиноких планет.  — Джонхан.  — Ммм?   — А если бога нет? Зачем тогда это всё? — также запрокидывая голову, Джошуа прижимается виском к виску и тоже рассматривает сплошное полотно из ничего вместо звездного неба.   Джонхан замолкает на пару минут. Рассказывать о том, как составляется база отпечатков пальцев было куда как проще.  — Это самое страшное для человеческого понимания, — усмехается он, — не за чем. Типа… смысла нет, но в этом и смысл, понимаешь? Банально, но ничего умнее еще не придумали. Если чего-то нет, это всегда можно изобрести. Например, просто об этом подумав. На земле восемь миллиардов людей, и у каждого свой смысл и своя правда, — захватывая руку Джошуа в свою, он берет его указательный палец, которому служит новым защитным амулетом, а потом им же указывает на оплетающие парк высотки. — Во Вселенной шестьсот миллиардов галактик, и каждая из них содержит около триллиона звезд. И у всех у них — своя правда и свой смысл. Как мы можем говорить о чем-то всеобъемлющем, когда даже о лучшем вкусе мороженого договориться не можем? Истины нет.  — Но верить в Бога ведь легче, — не унимается Джису, хоть и не сопротивляется, заинтересованно рассматривая муравейник из окон, в которых горит уютный желтый свет.  — всё было куда понятнее.  Джонхан кивает, снова макушкой прижимаясь к макушке.  — Это правда. Сложно задавать вопросы, но еще сложнее — получать на них ответы. Если в твоей голове нет множества вариантов, то и путь подсвечивается только один. Но меня такое никогда не устраивало.  Рождение Войда Пустоты — одна из величайших загадок Вселенной. Частицы, остающиеся неизменными в ней на протяжении миллиардов лет, — идеальная капсула времени. Но как она появилась? Вероятно, где-то в самом ее сердце пульсирует та самая Белая дыра, отталкивая любую материю к границам Войда с невероятной силой  Все нормальные частицы хотят сбежать от Пустоты Тогда почему Джошуа так хочет остаться?  Масштабность мира никак не дает покоя любому пытливому разуму. Это страх и благоговение перед научным открытием, которым горят глаза любого ученого: хочется знать больше, больше и больше, даже если новая информация может тебя уничтожить.   В какой-то степени мигающая перед ними стена из окон — как Стены скопления звезд. За каждым из них — своя вселенная, и масштабы ее никак не зависят от физических размеров. В мире миллиард триллионов звезд — больше чем песка на всех пляжах Земли А мы придаем своей запачканной рубашке какой-то вес. И это значит, что вес этот действительно есть.  Джошуа нужно только чуть повернуть голову, чтобы утянуть в поцелуй, в котором замешиваются благодарность, уют и влечение. Влажные губы скользят друг по другу без страха быть пойманными посреди огромного парка. Они закрыты ветвями деревьев и миллиардами триллионов звезд. Лишь бы урвать себе прикосновений и лишь бы не отпускать.  Поток холодного воздуха развевает непослушные волосы, и Джошуа очень хочется подарить Джонхану самую красивую розу ветров.  В космосе сверхпустоты образуются в результате слияния пустот более мелких. Подобно тому как встретившиеся мыльные пузыри сливаются в один большой — Давай зайдем за шоколадом? — предлагает Джонхан, отрываясь от поцелуя и щурясь от волн удовольствия, прокатывающих колеи на коже.   Ему не так сильно хочется шоколада, как пройтись с Джошуа между полок круглосуточного магазина с осознанием того, что они вот-вот поднимутся домой.  — И молоком, — кивает тот, носом гладя по бледной щеке.  — И чи-ипсами, — тянет Джонхан в предвкушении, закусывая заговорщически губу.  — Давай просто купим всё вредное, что там есть. Джошуа с улыбкой морщит нос. Упоминание круглосуточного 7/11 тут же отправляет его в воспоминания о знакомстве, в котором ему интуитивно увиделась тонкая надежда на долгожданное освобождение. Сейчас с легкостью вспоминается чувство, начинающее трепыхаться в груди при виде пачки мармелада, оставленного для него в Библии.  