Я так соскучился

Тьма больше не была пустой. Она приобрела плотность, превратившись в вязкую, удушающую смолу, которая сопротивлялась каждому его движению. Драко не шел — он продирался сквозь неё, ведомый исключительно одним-единственным эпицентром боли. Ожог на груди, там, где раскаленный галеон вплавился в кожу, пульсировал с такой свирепой, ритмичной яростью, что этот стук заменял ему собственное сердцебиение. Тук. Еще шаг. Тук. Не смей останавливаться. Его выжженная нервная система вопила о пощаде. Мышцы ног сводило судорогой, пальцы рук скрючились, напоминая птичьи когти. Каждый вдох давался с хрипящим, влажным свистом. Но он продолжал тащить свое изломанное тело вперед, вслепую, во мрак, потому что там, на другом конце этой агонии, была она. Внезапно пространство перед ним изменилось. Тьма перестала быть бесконечной. Она уперлась в невидимую, но осязаемую преграду — плотную, вибрирующую мембрану, сквозь которую пробивался глухой, искаженный гул. Драко остановился, тяжело опираясь руками о пустоту, которая вдруг обрела сопротивление. Поверхность под его ладонями мелко дрожала. Дверь. Он дошел. Но Изнанка не собиралась отпускать его просто так. Пространство позади него завыло, сжимаясь, стягиваясь вокруг его лодыжек ледяными, мертвыми тисками. Оно тянуло его назад, в желтые коридоры, в пустые классы Хогвартса, к призракам и чувству абсолютной, разлагающей вины. — Нет, — прохрипел Драко, выплевывая сгусток крови. — Хрен вам. Он вскинул руки, впиваясь окоченевшими, перепачканными пальцами прямо в невидимую мембрану. Магии больше не было. Палочка, зажатая в рукаве, была бесполезным куском дерева. У него осталась только чистая, первобытная, эгоистичная ярость. Он сжал пальцы в кулаки, чувствуя, как невидимая ткань реальности натягивается под ними, и рванул на себя. Раздался оглушительный, тошнотворный треск, похожий на звук разрываемой заживо плоти. Боль в позвоночнике вспыхнула электрическим разрядом — казалось, он ломает собственные кости, чтобы пробить эту стену. Из разорванной щели в лицо ударил резкий, ледяной сквозняк. Запах грозы. Запах ржавчины. Запах сырости. Драко выдохнул — сорванно, беззвучно, вкладывая в этот рывок последние крупицы своей физической оболочки, и шагнул в образовавшийся разлом. И гравитация обрушилась на него с жестокостью падающего монолита. Переход не был плавным. Изнанка буквально выплюнула его, как чужеродное тело, но вместо твердого пола он с размаху влетел в глухую, пульсирующую стену. Внешние сигнальные чары. Защитная магия, настроенная на уничтожение любого несанкционированного вторженца, взорвалась тысячей раскаленных игл. Чары распороли его левое плечо сквозь мантию, обжигая кожу чистым кислородом, разъедающим плоть, как кислота. Удар выбил из легких остатки кислорода. Он прокатился по грязному полу, больно ударившись плечом обо что-то металлическое, и замер, судорожно глотая ртом пыльный, горький воздух. Реальность ударила по перегруженным рецепторам. В ушах всё еще стоял фантомный треск зеленой вспышки. Заклинание Макнейра разбилось о закрывающуюся воронку там, в лондонском переулке, но Изнанка сожрала этот визуальный след, впечатав кислотно-зеленый свет на изнанку его век, заставляя всю дорогу верить, что смерть дышит ему в затылок. Под его щекой был растрескавшийся кафель. В нос забивался стойкий, въевшийся в стены запах машинного масла, влажной плесени и креозота. Заброшенная станция лондонского метро. Глубокое подземелье, куда не доставал свет луны. Драко попытался пошевелиться, но тело отказало. Мышцы превратились в мертвый свинец. Единственное, что он мог — это лежать на боку, прижимаясь кровоточащим лицом к грязной плитке, и вслушиваться. Где-то далеко наверху, сквозь