Я так соскучился

Желтый свет начал плавиться. Он стекал со стен густыми, маслянистыми каплями, обнажая то, что скрывалось за бумажной кожей, подстраиваясь под его угасающее сознание. Монотонное гудение ламп захлебнулось, сменившись низким, воющим гулом сквозняков, пахнущих сыростью, озерной водой и многовековой пылью. Обои осыпались серым пеплом. Драко тяжело привалился плечом к стене, чувствуя, как под щекой вместо влажной бумаги проступает холодный, неровный камень. Хогвартс. Замок его детства, выпотрошенный и мертвый. Коридоры тянулись в невозможной, искаженной геометрии. Каменные своды терялись в непроглядной тьме, факелы в железных кольцах на стенах давно остыли и покрылись ржавчиной. Тишина здесь была другой — не стерильной, как в желтом переходе, а гулкой, тяжелой, как в склепе, где воздух застоялся и пропитался смертью. Драко сделал шаг. Колено подогнулось, и он рухнул на ледяные плиты пола, сдирая кожу на ладонях в кровь. Но крови не было. Магия, которую он выжег, разрывая антиаппарационные купола, забрала свою дань не абстрактной энергией. Она забирала его тело. Организм, истощенный месяцами недосыпа, недоедания и стресса, сейчас просто отключал системы жизнеобеспечения одну за другой. Встань. Его нервная система отказывала. Спазмы скручивали мышцы в тугие, болезненные узлы, от которых не спасала даже привычная окклюменция. Сосуды на висках пульсировали так сильно, что казалось, они вот-вот лопнут под тонкой, полупрозрачной кожей. Кровь в венах загустела, превратившись в холодный гудрон; она с трудом проталкивалась сквозь клапаны сердца, заставляя его биться с тяжелым, глухим стуком, отдающимся в барабанных перепонках. Пальцы на руках онемели, утратив чувствительность, словно он отморозил их насмерть. Он выжег себя физически. Каждая попытка пошевелиться отдавалась в спинном мозге вспышкой слепящей, белой агонии, словно его нервы оголили и пропустили через них электрический ток. Вставай. Он заставил себя подняться. Сначала на четвереньки, цепляясь непослушными, скрюченными пальцами за неровности каменной кладки, затем — на ноги, опираясь спиной о стену. Бредовое оцепенение накрывало его тяжелыми, удушливыми волнами. Ему казалось, что он идет по этим коридорам уже несколько лет. Что войны никогда не было, что не было никаких егерей, министерских допросов и грязных конспиративных квартир. Что он просто заблудился в ночном замке после отбоя, и сейчас из-за угла с дребезжанием ключей выйдет Филч. — ...и тогда я сказал ему, что если он еще раз притащит в Выручай-комнату эти кексы, я скормлю их кальмару! Драко резко остановился. Звук шаркающих подошв стих. Из-за поворота, из густой, черной тени, донесся обрывок фразы. И смех. Глухой, басовитый, с легкой одышкой. Смех Винсента Крэбба. Того самого Крэбба, который сгорел заживо в Адском пламени, крича так страшно, что этот звук до сих пор будил Драко по ночам, заставляя задыхаться в холодном поту. — Мерлин, Винс, ты невыносим, — следом раздался звонкий, капризный голос. — Драко, скажи ему! И вообще, посмотри, что этот идиот сделал с подолом моей мантии. Это был чистый шелк, между прочим! Голос Пэнси Паркинсон. Эхо, застрявшее в камнях. Драко прислонился затылком к холодной стене, медленно, судорожно втягивая в себя спертый воздух. В глазах потемнело. Он опустил взгляд на свои руки. Они были покрыты маслянистой грязью, въевшейся под ногти. На костяшках запеклась чужая кровь — кровь маглов, кровь орденцев, кровь предателей крови. Из-под левого рукава черной мантии вверх по предплечью ползли вздувшиеся, черные вены, отравленные искаженной магией. Диссонанс оглушил его физической болью. Детские обиды. Испорченный шелк. Кексы из Большого зала. Баллы факультета. И он — стоящий здесь, по локоть в дерьме и гнили, мутировавший в хладнокровную машину для убийств. Война сожрала их всех, пережевала и выплюнула, оставив лишь пустые оболочки. Они умерли за ложь. За красивую сказку о чистоте крови, которая на деле обернулась запахом