Он ведь уже почти был готов сдаться. Но на пути между ним и опущенными руками встали вечно игривый голос и глубокий смех.  Магазин с сонным парнем у кассы пестрит рекламными упаковками, ценниками, акциями и фотографиями знаменитостей на бутылках с самой разной газировкой. — Что у нас там еще по списку? — спрашивает Джонхан, рассматривая лежащие в корзине молоко, три вида шоколадок, чипсы и хлопья. Он переступает с ноги на ногу в своих потрепанных, но удобных кроссовках.  — Ммм, — Джошуа смотрит на свою пустую ладонь, притворяясь что вчитывается в заранее составленный список, — тут написано “в-с-я-к-а-я-д-р-я-н-ь” Джонхан смеется и кидает в сетку еще и печенье с лимонной начинкой. Чтобы съесть его утром  «Вдвоем. С кем-то вместе» *** — Джису, ты слышишь? Эй. Джису.  Джошуа быстро открывает глаза и прислушивается, пытаясь понять, не приснился ли ему в беспокойной дреме зовущий голос.  — Джису! Он резко поднимается и прислоняется к двери кельи.  — Сынчоль-а? Ты в порядке?  — Ух ты, правда слышно, — улыбается голос Сынчоля, доносящийся справа, — они посадили нас рядом, глупые.  — Ты здесь из-за меня, — виновато говорит Джошуа, скребя указательным пальцем с кольцом по двери, — прости.  — Зато он тебя больше не тронет. У меня есть батончик, хочешь?  Сынчоль просовывает руку в небольшое отверстие и, высунув кончик языка, наугад кидает оставшуюся в упаковке половину шоколадного батончика к чужой двери.  *** На Сатурне 54.33.53 Сверхпустот во вселенной множество. Но среди них выделяется лишь одна Заходя на орбиту первым, Джонхан цепляется носками за задники кроссовок, скидывает их с ног, и освещает комнату только лишь открывшимся холодильником. Даже свет не включает. В полутьме ярко подсвечиваются причудливые часы с красными цифрами.  Пока он высыпает чипсы в большую тарелку, Джошуа направляет пульт на большой стоящий в гостиной экран телевизора. По первому же щелчку включается ежедневное развлекательное шоу, в котором известный актер пародируют какую-то из завирусившихся песен.  Джису улыбается на шутку ведущего, и даже не замечает как Джонхан ставит на небольшой столик перед ним пару тарелок, а сам вооружается раствором и ватой и падает на диван рядом.  — Повернись, нужно обработать прокол. Я не помешаю смотреть.  Невесомые прикосновения холодной жидкости к ноющему уху призывают инстинктивно отдернуться, но Джошуа почему-то наоборот подается навстречу руке.  Забавно, что бывает разрушающая забота и исцеляющая болезненность Закончив, Джонхан дует на покрасневшую кожу, а потом ластится лбом к плечу, совсем аккуратно, чтобы не задеть ухо. Вдыхает запах едкой краски, способной взяться на густых азиатских волосах, и гогочет над проскочившей в очередной раз в передаче шуткой. Шоу сменяется начальными титрами сериала. Он так увлекается происходящим, что даже не замечает, как Джошуа поворачивается к нему, внимательно уставившись сверху вниз.  Одна из странностей Войда — галактики, которые находятся ближе к центру, ярче, чем те, что около его границы. При этом центральные стремятся к краям. Из-за выталкивания галактик ученые задаются вопросом о том, что именно заставляет их двигаться прочь А когда замечает, удивленно распахивает глаза:   — Почему ты не смотришь фильм?  — Я смотрю, — тихо отвечает Джису и усмехается от неловкости своего же ответа, — свой любимый.  Как меняется мимика от удивления, раздражения, любопытства, озадаченности, тревожности или смеха. Как сквозь глаза видно, какие процессы происходят внутри беспокойной головы. Как меняется линия челюсти, надуваются щеки и падает на лоб непослушная челка.  Губы сталкиваются с губами и сразу раскрываются широко. Джонхан тут же подается вперед, обхватывая ладонями смуглые щеки. Приоткрывая глаза, он задыхается от осознания, что прикасается к чему-то настолько красивому. И, тут же закрывая их обратно, уже не замечает, как то же самое и с теми же мыслями делает Джошуа.  