десятки метров бетона и земли, завывали сирены. Этот звук Драко знал слишком хорошо. Протяжный, механический вой, от которого стыла кровь в жилах. Оповещение Пожирателей Смерти. Тревога высшего уровня. Время догнало его. Пока он брел по выжженным коридорам своего подсознания, в реальном Лондоне Макнейр уже поднял тревогу. Они нашли брошенную смену. Они увидели остаточный след извращенной магии, вспоровшей пространственный барьер. Легенда идеального солдата, которую он выстраивал по крупицам годы, превратилась в пепел всего за несколько минут. Долохов уже поднял егерей. Прямо сейчас десятки поисковых отрядов прочесывают сектора, ломая щиты, выжигая улицы в поисках дезертира. Я привел их за собой. Мысль резанула по сознанию, но тут же утонула в другом ощущении. Воздух на станции был густым от магии. Это не была тяжелая, свинцовая, некротическая грязь барьеров Волдеморта. Это была магия, от которой по коже бежали мурашки — напряженная до предела, звенящая, как натянутая струна. Слои защитных чар, наложенных в спешке, отчаянно, на пределе сил. И сквозь этот озоновый треск чар пробивался он. Запах сухой корицы. — Стой. Не двигайся. Голос отразился от сводчатого потолка заброшенной станции. Хриплый. Сорванный. Дрожащий от напряжения. Голос, который он слышал в своих кошмарах каждую из этих семидесяти восьми ночей. Сердце Драко, которое только что едва билось, совершило болезненный кувырок, ударившись о ребра. Он с трудом, стискивая зубы до скрипа, оперся на дрожащие предплечья и медленно поднял голову. Всего в пяти шагах от него, выступая из густой тени старой колонны, стояла Гермиона Грейнджер. Драко перестал дышать. Он впитывал её образ, каждую деталь, отказываясь верить своим глазам. Это не была иллюзия. Изнанка не умела рисовать такую пугающую, изломанную правду. Она была одета в тяжелые, армейские ботинки и потертые джинсы. Поверх грязной водолазки висела кобура с запасной палочкой и зельями. Под её глазами залегли такие глубокие, черные тени, что издалека казалось, будто у неё провалены глазницы. Кожа приобрела сероватый, болезненный оттенок. Каштановые кудри, когда-то непослушные и мягкие, теперь были туго стянуты на затылке, перепачканы бетонной крошкой и чем-то темным. Она стояла перед ним — истощенная, балансирующая на грани физического коллапса, удерживающая многослойные щиты над целой станцией метро на чистом упрямстве. Драко смотрел в её дикие, параноидальные глаза, и страшное осознание прошило его насквозь. В них не было радости. В них была абсолютная, звериная паранойя. Она смотрела на него так, как смотрят на монстра, выбравшегося из преисподней. Эта война превратила их в кривые зеркала друг друга. Он — выпотрошенный монстр в изодранной мантии Пожирателя, покрытый чужой кровью. Она — выжженный, безжалостный солдат Ордена с трясущимися руками. Смотря на неё, он всё чаще узнавал в ней себя: ту же первобытную тьму, ту же беспощадность и ту же мертвую усталость от необходимости выживать. И сейчас она целилась ему прямо между глаз. Конец виноградной палочки в её руках мелко, неконтролируемо дрожал. На кончике древка уже концентрировалась ядовито-зеленая искра убивающего проклятия. Драко заставил себя посмотреть на себя её глазами. Черная мантия Пожирателя Смерти изодрана в клочья. Лицо покрыто багровыми разводами собственной крови. Глаза красные от лопнувших капилляров. А его руки... Его руки были покрыты маслянистой, черной жижей оскверненной магии, которая въелась в кожу, словно смола. Идеальная приманка. Идеальная иллюзия, созданная Пожирателями под Оборотным. Для неё он выглядел как смерть. Как ловушка. Иллюзия, созданная Долоховым, чтобы заставить ее снять последние барьеры. — Грейнджер... — хрипло