паленого мяса и бесконечными вереницами мешков для трупов. Смех Крэбба растворился во мраке так же внезапно, как и появился. Тишина снова сомкнулась вокруг Драко, еще более тяжелая и удушливая. Он оттолкнулся от стены и побрел дальше, волоча правую ногу. Коридор вывел его на площадку у Большой лестницы. Пролетов не было. Лишь бездонная, черная пропасть, уходящая вниз, и один единственный балкон, зависший в пустоте. На балконе кто-то стоял. Драко замер, тяжело опираясь рукой о каменные перила. Зрение фокусировалось с трудом, но фигуру впереди он узнал бы из тысячи. Идеальная осанка. Безупречно скроенная мантия из темного бархата, на которой не было ни единой пылинки. Серебряная рукоять трости в виде змеиной головы покоилась в длинных, аристократичных пальцах. Длинные, платиновые волосы перехвачены черной лентой. Люциус Малфой медленно повернул голову. Его холодные, серые глаза скользнули по Драко — по его сбитым в кровь коленям, по дрожащим рукам, по изодранной мантии. В этом взгляде не было узнавания. Там было лишь кристально чистое, абсолютное презрение. Брезгливость аристократа, смотрящего на прокаженного. — Посмотри на себя, Драко, — голос отца прозвучал не в воздухе, а прямо в его раскалывающемся черепе. Ледяной, надменный, не терпящий возражений. — Наследник рода Малфоев. Ползаешь на коленях, словно грязная псина. Предаешь свою кровь, свое имя, своего Лорда. Ради чего? Ради грязнокровки, которая даже не сможет произнести твое имя, когда будет захлебываться собственной кровью? Драко смотрел на иллюзию отца, ожидая привычного укола вины. Ожидая страха, который сковывал его всю юность перед этим властным человеком. Но внутри было пусто. Он смотрел на Люциуса и видел лишь мертвеца. Призрак ушедшей эпохи, цепляющийся за свои жалкие идеалы чистоты, пока реальный мир тонет в крови. Люциус понятия не имел, как звучит хруст ломающейся шеи в тишине лондонского переулка. Он не знал вкуса пепла в воздухе, отравленном антиаппарационными барьерами. Он был никем. Картонной декорацией. Вдруг в тени за спиной Люциуса что-то шевельнулось. Фигура отделилась от колонны и шагнула в тусклый, серый свет. Изломанный, сутулый силуэт. Грязные, перепачканные сажей и засохшей глиной джинсы. Круглые очки с треснувшим стеклом. В руке, покрытой ссадинами, судорожно сжата волшебная палочка. Гарри Поттер. Иллюзия Поттера тяжело привалилась к стене, сплевывая на пол сгусток темной крови. Он поднял взгляд на Драко. В этих ярко-зеленых глазах не было ненависти. Не было школьной вражды или жажды мести. Там была только бесконечная, выматывающая усталость. Усталость человека, который тоже не спал неделями. Который тоже хоронил друзей. Который так же, как и Драко, методично, день за днем, терял куски своей души ради шанса на победу. Их взгляды встретились. И в эту секунду Драко осознал пугающую в своей кристальной ясности вещь. Этот шрамоголовый ублюдок, которого он ненавидел с одиннадцати лет, с которым они пытались перерезать друг другу глотки на шестом курсе — сейчас был ему ближе, чем родной отец. Ближе, чем кто-либо из Пожирателей. Они оба гнили в одних и тех же окопах этой проклятой войны. Они оба знали цену этой крови. Они оба убивали, чтобы выжить, и оба несли на себе вес решений, которые сломали бы любого нормального человека. Поттер понимал его. Понимал ту тьму, которая выгрызала Драко изнутри. Люциус был чужаком, слепцом в идеальном бархате. А Поттер был братом по оружию в этом персональном аду. Авторитет семьи, вбиваемый в подкорку годами, окончательно треснул и осыпался прахом, не оставив после себя даже сожаления. Драко отвернулся от призраков, оставляя их стоять на разрушенном балконе, и шагнул в темноту следующего коридора. Ему больше не нужно было одобрение отца. И ему не нужно было прощение Поттера. Ему нужна была только она. Слабый, едва уловимый запах пробился сквозь затхлость замка. Сердце, бившееся в груди как ржавый хронометр, внезапно ускорило ритм. Спазмы в мышцах на секунду