С дивана от размашистого жеста пытающейся найти опору руки слетает пульт от телевизора. Он переключает канал, до которого уже никому нет никакого дела.  Джошуа нужно только совсем немного поменять их положение и дернуть Джонхана на себя так, чтобы тот оказался лежать у него на коленях, головой на согнутом изгибе руки, и получить таким образом доступ ко всему его лицу и открытой шее.  Импульсы инстинктов не дают вздохнуть, и от недостатка воздуха голова кружится только еще сильнее.  Внутри ухает, заедает, закладывает, клокочет и заворачивается.  В данный момент ученые наблюдают, как Пустота Волопаса бесконтрольно расширяется, требуя себе все больше и больше и больше ничего  Она умножается на саму себя и со скоростью света распространяет свои владения Оказывается, бывает неуемный аппетит к пустоте  Джонхан теряет контроль в тот момент, когда пухлые губы чуть всасывают чувствительную кожу на его шее под подбородком. Он дерганым жестом опускает ладонь, попадая по бедру совсем близко к ремню на джинсах, и тут же шугается неконтролируемой на это реакции. От прикосновения Джошуа всего передергивает как от удара.  Джонхан тут же прекращает поцелуй и отдергивает руку, мысленно ругая себя за неосторожность. Джису же прячет от него виноватый взгляд.  — Ты… можешь делать это с кем-то… другим… — морщится от боли, пронзая себя своими же словами. — Тебе же нужно…  — Эй. Эй, — Джонхан хватается за чужие щеки и забавно сдавливает их в руках. — Ты что несешь? Все нормально, у нас куча времени, мы будем делать всё постепенно.  «Мы» «Мы» «Мы» «Мы» «Мы» В висках стучит как заезженная пластинка. Новая, но уже любимая и заслушанная до дыр буквально на следующий день после приобретения.  «Мы» «Мы» «Мы» «Вдвоем. С кем-то вместе» — Сам тебя целую, а потом это, — от обиды на стеклянные глаза почти наворачиваются слезы.   Как же глупо так сильно хотеть, но не мочь заставить слушаться собственные рефлексы.   Джонхан же может делать это с кем-то другим, без всяких проблем и страха сделать неверный шаг. Зачем ему весь этот цирк. Но он только гладит по скулам и тихо спрашивает:  — Что с тобой делали?  Джошуа облизывает губы, почти касаясь ими раскрытых в просьбе чужих.  — Во втором классе старшей школы я пришел к отцу. Тогда я думал, что мама уже умерла, мне было не к кому больше идти. Но так хотелось кому-нибудь рассказать. Я просто спросил, нормально ли это. То… что я могу смотреть не только… на девушек. Я только спросил, но отец был в бешенстве. Он рассказал настоятелям и…  Джонхан замирает из-за подаренного ему доверия. Перемещает ладони на затылок, чтобы не дать сбежать, и шепотом спрашивает, сам боясь услышать ответ:  — Они тебя трогали?  — Сказали, что об этом никто не должен узнать, иначе мой позор дойдет до бога. Джошуа закусывает губу и опускает глаза. Его начинает мелко трясти, и Джонхан не дает договорить. Снова обхватывает ладонями щеки и сжимает еще сильнее. Огонь в его глазах можно считать за одну только слепую ярость, если не заметить под ней взрывающуюся фейерверками панику.  — Ты говорил кому-то?  — Сынчолю, но сейчас он даже знать меня не хочет.  — Это неправда, — Джонхан отрицательно мотает головой. Хоть в чем-то он может быть уверен. — Сынчоль выбрал тебя, а не их. Вчера в управлении он сделал правильный выбор.  Знать бы еще где берется эта знаменитая методичка правильных выборов, если истина у всех своя.  — Вчера он мог убить тебя.   Весь мир сосредотачивается в этом “тебя” И по взгляду понятно, что случись что-то в управлении, Джису считал бы себя виноватым.  Любить Джонхана ведь можно было бы на расстоянии после секундной встречи в круглосуточном магазине. Не было бы тогда всех этих сложностей, недомолвок и ссор. Был бы только самый красивый образ из памяти, увиденный лишь мельком в ярко-белом освещении 7/11. Были бы мечты о мягких бархатных волосах и сонных глазах по утрам.  