выдохнул Драко. Голос был чужим, похожим на скрежет ржавого металла. — Заткнись! — рявкнула она, и этот звук эхом разнесся по туннелю. Она сделала шаг назад, глубже в тень, крепче перехватывая палочку двумя руками. — Не смей ничего говорить, пока я не спрошу. Драко медленно, демонстрируя пустые ладони, опустился с предплечий обратно на холодный кафель. Он не мог встать, даже если бы от этого зависела его жизнь. Он просто лежал у её ног, тяжело дыша, глядя на нее снизу вверх. Наверху, над толщей земли, сирены взвыли на новой, более высокой ноте. Вибрация передалась по перекрытиям, осыпав с потолка мелкую бетонную пыль. Времени не было. — Кто предал нас в Эдинбурге? — её голос лязгнул сталью. Это не был стандартный вопрос из протокола Ордена. Это был допрос. Драко прикрыл глаза. Эдинбург. Октябрь прошлого года. Операция по эвакуации маглорожденных, которая обернулась бойней. Три гребаных года он выстраивал свою легенду, три года он ежедневно глотал грязь и лгал в лицо Темному Лорду, чтобы Орден получал крохи шансов на выживание. Драко передал Ордену координаты отхода, но патруль егерей прибыл на место на сорок минут раньше. Орден искал крота в своих рядах месяцами, подозревая каждого. А все эти годы шпионажа имели для него смысл только до тех пор, пока семьдесят восемь дней назад не разорвались их руки. Драко открыл глаза и посмотрел прямо в дуло её палочки. — Никто, — тихо, но отчетливо произнес он, и с каждым словом изо рта на подбородок стекала капля крови. — Никакого крота не было. Макнейр изменил график патрулирования в последнюю секунду. Я не успел предупредить. Гермиона судорожно сглотнула. Искра на конце палочки мигнула, но не погасла. — Если ты не успел... почему ты не попытался их остановить? Ты был в том патруле. Это был удар под дых. Изнанка пытала его иллюзиями, но реальность била больнее. — Потому что тогда они бы убили меня, — его голос был абсолютно ровным, без единой ноты раскаяния. Холодный, расчетливый факт. Эгоизм серой морали в чистом виде. — Если бы я раскрылся, я бы сдох вместе с ними в том переулке. И тогда я не смог бы вернуться к тебе. Он видел, как дернулось её горло. Как расширились зрачки, поглощая радужку. Она знала этот ответ. Она ненавидела этот ответ. И именно поэтому ни один оборотень, ни один Пожиратель под оборотным зельем не смог бы его повторить. Пожиратели думали, что Орден — это герои. Они бы придумали красивую ложь. А Драко всегда приносил ей только уродливую правду. Но она не опустила палочку. Паранойя выжгла в ней доверие к миру. Ей нужно было ударить еще глубже. В самое больное место. — Какая... — ее голос дрогнул, сорвавшись на болезненный шепот. Она шагнула ближе, нависая над ним. — Какая была последняя ложь, которую ты мне сказал? Драко замер. Семьдесят восемь дней назад. Комната с продавленными половицами на окраине Шеффилда. Сигнальные чары звенят, разрывая тишину. Он встает с пола, надевает маску ублюдка, застегивает мантию. Она хватает его за запястье, её пальцы холодные и дрожат. «Малфой, не смей. Там облава. Они убьют тебя». — Я посмотрел на тебя... — Драко почувствовал, как горло сжимает сухой спазм. В глазах начало щипать, но он заставил себя не моргать. — Я отцепил твои пальцы от своего рукава. И сказал, что вернусь живым. Это была ложь. Потому что каждый раз, выходя за порог, он знал, что шансы выжить стремятся к нулю. Он знал, что оставляет её гнить в неведении. Он обещал ей то, что от него не зависело. Тишина, повисшая после его слов, была плотнее бетона. Драко смотрел на её лицо. На губы, искусанные в кровь. На шрам от проклятия, пересекающий левую скулу. Он принес ей столько боли. Он стал тем самым чудовищем, которым его воспитывали. — Это я, Грейнджер, — прошептал