отступили. Драко поднял голову. Впереди, прямо посреди глухой каменной стены, возникла дверь. Старая, деревянная, с облупившейся краской и медной ручкой. Из-под щели внизу пробивался мягкий, золотистый свет. И запах. Мерлин, этот запах. Разогретая на солнце древесина, оливковое масло, терпкие травы и легкий, едва уловимый аромат бадьяна. Галлюцинация вспыхнула в отмирающем мозгу с мучительной, безжалостной яркостью. Он помнил всё до секунды. Помнил, как перенес её туда, истекающую кровью. Как она лежала в бреду, бледная, как смерть, и очнулась только на третий день. Он тогда сидел на полу у её кровати, боясь даже дышать, боясь, что она рассыплется пеплом. А на четвертый день она уже упрямо сидела за грубым деревянным столом, кутаясь в его мантию, и дрожащими, исцарапанными пальцами чертила на пергаменте схемы обхода егерских патрулей. Солнце путалось в её кудрях, и в то утро, глядя на её упрямо сжатые губы, он впервые понял, что готов выпотрошить и собственную душу, лишь бы прикоснуться к ней. Она там. Боль исчезла, стертая первобытной, лихорадочной потребностью. Драко поплёлся вперед, цепляясь непослушными пальцами за стыки каменных плит, оставляя за собой на стене темный, влажный след. — Грейнджер, — сорванным шепотом позвал он, дотягиваясь до тяжелой медной ручки окровавленными, дрожащими пальцами. Металл подался с тихим, жалобным скрипом. Драко шагнул вперед и оказался в залитой солнцем комнате. Мансарда в Тоскане. Их первое укрытие, самое начало, когда война еще казалась временной трудностью, а не концом света. Тоска скрутила внутренности так резко, что Драко полузадушенно заскулил сквозь стиснутые зубы. Она стояла у открытого окна, подставив лицо солнечным лучам. Её каштановые кудри разметались по плечам, падая на светлую, легкую ткань рубашки. — Гермиона... — его голос прозвучал как хрип раненого животного. Она обернулась. В её янтарных глазах светилась абсолютная, спокойная нежность. Она улыбнулась ему, протягивая руки, приглашая в свои объятия, предлагая спрятаться от всего мира на ее ключицах. Так, как улыбалась только ему одному, в те украденные часы, когда они могли притворяться обычными людьми. Она протянула к нему руки и шагнула навстречу. Её дыхание. Оно было не впереди, но повсюду. Оно оседало на его замерзшей коже. Я здесь, — шепнула прямо ему в ухо. Драко дернулся, не смея оторвать глаз. Ему почудилось касание — невесомое, почти призрачное скольжение тонких пальцев по его грязным, слипшимся от крови волосам, — хотя до неё были ещё метры. Я так соскучился. Эта мысль билась в черепе, заглушая инстинкт самосохранения, заглушая боль отказавших органов. Он был сломанной, перегоревшей системой. Искореженной машиной, у которой осталась лишь одна, базовая директива — ползти на источник тепла. Щемящая, невыносимая нежность разорвала грудную клетку. Он бросился к ней, падая на колени, протягивая руки, чтобы схватить, прижать, зарыться лицом в эти непослушные кудри. Я нашел тебя. Я успел. Он почти ощущал теплую, живую плоть и подался вперед, чтобы зарыться лицом в её живот, чтобы вдохнуть этот запах, чтобы наконец-то остановить этот бесконечный бег. Но его пальцы прошли насквозь. Сжались, поймав лишь сквозняк. Улыбка Гермионы дрогнула. В следующее мгновение её фигура распалась, осыпаясь сквозь его окровавленные пальцы серой, безжизненной дымкой. Драко рухнул грудью на голый каменный пол пустого коридора. Воздух резко остыл, покрыв кожу мурашками. Золотистое солнце Тосканы сменилось свинцовой, промозглой серостью. Запах оливкового масла скис, превратившись в запах сырости и плесени. Драко вскинул голову. Мансарда гнила прямо на глазах. Деревянные балки чернели и осыпались трухой. Окно исчезло, сменяясь глухой, покрытой инеем кирпичной кладкой. Париж. Их вторая конспиративная квартира. Ноябрь. Месяц, когда Орден понес первые критические потери. Рубашка на Гермионе, сидящей на ветхой кровати, посерела, превратившись в изодранный, грязный свитер. Её улыбка сползла с лица, словно