Тогда он был бы самой приятной иллюзией. А у иллюзии не бывает проблем, ее нельзя обидеть и с ней нельзя поругаться, использовав острые слова.  Джошуа укладывает легкое тело на диван, а сам опускается перед ним на колени на мягком ковровом покрытии. Ведет широкой ладонью по груди к животу. — Я не буду тебя трогать, — уверяет Джонхан, поднимая руки, — ничего не сделаю. — А мне можно?  Ему всегда приказывали, что делать, и никогда не давали ничего решить самому. Джошуа совсем не хочет никому ничего приказывать, особенно Джонхану, но ему так хочется принимать хоть какие-то решения. Он пытается краснеющими щеками, жестами и обрывками фраз показать, что всего лишь хочет иметь какое-то значение.  Играть важную роль. И в каком-то смысле делать с Джонханом то, что ему хочется. Отдать все что угодно за то, чтобы его полюбили. Джонхан понял бы и без слов. Он податливо вжимается в диван и закрывает глаза, доверительно раскрываясь навстречу ладони, что задевает чувствительные точки на груди. Отдает себя полностью на изучение, позволяя вести.  Когда ладонь гладит низ живота, Джонхан сам пугается того как вместе с резким выдохом с губ срывается высокий стон.  — Я сейчас сделал… что-то с тобой. Так нельзя было, да? — Джошуа одергивает руку, но ее тянут обратно.  — Нет, нет. Ты ничего не сделал. Я этого хочу, все в порядке.  Джонхан убирает свои ладони за спину, сжимая зубы от того, как хочется впиться пальцами в возбуждающие его светлые волосы и притянуть к себе.  Джошуа изучает внимательно и издевательски медленно. Следит за каждой реакцией на то, как пальцы надавливают или зацикливают движения в разных точках на теле.  Джонхан сжимает зубы до скрежета и пытается хотя бы просто дышать. Полностью раскрытый и уязвимый вжимается спиной в не самый мягкий диван, уже понимая, что борьба с самым ярким физическим возбуждением нокаутирующе проиграна.   Дрожащими пальцами, самыми кончиками, Джошуа пробегается по бедру, завороженно наблюдая за тем, как чувствует и видит поднимающееся давление. Под его контролем чужое тело и возбуждение.  Джонхан взвывает сквозь сжатые зубы, когда рука невесомо задевает ширинку.  Джошуа не может понять. Если все, что ему говорили учителя, — правда, как их Бог может быть за войну и против любви? Что делает он запретного и плохого, гладя бледную кожу и наслаждаясь порывистым слабым дыханием? Что такого, что должно быть наказано смертью и адом, он делает, когда сминает тонкие губы своими и укладывает лопатками бережно обратно на диван подскочившего как в температурном бреду Джонхана?  Какое он совершает этим преступление и против кого?  Если их Бог был против любви и свободы, может, он просто не пробовал их на вкус?  Любовь и свобода на вкус как остывшее молоко из 7/11 на языке и слабо оставшийся привкус шоколада. Любовь и свобода на вкус как Джонхан.  Извивающийся под ним и закатывающий от ощущений глаза.  От частого дыхания легкие перенасыщаются кислородом и начинает сильно кружиться голова. Давление давит на ушные перепонки и лишает слуха. Все органы чувств отдают свои привилегии только лишь одному.  Все откровения Богословов, которым его учили, Джошуа прямо сейчас готов менять на откровения перед ним. На одну только стучащую пульсом венку на шее, по которой он не удерживается и проводит языком.  — Мм… Джису. Хочется этот голос, зовущий его по имени, в себе растворить. Тело, податливое и слабое, отвечает реакцией на каждое мимолетное прикосновение. Чувствительность и чувственность Джонхана выкручены сейчас на максимум. Он задыхается и глотает слова. Он к себе-то не помнит, когда последний раз прикасался. А сейчас к нему даже полноценно не прикасаются, но все внутренности сводит судорогой от простых поглаживаний одних конкретных рук.     — Подожди, — сипит он почти умоляюще, — Джису, стой. Я больше не могу, — больше получается скулить, чем говорить. — Я не могу…. так долго. Мне нужно в ванную. Щеки горят как будто на них решают извергнуться давно спящие вулканы, копящие веками лаву. Джонхан пытается сбивчиво объяснить, в чем дело, и его от неожиданности выпускают из рук.  На ватных ногах встает с дивана, но успевает сделать только несколько шагов неслушающимися конечностями, как его обнимают сзади, не давая потерять ориентацию в пространстве и врезаться в стену. Горячий шепот обжигает ухо.  — Это могу… сделать я?  Самый откровенный момент — самый постыдный. Тот, где выключается свет и всякий контроль себя. Джонхан откидывает голову назад, чтобы как тряпичная кукла уложить ее на чужое плечо.  Джошуа поднимает его на руки, чтобы сделать оставшиеся пару шагов до Космоса. На Юпитере — 40.16.36 Все нервы раскалены до предела: от одного к другому передаются молнии импульсов с информацией, которую не подвластно теперь стереть даже черным дырам.  К каждому нерву подносят раскаленный штамп, чтобы оставить печать прикосновения в виде имени.  Все в Джошуа возбуждает. Но теперь возбуждает и всё в каждом его действии. Он также тяжело дышит, наблюдая за тем, на какие его движения реагируют громче всего.    Джонхан чувствует себя размазанной по скользкой поверхности марионеткой. На глаза выступают слезы от того, как именно здесь и сейчас, именно в этих руках ему хочется быть. Об этом свидетельствуют все импульсы ощущений, сосредоточенные в паху и ниже.   В расширенных зрачках бухает возбужденная, совсем не целомудренная влюбленность. Самое интимное остается без защитной оболочки. И это даже не сбившаяся, но все еще остающаяся на нем одежда, а все явные знаки желания, проступающие сквозь нее. Джошуа только опускает сверху руку, прижимая горячее возбуждение к животу, вызывая этим цепную реакцию в тысячи вольт.  Джонхан прогибается в спине, толкается, и хватает ртом кажущийся ему затвердевшим воздух. Пальцами цепляется за сильное плечо, сжимая до мелкого неконтролируемого тремора.  «Мы» Счастье замешивается прямо в кровь. Оно почти осязаемое: вязкое и приятное, как вытащенный из холодильника и успевший только совсем чуть-чуть подтаять пломбир.  Джонхан — чистое поле экспериментов. Минное, игровое, бескрайнее, геометрическое. Но только не поле боя.  Еще. Еще. Еще. Еще. Неумелые движения зацикливаются вверх и вниз.  Текучее удовольствие изгибается параболами смыслов по венам и находит выход наружу. Ни с чем не сравнимая психически-физическая эйфория. Джонхан сжимает пальцами светлые, вызывающие в нем еще больше желания, волосы, и пытается целоваться, хоть у него это уже совсем не получается. Выдох-стон вырывается прямо в чужой искусанный рот.  Пережидая чужие судороги с завороженным благоговением, Джошуа терпит как сдавливают его руку и волосы, а сам только гладит, чтобы постепенно привести в себя.   Если и есть Бог, то он в таких моментах трепетности, важности и единения, а не в кровавых законах, мести и лжи во имя высшей цели. Он не в запретах, а в разрешениях. Он в свободе, а не в запертых клетках.   Единственное оправдание существования высшей силы, — кто-то же создал для него Юн Джонхана. Джошуа сам улыбается своей глупой мысли. Джонхан сам бы сказал: меня создала генетика и немного саморазвития. Но сейчас он сам сказать ничего не в силах, поэтому можно поиграться вероятностями происхождения. Ученые же строят всякие теории о зарождении пустот.  — Ты такой нежный, это невозможно, — совсем непонятно почему Джонхан шепчет с таким удивлением, когда Джошуа наклоняется, чтобы поцеловать в уголок рта и взмокший лоб.   А каким еще с ним можно быть?   Теория струн не предполагала, что они могут порваться от напряжения Все потерянные в Войде галактики — у Джонхана звездами рассыпаются по радужкам, а прожилки капилляров в глазах — те самые струны.  Наступает опустошение с тяжелым рваным дыханием. Такое и вправду бывает: одна пустота умножается на другую. Только в слиянии их пустот смысла больше, чем в зримой наполненности многих.  