он, и его голос окончательно сломался. — Это я. И я больше не могу. Он обессиленно уронил голову на холодный кафель, подставляя затылок под удар. Если она все еще сомневается, если она сейчас произнесет Аваду — пусть. Он дошел до неё. Этого достаточно. Но зеленой вспышки не последовало. Вместо этого воздух вокруг сжался, и в его расколотый, окровавленный разум без предупреждения, словно удар кувалдой, ворвался невербальный Легилиментс. Гермиона ударила его ментально, игнорируя любые щиты. Их разумы столкнулись с оглушительным хрустом. Она искала не воспоминания. Она нырнула прямо в его сенсорную память. Забирай всего меня. Разорви. Я не зря учил тебя этому. Гермиона задохнулась, когда на неё обрушилась фантомная вонь паленого мяса и разлагающейся гнили. Она физически почувствовала, как его вены горят от искаженной магии, как разрывает легкие. Она увидела лужу своей собственной крови на ковре в Ноттингеме его глазами. А затем её наотмашь ударил ожог. Прямо над ребрами, выжигающий контуры галеона. Абсолютная, темная, первобытная боль человека, который выпотрошил себя до состояния пустой оболочки только ради того, чтобы заставить этот пульс звучать. Связь оборвалась так же резко, как и началась. Раздался стук. Дерево ударилось о плитку. Виноградная палочка покатилась по грязному полу. А в следующую секунду на него обрушилась она. Гермиона упала на колени прямо в лужу грязной воды и его собственной крови. Звериная паранойя в её глазах сменилась чистой болью. Ее руки, грубые, в шрамах, вцепились в его изодранную мантию, с силой переворачивая его на спину. Он судорожно выдохнул, когда её пальцы впились в его лицо. Она не обращала внимания на грязь, пачкающую её кожу. Она судорожно, лихорадочно ощупывала его скулы, лоб, губы, словно слепая, читающая шрифт Брайля. Её большие пальцы стирали кровь с его щек, размазывая её по вискам, убеждаясь, что он здесь. Что он материален. — Драко... Драко... Драко... — шептала она, и в этом заевшем рефрене было столько чистого, неконтролируемого отчаяния, что это пугало. Он распахнул глаза. Её лицо было всего в дюйме от его. Инстинкт, выжженный в нем войной, требовал защищаться, держать дистанцию. Но здесь не было войны. Здесь была только эта сумасшедшая, изломанная девчонка. Драко вскинул руки, игнорируя боль в порванных мышцах, и вцепился в её свитер. Он рванул её на себя с такой силой, что они сцепились в единый, беспорядочный клубок на ледяном полу. Это не было похоже на объятия из магловских фильмов. Это было столкновение. Они ударялись друг о друга коленями, локтями, цеплялись пальцами за одежду так, словно боялись, что гравитация исчезнет и их раскидает в открытый космос. Он уткнулся носом в изгиб её шеи. Волосы щекотали лицо, запах её кожи забивал рецепторы, вытесняя вонь Изнанки, запах смерти и крови. — Забирай, — выдохнул он прямо в её ключицу. Его затрясло. Крупная, неконтролируемая дрожь била все его тело. Адреналин отступал, оставляя после себя зияющую пустоту, которую теперь заполняла она. — Забирай меня. Гермиона издала звук, средний между всхлипом и стоном раненого зверя. Её руки скользнули под его изодранную мантию, обхватывая его за спину, прижимая его к себе так сильно, что ему стало трудно дышать. Но он и не хотел дышать ничем, кроме неё. Она гладила его по перепачканным волосам, по лопаткам, по напряженной шее. Её пальцы нащупали сквозь ткань рубашки тот самый свежий, страшный ожог в виде контуров галеона над его сердцем. Она замерла на секунду, осознав, какую физическую цену он заплатил за то, чтобы пробить барьер. И прижалась к этому месту губами, целуя сквозь грязную ткань, принимая каждую каплю его боли как свою собственную. В этот момент фасад, который