воск под огнем. Нежность в карих глазах сменилась первобытным, животным ужасом. Она смотрела на него сверху вниз, вжимаясь лопатками в ледяную стену, и её трясло. Она смотрела на его руки. На черные, пульсирующие вены. На свежую кровь, покрывающую его костяшки. — Нет... — прошептала она, и в этом звуке было столько отчаяния, что Драко показалось, будто ему в грудь вбили кол. Я пугаю тебя. Это была та самая ночь, когда он вернулся после облавы, не успев смыть с себя следы пыточных проклятий, и она впервые увидела, в кого он превратился. Увидела монстра, скрывающегося за лицом мальчика, которого она любила. Но надежда — это паразит. Она выгрызала его изнутри, заставляя подниматься снова и снова. — Грейнджер, — хрипнул Драко, попытавшись подняться. Мышцы не слушались. Он потянулся к ней левой рукой. — Это я. Пожалуйста... Его пальцы коснулись её щеки, пытаясь успокоить, пытаясь удержать этот ускользающий мираж. На бледной, чистой коже Гермионы остался черный, маслянистый след. Смесь его собственной испорченной магии, грязи и запекшейся чужой крови. Он испачкал её. Он принес свою гниль в её чистый мир и оставил клеймо на её лице. Она закричала. Это был крик первобытного, животного ужаса. Крик жертвы, зажатой в углу монстром. Она вскочила, отталкивая его с такой силой, что он пошатнулся, и бросилась прочь, растворяясь во мраке коридора. Осознание ударило его под дых. Драко отдернул руку, словно обжегшись. Его желудок скрутило жесточайшим спазмом. Он согнулся пополам, упираясь ладонями в гниющий пол, и его вырвало желчью и кровью прямо под ноги. Отвращение к самому себе было настолько сильным, что он физически не мог дышать. Он — зараза. Он — чума. Любое его прикосновение несет смерть. Он осел на пол, привалившись к стене. Я сам стал тьмой. Я принес эту тьму к тебе. Его разум трещал по швам. Это место методично, хирургически точно вырезало из него все причины двигаться дальше. Зачем идти к ней, если его прикосновения несут только яд? Зачем ломать барьеры, если он давно перестал быть человеком, которого она когда-то впустила в свое сердце? Драко закрыл глаза. Холодный камень убаюкивал. Может быть, если он просто останется здесь, это закончится? Больше никаких допросов. Никаких егерей. Никакого страха за неё. Просто тишина. Ледяной сквозняк мазнул по щеке. В тишине раздался тихий, влажный звук. Кап... Кап... Драко издал звук, похожий на скулеж раненого пса, и зажмурился от боли. Когда он, тяжело дыша, вытирая губы тыльной стороной ладони, заставил себя поднять голову, комната снова изменилась. Пол под руками перестал быть деревом. Это был старый, выцветший ковер. Квартира в Ноттингеме. Разнесенная в щепки мебель вокруг. Гермиона больше не стояла у стены. Она лежала на спине, прямо перед ним. Её кудри намертво слиплись от темной, густой крови. Глубокая, рваная рана на шее пульсировала, выплескивая на ковер последние толчки жизни. Багровый ореол под её головой стремительно расширялся, пропитывая ворс. Инстинкт, выкованный годами войны, заставил его тело дернуться вперед раньше, чем мозг успел обработать картинку. — Нет. Нет, нет, нет, — забормотал Драко, срываясь на истеричный шепот. Кошмар не давал ему даже секунды на передышку. Декорации схлопывались одна за другой, затягивая его в воронку абсолютного безумия. Он бросился к ней, скользя коленями по луже крови. Его ледяные пальцы судорожно зажали её рану на шее. Горячая кровь струилась сквозь его пальцы. Она была настоящей. Липкой. Запах железа заполнил легкие, вытесняя остатки кислорода. — Смотри на меня! — заорал он, его голос сорвался на болезненный визг, эхом отразившись от разбитых стен. — Грейнджер, не смей! Её карие глаза смотрели сквозь него. Стеклянные. Пустые. — Забирай! — заорал он в пустоту комнаты, срывая голос, умоляя то ли это искорёженное пространство, то ли смерть, то ли всех богов, которых не существовало. — Меня забирай! Ее оставь! Грудь Гермионы судорожно дернулась в последний раз и замерла. Драко подавился