Пытаясь отойти и отдышаться, но боясь предпринять даже слабую попытку осознать случившееся, Джонхан пальцами обеих рук вцепляется в сильное предплечье.  Про Войд Волопаса у ученых есть одна безумная теория о рукотворном происхождении пустоты Согласно ей, сверхцивилизации, появившиеся на заре образования Вселенной, вполне могли дойти до такого уровня развития, что научились выкачивать энергию из окружающего пространства Это привело к образованию огромного объема из ничего вокруг них  Таким образом, развитие само себя уничтожило Это бы значило, что в Пустоте Волопаса была или есть жизнь, освоившая астроинженерию  Гладя успокаивающе по длинным волосам, Джошуа ложится рядом и прижимает к себе.  Такая нелепая теория.  Но что если другая Галактика и правда может быть обитаема?  *** — Думал, что так просто избавишься от меня, подослав своего дружка?  Удар. Удар. Удар. Но все, что слышит Джошуа, — это вскрики Сынчоля за стенкой.  Как глупо было надеяться на то, что что-то изменится.  *** Сонно потягиваясь, Джонхан спускает с плеча мягкую, но слишком теплую пижаму, и протягивает руку, чтобы нащупать на постели горячее тело. Разочарованно мычит, когда ничего не находит. Ему снились громкие, пугающие звуки, стуки и выстрелы… и приходится резко подскочить на кровати, когда до ватного мозга доходит, что это были прорывающиеся сквозь сон попытки постучать в его дверь.  Он прям так, в пижаме, по дороге понимая, что надо придумать, что надеть на работу, ведь вся вчерашняя одежда теперь в стирке, выскакивает в коридор, где застает пришедших в форме Сынквана с Субином и удивленно смотрящего на них Джису, который открыл полицейским дверь.  — Что происходит?  — Джису, — зовет Сынкван, и Джонхан поклясться готов, что впервые с расставания видит на его лице виноватое выражение. — Прости, что так резко, но тебе придется поехать с нами.  — Это не арест, — спешит заверить Субин.  — Не переживай. Сынчоль под следствием, и отделу Мингю нельзя вести дело, так как Минхао тоже дает показания. Им просто нужно еще раз тебя допросить, как самого близкого его знакомого.  Джошуа растерянно поворачивается к Джонхану. Тот кивает.  — Это логично, наша команда тоже отстранена от работы с тобой по делам, где ты можешь проходить подозреваемым. Езжай, все нормально. Я поеду сразу за вами. Буду в управлении, — не прерывая зрительный контакт, он утверждает, — обещаю.  В машине Сынквана, который объясняет ему предстоящую процедуру, Джошуа вытаскивает из кармана и надевает на указательный палец черное кольцо в попытке хоть так справиться со странным натягивающим волнением.  Вся безмятежность растворяется во вчерашнем дне.    *** — Они правы, — говорит Сынчоль, смотря не в глаза, а сквозь. Он выглядит почти неживым, а на разбитой скуле расплывается страшный синяк, — мы просто должны поверить.  *** Вымотанный долгим допросом, Джису выходит из дверей лифта на двадцать третьем этаже и оглядывается с надеждой по сторонам.  — Наконец-то! — к нему почти тут же подлетает Мингю, но растерянно заглядывает за оба плеча, как будто Джошуа может что-то или кого-то за собой прятать. — А где Джонхан?   — Он пообещал, что будет здесь.  — Что? Он с самого утра не берет трубку.  Требуется только несколько секунд, чтобы поднять друг на друга испуганный взгляд. — Ты к нему домой, я в библиотеку, — уже на ходу кидает Мингю, вылетая из здания и набирая номер Ли Чана.  Еле попадая по цифрам, Джошуа вводит знакомый код на входной двери, и влетает в гостиную. Голова кружится паническими предположениями.  Шифр Цезаря говорит про Сатурн такую красивую цифру: 55.33.53 На стене алым цветом каллиграфически написан слишком знакомый ему иероглиф

死

Войд Волопаса. Великая Пустота. Семьсот миллионов световых лет сплошного ничего, среди которых спрятано лишь несколько потерянных в темноте галактик, которые бесконечно ищут друг друга