Драко удерживал все эти месяцы, рухнул окончательно и бесповоротно. Он не плакал — в его обезвоженном теле просто не осталось жидкости для слез. Но его грудная клетка ходила ходуном от сорванных, судорожных вздохов. Он вжимался в неё, пряча лицо в ее шее, позволяя себе быть слабым. Позволяя себе быть сломанным. — Я так соскучился, — прошептал он, и эти три слова, наконец-то произнесенные вслух, разрушили последний слой того мертвого льда, за которым он прятался. Гермиона ничего не ответила. Она лишь крепче переплела свои пальцы с его, позволяя его крови смешиваться с её собственной. В этом проклятом, изуродованном мире не было ничего чище этого момента. Она приняла его монстра. Она впустила его тьму. Где-то наверху продолжали выть сирены. Долохов, вероятно, уже отдал приказ взламывать внешние щиты над станцией. Магический фон вокруг них вибрировал от напряжения. Искаженный мир требовал своей дани. Но здесь, на холодном кафеле платформы Пикадилли, время остановилось. Драко чувствовал, как её рука мягко, но настойчиво гладит его по затылку. Это монотонное, успокаивающее движение действовало как сильнейший наркотик. Мышцы, годами сведенные судорогой паранойи, начали расслабляться. Его сознание мутилось. Истощение, магическое и физическое, брало свое. Сквозь надвигающуюся темноту обморока он почувствовал, как Гермиона свободной рукой нащупала свою палочку. Он не открыл глаз, но ощутил, как вокруг них начал расти новый, плотный купол защитных чар. Она вплетала свою магию в воздух, баррикадируя их от остального мира, создавая крошечный, герметичный пузырь безопасности прямо посреди ада. В каждом резком взмахе её руки, в каждом хлестком, беззвучном заклинании не было тактики или холодного расчета. Каждая искра её магии, баррикадирующая их от воющих наверху сирен, буквально кричала пространству: я никогда и никому тебя не отдам. — Спи, — её теплые губы коснулись его виска. Голос был тихим, но в нем звучала абсолютная, стальная непреклонность. Непреклонность женщины, которая скорее сожжет этот город дотла, чем позволит кому-то снова прикоснуться к нему. — Я держу тебя. Я никуда не уйду. Драко сделал последний, глубокий вдох, заполняя легкие её запахом. Пальцы левой руки намертво вцепились в ткань её свитера. И он позволил себе провалиться во тьму. *** Боль пришла не сразу. Сначала появилось ощущение сухости во рту — такой сильной, будто он жевал песок. За ним вернулось обоняние. Никакого утреннего спокойствия. В воздухе стояла тошнотворная вонь железа, скисшей крови, дешевого магловского антисептика и жженой плоти. Драко с трудом разлепил веки. Тусклый свет керосиновой лампы выхватывал из мрака куски комнаты. Он лежал на скрипучей армейской койке, укрытый тяжелым шерстяным одеялом. Станция метро. Подсобное помещение, судя по облупившейся зеленой краске на стенах и рядам пыльных стеллажей. Он попытался пошевелиться, и тело отозвалось тупой, но терпимой болью. Нервная система больше не горела. Его торс был туго перебинтован, а под повязкой, прямо над сердцем, кожу приятно холодила мазь с бадьяном. Он чувствовал, как кожу стягивают грубые, неровные стежки кетгута. У Гермионы не было ни капли свободной магии, чтобы залечить его раны; всё уходило на удержание щитов над станцией. Она зашивала его разорванные пространством сосуды и мышцы вручную, орудуя обычной иглой, пока он был в отключке. Он скосил глаза на свое левое предплечье и стиснул зубы. Вены на предплечьях приобрели нормальный, синеватый оттенок. Тёмная Метка не исчезла. Изнанка не даровала чудесного очищения. Когда он пробивал барьер, он пропустил извращенную магию прямо через свою левую руку, выжигая метку до состояния мертвого пепла. Черные контуры черепа и