собственным криком. Он прижал её обмякшее, тяжелеющее тело к себе, раскачиваясь на полу, зарываясь лицом в пропитанные кровью волосы. Крик разорвал его голосовые связки, но звука не было. Боль была такой всепоглощающей, такой абсолютной, что она стерла границы его личности. Он умер вместе с ней в эту секунду. Механизм, на котором он держался годы, разлетелся вдребезги, оставив лишь окровавленные шестеренки. Изнанка не просто пытала его. Она показывала ему неизбежное будущее. Итог его пути. Тело Гермионы в его руках потеряло вес, растворившись в воздухе. Кровь на ковре, на его руках, на его мантии испарилась, словно ее никогда не было. Запах железа и пыли исчез. Драко упал на спину, слыша только слабое биение собственного сердца. А затем комната просто исчезла. Вокруг не было ничего. Ни каменных стен Хогвартса, ни желтого коридора, ни разрушенного Ноттингема. Абсолютный, стерильный, звенящий вакуум. Чернота, не имеющая ни дна, ни краев. Температура исчезла — ему не было ни холодно, ни жарко. Звуки пропали — он не слышал даже биения собственного сердца и свиста дыхания в легких. Смерть. Вот как она выглядит. Не суд, не Ад, не перерождение. Просто выключение рубильника. Он закрыл глаза, хотя в этой темноте в этом не было никакого смысла. Он перестал сопротивляться. Иллюзии выжгли в нем всё. Внутри не осталось ни гнева, чтобы бороться, ни страха, чтобы бежать, ни надежды, чтобы за неё цепляться. Только пустая, безразличная оболочка, парящая в нигде. Его сознание начало медленно растворяться в этой тишине, готовое слиться с небытием. Он просто ждал, когда его остановившееся дыхание потянет за собой остановку сердца. Драко сделал последний, поверхностный вдох, готовясь отпустить всё. И в эту абсолютную, глухую, совершенную тишину ударил пульс. Тук. Это не был звук. Это был взрыв сверхновой прямо под его ребрами. Галеон, спрятанный во внутреннем кармане мантии у самого сердца, не просто нагрелся. Он раскалился добела, словно кусок металла, извлеченный из эпицентра адского пламени. Ожог был настолько резким, настолько сокрушительным, что Драко судорожно выгнулся в пустоте, беззвучно распахнув рот в немом крике. Тук. Тук. Тук. Ритм. Быстрый, отчаянный, упрямый. Он пробивался сквозь плотную ткань мантии, вплавляясь в кожу, выжигая контуры рун на его груди. Этот пульс разрывал вакуум на куски. Изнанка могла подделать всё. Она могла создать лица друзей, презрение отца, усталость врага. Она могла свести его с ума, заставить захлебнуться кровью иллюзий и поверить в собственную чудовищность. Она могла смоделировать смерть. Но Изнанка не могла создать жизнь. Она не могла сымитировать это обжигающее, упрямое сердцебиение, которое билось на другом конце их разорванного мира, отказываясь сдаваться. Она жива. Она там. Она держит эту проклятую дверь открытой и ждет его. Агония от ожога прошила нервную систему, срабатывая как удар дефибриллятора. Боль была ослепительной, невыносимой, но она была настоящей. Она возвращала ему тело. Она возвращала ему волю. Стерильный вакуум вокруг пошел трещинами, осыпаясь осколками черного хрусталя. Драко заскрипел зубами, переворачиваясь, цепляясь непослушными, немеющими пальцами за невидимую опору. Мышцы кричали от перенапряжения, когда он, питаемый лишь чистой, первобытной яростью и этим выжигающим клеймом на груди, заставил себя сначала встать на колени, а затем медленно, мучительно выпрямиться. Боль концентрировала. Боль была его компасом в этом распадающемся лабиринте. Она была его единственной реальностью. Единственной, что имела значение. И если для того, чтобы дойти до неё, ему придется вырвать свое сердце и оставить его здесь, в этой темноте — он сделает это. Драко вскинул окровавленное, перекошенное от боли лицо, глядя во мрак, который снова начинал приобретать очертания. — Я иду, — прохрипел он, и его голос, сорванный, страшный, разрезал тишину, как лезвие. — Я иду к тебе. И, волоча ногу, сливаясь с расступающейся тьмой, он сделал следующий шаг.