змеи расплылись, смешавшись с бугристым, гноящимся химическим ожогом, обнажающим воспаленные ткани почти до кости. Связь с Волдемортом оборвалась по одной простой, жестокой причине: рука, на которой стояло клеймо, теперь была почти мертва, отсечена от его искалеченной нервной системы. За этот побег он заплатил собственной плотью. Он дезертир. Предатель крови. Мишень номер один для всего режима. У него не было агентурной сети, не было палочки, не было плана на завтрашний день. Но впервые за несколько лет ему было плевать. Тихий скрип заставил его повернуть голову. Дверь в подсобку приоткрылась, и внутрь шагнула Гермиона. На ней был всё тот же огромный, колючий свитер. Её руки по самый локоть были покрыты толстым, засохшим слоем его собственной крови. Она не спала. Она провела эти часы на коленях, лихорадочно штопая его разорванные пространством сосуды и выжигая заразу из его вен, пока наверху выли сирены. Она остановилась, увидев, что он открыл глаза. На долю секунды на её лице отразился тот самый страх — страх, что это всё-таки иллюзия. Но затем она облегченно выдохнула, и её плечи опустились. Гермиона подошла к койке, поправила инструменты на деревянном ящике и села на край матраса. Пружины скрипнули под её весом. Драко смотрел на неё. Без черной мантии, без необходимости контролировать микромимику, без паранойи. Он просто смотрел на девушку, ради которой перерезал горло собственной судьбе. На эту маленькую, изломанную войной женщину, чьи окровавленные руки только что вытащили его с того света. У них не было агентурной сети, не было плана, не было надежды на счастливую старость в уютном доме. Впереди был только бег, грязь и кровь. — Щиты продержатся еще часа четыре, — её голос был сухим, как наждачная бумага. Лишенный эмоций. Голос человека, который констатирует время до казни. — Они уже прочесывают верхнюю ветку. Я слышала вибрацию от взрывных проклятий в туннелях. Вскоре нам нужно будет уходить. Драко медленно, превозмогая пульсирующую боль в мышцах, свесил здоровую руку с края койки. Он нащупал её пальцы, покрытые коркой его засохшей крови, и крепко, до хруста, переплел их со своими. Драко смотрел в её изможденное лицо не с мольбой или трепетом. Его собственное тело было бесполезным куском изрезанного, зашитого наживую мяса. Он не мог не то что держать палочку — он едва мог сжать её пальцы. Если егеря прорвут купол прямо сейчас, он даже не сможет встать с этой койки. Но в его покрасневших, воспаленных глазах стыла пугающая, животная одержимость монстра, который наконец-то обрел единственную вещь, ради которой стоило цепляться за жизнь. — Пусть спускаются, — тихо, со срывающимся на свист хрипом произнес он. У него не было сил на громкий голос. Его рука мелко и жалко дрожала от истощения. Но в этом шепоте лязгнула кристальная, безумная искренность. Приговор для каждого, кто посмеет встать на их пути. — Я перегрызу глотку любому, кто подойдет к этой двери. Это не было обещанием героя. Это был оскал загнанного, искалеченного зверя, у которого не осталось магии, но осталась она. И в этом изуродованном мире им обоим этого было достаточно. Гермиона слабо улыбнулась — впервые за семьдесят восемь дней. Она наклонилась, осторожно, чтобы не задеть его раны, прижалась лбом к его виску и закрыла глаза. Наверху, за бетонными сводами станции, Лондон продолжал гнить заживо. Война не закончилась. Егеря продолжали патрулировать улицы, антиаппарационные купола всё так же давили на город тяжелым свинцом. Им придется бежать. Придется прятаться, драться, выживать в мире, где для них не осталось безопасного места. Но сейчас, в этой пыльной подсобке, слушая ее ровное дыхание, Драко знал, что они справятся. Ведь он вернул свой якорь.